Глава 3. Stabat Mater

Воздух в ризнице был густым от воска и старых книг. Лотти лежала на дубовом столе, её бёдра придавлены массивным Евангелием в кожаном переплёте. Позолоченные уголки книги впивались в кожу, оставляя красные отметины, похожие на стигматы. Единственная свеча бросала дрожащие тени на фреску Страшного суда над ними, где грешники корчились в вечном огне. Антонио медленно выливал масло для помазания из серебряного сосуда. Тёплая жидкость растекалась по её животу золотистыми ручейками, проникая в пупок, стекая по бокам к столу. — Ты — моя живая ересь, — прошептал он, наклоняясь. Его язык скользнул по маслу, вырисовывая крест вокруг её пупка. Лотти вздрогнула — его губы были горячими, но дыхание холодным, как мрамор исповедальни. Его пальцы раздвинули её ягодицы. Чётки из чёрного дерева, которые она видела в его руках каждое воскресенье, теперь скользили между её щёк. — Ave Maria… — Первая бусина вошла в неё, заставив Лотти вцепиться в края стола. Серебряное распятие на конце чёток ударилось о её промежность, холодное как вода в купели. — Gratia plena… — Вторая бусина проникла глубже. Она чувствовала, как её тело сопротивляется, затем сдаётся, принимая шершавую бусину. — Как думаешь, — его губы коснулись её уха, а зубы слегка сжали мочку, — что сказал бы наш святой Фома Аквинский, увидев твою алчность? Лотти закусила губу, чувствуя, как следующая бусина растягивает её. — Что это… Ах!.. — её голос сорвался, когда Антонио дёрнул нить, — частный случай… благодати. Он рассмеялся — низко, как орган в пустом храме, — и потянулся к полке. Его пальцы, вымазанные в миро и её соках, скользнули по корешкам книг, остановившись на потрёпанном томе. "Исповедь" Августина упала на её грудь, раскрывшись на странице с детскими каракулями на полях. Лотти узнала свой почерк — неуверенные буквы, написанные три года назад: "Если благодать даётся даром — почему за неё надо платить болью?" — Ты специально оставлял мне эту книгу? — её голос дрожал не только от физического воздействия. Он не ответил, лишь провёл языком по странице, смешивая чернила с маслом на её коже. — Ты всегда задавала не те вопросы, дитя моё. Но я научу тебя правильным. Лотти выгнула спину, когда очередная бусина чёток вошла глубже. Её пальцы вцепились в страницы Августина, оставляя на пергаменте влажные отпечатки. Внезапно её сознание поплыло, и перед глазами всплыли обрывки прошлого… Семь лет. Первая исповедь. Её детские ладони, липкие от страха, сжимали краешек скамьи. Антонио наклонился так близко, что она различала каждую морщинку вокруг его губ. — Грех сладок, дитя, — прошептал он, и его палец, пахнущий ладаном и чем-то ещё — тёплым, мужским, — стёр её слезу, задержавшись на губе. — Но я слаще. Двенадцать лет. После причастия. Она нашла в церковной библиотеке “Исповедь” с его пометками. На полях фразы “Господи, даруй мне целомудрие… но не сейчас” его рукой было выведено: "Лучше бы он не отрекался от своей любовницы". Внизу страницы — пятно, похожее на высохшую каплю вина… или чего-то иного. Четырнадцать. Тёмный угол библиотеки. "Молот ведьм" в её дрожащих руках. — Ищешь оправдание своим грехам? — Антонио выхватил книгу, но не для того, чтобы отругать. Его пальцы обхватили её запястье, прижимая ладонь к странице, где описывались пытки ведьм. — Нет, — она не отвела глаз, чувствуя, как под платьем холодеет кожа, — ищу твои. Сознание вернулось резко, как от ледяной воды. Антонио уже вынул чётки, и теперь его пальцы, скользкие от масла, медленно входили в неё. — Dominus tecum, — прошептал он, и она почувствовала, как его большой палец находит ту точку, что заставляла её забыть обо всём. Её тело вспыхнуло, как свеча перед иконой. Губы сами сложились в молитву: — Benedicta tu in mulieribus… Антонио улыбнулся — той же улыбкой, что и тогда, в её первом воспоминании. Его свободная рука потянулась к поясу. Лотти не ждала пассивно. Её зубы впились в шнурки его сутаны, развязывая их, как когда-то развязывала ленточки в своих детских косичках. — Научи меня молиться ртом, — выдохнула Лотти, и её собственный голос показался ей чужим, густым от желания. Кончик языка скользнул по пересохшим губам, подхватывая остатки миро — маслянистые, с горьковатым привкусом святости. Внизу живота пульсировало горячей волной, заставляя бёдра непроизвольно сжиматься. Она хотела этого. Боже, как хотела. Её пальцы, дрожащие не от страха, а от нетерпения, потянулись к кожаному поясу. Ногти — слегка обкусанные, с потрескавшимся лаком — зацепились за серебряную пряжку, и это неловкое движение заставило Антонио усмехнуться. — Торопишься, дитя моё? — его пальцы впились в её волосы, не помогая, а лишь усиливая давление. Лотти почувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, смачивая чулки. Она всегда представляла этот момент иначе — романтичные полутона, нежные прикосновения. Но не грубые половицы под коленями, не вонь дешёвого воска и собственного пота. И уж точно не этот животный трепет внизу живота, когда её язык наконец коснулся обнажённой плоти. — Sanctus… — его стон прозвучал как молитва, когда её губы скользнули вниз по стволу. Она экспериментировала — то слегка сжимая зубами, то позволяя языку кружить вокруг головки, как когда-то кружила в вальсе на церковном балу. Соль и медь на языке, дрожь в его бёдрах, когда она заглатывала глубже — всё это сводило с ума. Внезапно её пальцы сами потянулись между собственных ног. — Грешно отвлекаться во время молитвы, — прохрипел Антонио, но она лишь закатила глаза, продолжая. Её клитор пульсировал под пальцами в такт её движениям ртом. Это было неправильно, грязно, богохульно — и оттого в тысячу раз слаще. Она представляла, как выглядит сейчас — юбка задрана, чулки сползли, лицо в слезах и слюне. Когда волна накрыла её, Лотти вцепилась зубами в его бедро, заглушая крик. Антонио не дал ей опомниться, вонзив пальцы в волосы и вгоняя себя глубже в горло. — Прими тело Христово, — прохрипел он, и тёплая горечь хлынула ей в горло. Она глотала с жадностью неофитки, чувствуя, как капли стекают по подбородку. Когда он вынул себя, её язык автоматически потянулся лизнуть последние капли — точь-в-точь как после причастия. — Corpus Christi, — прошептала она, закатывая глаза от собственной развратности. Антонио дрожал. Впервые за вечер — она заставила его дрожать. Лотти чувствовала себя богиней, когда он вручил ей ключ. Его пальцы дрожали — она сделала это, она, маленькая Лотти из третьего ряда, заставила святого отца потерять контроль. Ключ вошёл легко — она была так мокрая, что даже холодный металл не вызвал дискомфорта. Наоборот, каждый зазубренный виток резьбы заставлял её содрогаться от нового удовольствия. — Не мойся, — приказал он, но она и не собиралась. Пусть это пятно останется — её тайное причастие, её личная евхаристия. Когда она двинулась вперёд, металл внутри её влажного лона отозвался сдавленным звоном, будто церковный колокольчик в самом интимном месте. Рыжий мальчик замер, увидев её распухшие губы, растрёпанные волосы. — Не бойся, — улыбнулась Лотти, проводя языком по губам. Она чувствовала себя богиней, демоном, святой грешницей. — Тебе понравится. Дома, лёжа в ванне, она снова ввела ключ внутрь, вспоминая каждый стон, каждый взгляд. Её пальцы скользили по пересохшим страницам “Августина”, оставляя жирные пятна. — Грех сладок, — прошептала она пустой ванной, — но я слаще. И впервые за долгое время — засмеялась.