Часть 11. Над могильной плитой

Пыльный Митрас встретил нас холодным ветром и серым небом. Город казался чужим, безликим, будто отражающим пустоту внутри. Мы с Эддо шли бок о бок, ведя рядом лошадей, слов между нами почти не было. Боль сжимала горло, не позволяя говорить. В штабе Военной полиции нас долго водили по кабинетам, проверяли бумаги, перепроверяли разрешение и письмо от Эрвина. Наконец, нас провели по узкому коридору с каменными стенами, от которых веяло сыростью. Тюремные решётки появились неожиданно, как будто их специально прятали до последнего. Мик сидел на холодной деревянной скамье, прислонившись спиной к сырой стене. Вид у него был измождённый, лицо осунувшееся, взгляд потухший. Когда он увидел нас, его глаза расширились от шока. – Тина? Эддо..? – прошептал он, будто не веря в происходящее. Мы бросились к решётке, как будто могли вырвать её и вытащить друга из этой проклятой камеры. – Мик! – голос сорвался, и слёзы хлынули по щекам, но я не могла их остановить. – Простите, молю, – в его глазах заблестели слёзы. – Я всё испортил. Я... Я предал вас... Эддо схватился за решётку так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Мик, не говори так... Ты просто хотел быть счастливым. И чтобы мы тоже были счастливы, – выдавил он, голос дрожал. – Мы все ошибаемся. — Нет, Эддо, ты не понимаешь… — Мик всхлипнул, опустив голову. Я почувствовала, как что-то внутри невыносимо сжимается. – Ты был нашим другом, Мик. Ты всё ещё наш друг, – сказала я, тоже всхлипывая. – Мы... прощаем тебя. Я тебя тоже прощаю. Эддо кивнул, слёзы струились по его щекам. – Да, Мик. Прощаем. Он зажмурился, кулаки сжались, а плечи задрожали. Потом он накрыл мои руки своими. – Спасибо... – прошептал он. – Я так боялся, что уйду с этим проклятым чувством вины. Передайте и Люци тоже от меня… Мне жаль, что не смог сделать её счастливой. Солдат появился за нашими спинами и холодно произнёс: – Время вышло. – Нет... – прошептала я. Мы с Эддо как могли обняли Мика через холодные прутья решётки. Я уткнулась лбом в его плечо, стараясь запомнить его запах, его тепло. – Мы не забудем тебя, – прошептала я. – Ты всегда будешь с нами, – добавил Эддо, с трудом удерживаясь от рыданий. Мик улыбнулся сквозь слёзы, его слабая улыбка была как прощальное знамение, последняя искра света в темноте. – Спасибо… Спасибо вам обоим, – произнёс он, и его дрожащий голос навсегда отозвался в моей душе. На следующий день казнь завершилась. Мы с Эддо туда не пошли. Её проводили во внутреннем дворе штаба Военной полиции, где собралось немного людей – в основном солдаты. Думаю, Мик бы не хотел, чтобы мы видели его последние минуты. Он хотел бы сохранить достоинство. Как я позже узнала, солдаты вывели Мика на небольшую площадку. Он, уже почти сломлённый от мучений, стоял, подняв глаза в небо, словно приняв свою судьбу. Командир отдал приказ, и вскоре начался жестокий ритуал, где каждый удар клинка эхом отзывался в стенах штаба. Тишину нарушали лишь звон стали и едва слышные стоны, навсегда запечатлевшие последние мгновения его жизни. Когда казнь завершилась, солдаты унесли его тело, а толпа быстро рассеялась. Мы с Эддо увидели ручей уходящих по своим делам людей в форме. Так мы поняли, что Мика больше нет. Мы стояли, опираясь друг на друга – опустошённые и неспособные поверить в реальность произошедшего, чувствуя, как боль утраты проникает в самое сердце.

***

Ещё до казни командир Военной полиции официальным письмом уведомил мою маму — Ирэн Тод — и Клодию, сестру Люци, что Мик был приговорён к смерти. В этом письме он безжалостно изложил всю суровую правду о том, за что его осудили, оставив двух ничего не подозревающих женщин в шоке. Почему именно маме и Клодии? Мик ещё в годы обучения в кадетском училище указал их как своих ближайших родственников, и эта новость стала для них ударом, от которого не было спасения. Мы с Эддо направились в тот самый дом, оставленный моей маме и Клодии. Путь туда казался бесконечно длинным. Мы почти не разговаривали, каждый утопал в собственных мыслях. Тело Мика должны были вскоре доставить, и нам полагалось сразу его похоронить. Когда мы наконец добрались до дома, мама и Клодия встретили нас на пороге. Лица их были серыми, как осенние тучи, а во взглядах читалась глубокая печаль. Мама обняла меня так крепко, что боль в ещё незаживших рёбрах вспыхнула с новой силой, но я не произнесла ни звука. Просто понимала, что её боль сейчас сильнее моей. Мика решили похоронить здесь, под яблонями, которые мы когда-то сажали все вместе. Я занялась рассылкой приглашений на похороны, а Эддо помогал, пока сам не осел в кресле, измождённый и едва живой. Нам все напоминало о том, что потеря друга оставила неизгладимый след в наших сердцах. Скоро должна была приехать Люция, так сказала ее сестра. Я же боялась этой встречи больше всего на свете. Она любила Мика. Конечно, мы обе помнили, как ещё в кадетском училище Миклош поцеловал меня, и то, как мы с ней тогда вцепились друг в друга. А после... наверное, мы даже не разговаривали ни разу. Тем не менее, я была уверена, что Люция знала о том, что мне выпала возможность провести немного времени в темнице Военной полиции и что Мик приходил ко мне, но сама она так и не появилась. Но вот вечером дверь нашего дома с шумом распахнулась, и Люция появилась в проёме, её глаза горели безумным горем. Мы встретились взглядом. – Ты... – прорычала Люция, её голос дрожал от боли и ярости. – Ты что здесь делаешь? Как ты вообще посмела приехать сюда? Я попыталась ответить, но слова застряли в горле. Люция шагнула вперёд, не в силах сдержать бурю эмоций, и продолжила: – Я помню, как он... как он поцеловал тебя в кадетском училище! – её голос эхом разнёсся по коридору. – А мне так ни разу и не удалось почувствовать это на себе. Ты не представляешь, что такое – потерять любимого человека. И, если бы ты отдала ему это долбанное кольцо — он был бы жив. Ты во всём виновата, чёртова Тина Тод. Я тихо прошептала: – Люци, я никогда не хотела тебя обидеть… – Обидеть? – закричала она, слёзы катились по её щекам. – Я потеряла Мика навсегда, а ты будешь продолжать ходить под этим небом, жить, дышать и... И... Её голос задрожал до хрипоты, и я ощутила всю ту боль, которую она скрывала все эти годы, а теперь попросту не могла её сдерживать после произошедшего. На крики прибежали Эддо, моя мама и Клодия. Последняя кинулась успокаивать сестру. К слову, наши отношения с Клодией никак не изменились. Ни она, ни мама не считали меня виноватой в чём-то. Все прекрасно понимали, что только решения Мика привели его в день его казни. Это было неизбежно. Эддо же стоял рядом со мной, мама пошла ставить травяной чай, чтобы мы все немного успокоились. – Думаешь, она никогда меня не простит? – спросила я у друга. – Если говорить честно, то я думаю, что простит, но нескоро, – задумался Эддо. – Дай ей время. Всё-таки мы с тобой правда не можем себе представить, что она чувствует… Мы провожали взглядом рыдающую Люцию и успокаивающую ее Клодию до комнаты последней. Ночь предстояла тяжелая.

***

День похорон настал. Тело доставили, а все гости прибыли. Серое утро окутало нас холодным туманом, словно само небо оплакивало утрату. Яблони вокруг дома шелестели ветвями, будто шептали прощальные слова. Мюррей, Лина и Свенн приехали пораньше и помогали нам рыть могилу, а также подготовиться к траурному событию. Люцию мы видели всего несколько раз: она выходила из комнаты только пополнить запасы вина. Я даже не уверена, что подруга спала и ела. Ханджи Зое, Эрвин Смит и Леви Аккерман тоже приехали. Капитан коротко представился моей маме, его взгляд был привычно строгим и холодным, но в нём читалась доля уважения. Как же мне было жаль, что они познакомились при таких обстоятельствах. Уверена, мама бы с радостью устроила ему допрос с пристрастием за чашечкой чая с бергамотом, если бы это был день рождения, а не похороны. Эрвин говорил вежливо и сдержанно, как всегда. Ханджи пыталась поддерживать разговор, но её печальные глаза выдавали её истинные чувства. – Я сочувствую вашей утрате, миссис Тод, и вашей, мисс Фонбергерн, – сказал Эрвин, пожимая руку сначала маме, а затем Клодии. – Спасибо, командор, – моя мама кивнула, глядя прямо ему в глаза. – Я знаю, что он совершил ошибку. Но для нас он всегда был хорошим мальчиком. Вскоре мы все собрались под яблонями, рядом с вырытой могилой. Мюррей, Свенн и Эддо погрузили тело Мика в землю. Лина держалась за мою руку так крепко, что я боялась, что её пальцы онемеют. И тут началось страшное: – Где он? – голос Люции раздался как гром среди ясного неба. Она была сильно пьяна, а в руке держала бутылку вина. Все обернулись на источник шума. Я быстрым шагом направилась к подруге. – Мы его уже опустили в землю, – тихо ответила я, не зная, как смотреть ей в глаза. – Как вы могли?! – выкрикнула Люция, её голос дрожал. – Как вы вообще могли позволить случиться его смерти?! Почему вы не спасли его?! Она оттолкнула меня и бросилась к могиле, которую ребята уже начали закапывать. – Люция, мы пытались... – я пошла за подругой, пытаясь объяснить, чувствуя, как горло сжимается от слёз. – Пытались? – она горько рассмеялась. – Он умер. Из-за вашего идиотского кольца и вашей проклятой преданности Разведкорпусу! – Люция, хватит! – вмешался Эддо, его голос был усталым и хриплым. – Мы все потеряли его. Здесь уже ничего не изменить. Люция вскинула на него взгляд, полный ярости и боли. – Вы? Потеряли? – её голос стал тихим, словно ржавый кинжал, вонзающийся прямо в сердце. – Я любила его! А он любил эту идиотку Тину. И ты это знала, – она указала на меня. – Я видела вас. Как он признавался тебе. Как он целовал тебя. Я замерла, чувствуя, как мир рушится. Опять она это вспоминает. Как же ей было больно. – Я... Я не могла ответить ему тем же, Люция. И никогда не пыталась… ты же знаешь, что моё сердце всегда принадлежало другому, — пролепетала я, не зная, как оправдаться, кинув быстрый взгляд на капитана. – Но он любил тебя, – прошептала Люция. – Ха! Твой женишок тут! – она ткнула пальцем в Леви, а затем посмотрела на меня. – Дорогая Тина, я желаю тебе никогда не испытать то, что чувствую сейчас я. Молись, чтобы капитан, мать его, Леви жил вечно. Она прильнула к бутылке с вином и жадно сделала несколько глотков. Леви наблюдал за всем этим сначала за спинами Ханджи и Эрвина, а потом подошёл ко мне. Возможно, он думал, что меня придётся защищать от обезумевшей подруги. Но я жестом дала ему понять, что всё под контролем. – Иди к чёрту, Тина, – произнесла Люция, отвернувшись. – Все вы идите к чёрту. Затем она сделала ещё несколько глотков вина. – Убийцы... Вы все убийцы... – пробормотала она, глядя на всех, кто собрался у яблонь. – Люция, тебе надо отдохнуть, – попытался успокоить её Мюррей. Будучи единственным здесь и, безусловно, хорошим врачом, он понял, что без его помощи не обойтись. – Не трогай меня! – закричала она, отталкивая его. – Это вы все его убили! Вы все виноваты! Она рухнула на колени, разрыдалась, выкрикивая слова, которые терялись в бессмысленном потоке. Мюррей наклонился, пытаясь удержать её, но Люция вырывалась, как дикий зверёк, царапалась и кричала. В конце концов, Лина сбегала в дом за вещами Мюррея, и ему пришлось сделать Люции укол успокоительного. Она затихла, тяжело дыша, и, наконец, бессильно обмякла в его руках. – Надо будет за ней присмотреть, – пробормотал он, поднимаясь на ноги с телом подруги на руках. – Это... истерия и, возможно, психоз. Без помощи она не справится. Мы оставили её в доме под присмотром Мюррея. И вот Люция была отправлена спать, а могила закопана. Тогда я поняла, что мне предстоит сделать то, чего я боялась после встречи с Люци – попрощаться с другом теперь уже в последний раз и навсегда. Держа в руках лист с текстом, который я писала всю ночь, мне нужно его зачитать. Слова казались одновременно горькими и тёплыми. Я сделала шаг вперёд, глядя на всех собравшихся, и заговорила. – Здесь у меня... Я написала это для Мика. Это... то немногое, что я могу сделать, чтобы проститься с ним. Чтобы... чтобы он знал, что его любят и помнят. Прахом на землю легла тишина, Крики и стоны давно отзвучали. Вечный покой, где ни свет, ни война, Друг наш ушёл, не познав оправдания. Горькая правда, что стал он врагом, Верность сломалась под тяжестью страха. Тот, кто сражался с бессмертным врагом, Пал не в бою, а под клеймом расплаты. Прахом на землю... Но в сердце костёр, Память о друге, что был нам так дорог. Судьба забрала его слишком скоро, И мир замер в скорбном молчании горя. Когда я закончила, никто не произнёс ни слова. Эддо плакал молча, не отводя глаз от могилы. Мама подошла ко мне и обняла меня крепко, будто защищая от всего мира. Тут раздался уверенный голос Клодии. – Наш мальчик заслуживал лучшей участи, даже несмотря на то, что ему пришлось сделать, – сказала она. – Он спас нас всех, вытащил из Подземного города и дал шанс прожить счастливую жизнь. Мне жаль, что мы узнали обо всём слишком поздно. Я бы сама приехала в суд и каждому заносчивому столичному упырю это сказала! Затем слово взял Эрвин. Он говорил кратко, но с уважением. Ханджи добавила, что Мик был бойцом за свободу и счастье, и что его память будет жить среди тех, кто продолжает бороться. Лина заплакала, рассказав, как Мик всегда поддерживал её, когда ей было трудно. Когда пришёл черёд Эддо, он встал перед всеми, пытаясь подобрать слова. – Мы выросли вместе. Всегда были рядом. Мик... Мик был моим братом, – проговорил он, голос срывался. – И пусть он совершил ошибку... Он всё равно оставался нашим другом. Он спас нас тогда, когда не обязан был это делать. Он сделал это ради нас. И я прощаю его. Когда все произнесли свои слова, повисла минута молчания. Яблони тихо шелестели на ветру, словно поддерживая нас в этом прощании. Леви стоял неподвижно, его взгляд был устремлён вдаль. Я знала, что он не скажет ничего. Но то, что он пришёл, значило больше, чем любые слова. Ханджи поддерживала Эддо, когда он едва не рухнул на колени от усталости и горя. Я чувствовала, что силы тоже покидают меня, но держалась из последних сил. Погребение завершилось. Мы постояли в тишине, прощаясь с тем, кто когда-то был частью нашей жизни.