Глава 4. Сомнения и искушения

«Меня называют женой, но я не выбирала любви.»

Хафиз Эс-Сирри

      Багрянец рассвета несмело прокрался в покои, едва коснувшись занавесей, и словно тихий голос из мира живых, стал звать Хюррем. Она пошевелилась, затем вздрогнула. Веки дрогнули, и, открывшись, выпустили в реальность тусклый, затуманенный взгляд. Лицо тут же исказилось от боли - резкая пульсация в висках пронзила череп.       Её сон был беспокойным, но как именно она заснула - вспомнить не удавалось. Последнее, что осталось в памяти, - чьи-то голоса за стеной и чувство, будто она стоит на краю пропасти.       И вот теперь, на границе сна и яви, тело ощущало слабость, а сердце - нарастающую тревогу. Что-то подспудно рвалось наружу, но сознание упорно не желало пускать это «что-то» в свет.       Хюррем с трудом села, ощущая, как налитые тяжестью мышцы протестуют. Боль в висках не отступала. Она провела рукой по лицу, будто хотела стереть остатки сна - или спрятаться от назойливых мыслей.       Кем я была?       Кем я стала?       Вопросы не исчезали. И один особенно звенел в черепе, как струна – кто я есть сейчас?       Она поднялась. Ноги дрожали, но она дошла до окна. Рассвет уже стал светлее, и розовое небо медленно поднималось над крышами Стамбула. Утренний город жил своей жизнью - чужой, далёкой.       Хюррем смотрела вдаль. Образы всплывали, словно на дне мутной воды: женщина с добрыми глазами – мама? – голос, запах корицы, прикосновение теплых рук. Но всё это тут же затуманивалось, исчезало.       И другой образ – гораздо более тяжёлый. Чей-то силуэт, чьи-то холодные глаза. Боль, страх. Стена внутри головы моментально вставала, отсекая это воспоминание, не давая подступиться.       Отец?..       Она сжалась, прижав ладони к груди. Так близкие люди... Почему они вызывают такие разные чувства? Почему при одном образе хочется плакать, а при другом – кричать и бежать?       Я – Хюррем. Это точно. Но кто ещё?..       Боль ударила снова, резко, как плеть. Её чуть качнуло. Воспоминания шевельнулись, будто звери в клетке, – дикие, опасные. Но она знала: насильно их не вытащить. Не сейчас.       Она сделала шаг назад. Победа - уже в том, что она на ногах. Что разум ещё держится.       Шрам на затылке напоминал: не всё прошло бесследно. Но она здесь. Она жива.       Хюррем решила – хватит. Сегодня она должна вернуть себе контроль хотя бы над телом, если уж не над прошлым. Она посмотрела в зеркало - тусклый взгляд, мертвенно-бледная кожа.       Слова Гюльнихаль всплыли в памяти: прислуга в полном распоряжении госпожи. Она воспользовалась этим – и вскоре шла в хаммам.

***

      Горячий пар, аромат масел, вода... Её тело реагировало на это тепло: оно расслаблялось, но одновременно… что-то внутри сжималось.       Вода!       Она повсюду: капала с потолка, стекала по стенам, плескалась в чашах. Даже запах влажного камня заставил сердце биться чаще. Хюррем стояла, словно зачарованная, глядя на бледную дымку пара, поднимающуюся над бассейном. Тело помнило что-то, чего не помнил разум. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, будто от долгого пребывания в воде, и давящая тяжесть в груди. Страх. Необъяснимый, леденящий страх, как будто вода – это не источник очищения, а бездонная пропасть, готовая поглотить.       Внезапно, словно вспышка молнии, перед глазами пронёсся недавний сон. Нечеткий, фрагментарный. Холодная, темная вода, тянущая вниз, отчаянные попытки вдохнуть, бессильные движения рук…       Или… или это было на самом деле?       Девушка вздрогнула, словно от озноба, и схватилась за край мраморной скамьи. Сердце колотилось как бешеное. Выровняв дыхание, Хюррем поспешно оделась и почти бегом понеслась прочь.

***

      В покои она вернулась другой: не сильной и разбитой. Хотелось закрыться в четырёх стенах одной, но вновь Гюльнихаль оказалась тут как тут. — Госпожа, доброе утро! Я выбрала для вас несколько платьев и велела подать завтрак, — щебетала девушка, сияя улыбкой.       Глубокий вдох.       Выдох. — Благодарю, — холодно отозвалась Хюррем. — Но у меня нет аппетита. Оставь меня.       Она не могла позволить себе слабость. Пока не поймёт, кому можно доверять – точнее доверять нельзя никому. Ни Гюльнихаль, ни тем более Ибрагиму. — Может, позвать лекаря? Вас явно что-то тревожит…       Гюльнихаль, обеспокоенная состоянием госпожи, сделала шаг к двери, но резкий голос остановил её: — Не нужно. Я сказала: уйди. — Но...       Гюльнихаль замялась, вспоминая строгие указания визиря. Рыжеволосая вздохнула и повернулась к ней лицом. — Со мной все в порядке. Не стоит волноваться. Просто оставь меня, пожалуйста.       Девушка удивленно приподняла бровь, и Хюррем задумалась, что могло вызвать такую реакцию. — Хорошо. Если что-то понадобится, зовите в любое время.       Хюррем осталась одна. И облегчённо выдохнула. Она врала: аппетит был, и немалый. Но с голодом справиться проще, чем с подозрениями и страхом.

***

      После завтрака, от которого остались лишь чистые тарелки, девушка решила переодеться. Она уже скинула халат, оставшись в лёгкой ночной рубашке, когда дверь неожиданно отворилась. Инстинктивно прикрывшись руками, она увидела вошедшего Ибрагима. Он замер, словно пораженный открывшимся видом, и его взгляд, изучающий каждый изгиб её фигуры, заставил кровь прилить к щекам рыжеволосой. — Мне доложили, что у госпожи плохое настроение, — заметил он с насмешкой, глядя на опустошённый стол. — Мог бы постучать, — пробормотала Хюррем, пытаясь уйти, прихватив платье.       Ибрагим, явно наслаждаясь её смущением, преградил ей дорогу. — Я в покоях своей жены.       Хюррем встретила его взгляд, на мгновение потеряв самообладание от его пристального внимания, но быстро взяла себя в руки. — Жены, которая тебя не помнит, — бросила Хюррем.       Мгновение – и в его глазах мелькнула тень. Он быстро скрыл её. — Ты чем-то расстроена. Что случилось?       Его тон мгновенно изменился, став холодным и отстраненным. На лице не отражалось ни единой эмоции, лишь ледяное спокойствие. — Ничего. Как ты и сказал, просто не в настроении. Пропусти меня.       Хюррем попыталась обойти его, но Ибрагим перехватил её за талию, притягивая обратно. — Хюррем, — прошептал он её имя с настойчивостью.       Ибрагим стоял так близко, что воздух казался спертым и тяжелым, обжигая легкие. Хюррем, сбивчиво дыша, торопливо отвела взгляд, ища спасения в окружающей обстановке. Ее взгляд упал на то злополучное кресло, и щеки мгновенно вспыхнули румянцем, заставив опустить глаза в пол.       Ибрагим, казалось, уловил ее смятение. Уголки его губ приподнялись в едва заметной, довольной усмешке, когда он наклонился к ее уху, обдавая нежную кожу горячим дыханием. — Ты что-то вспомнила? – прошептал он, и этот вопрос заставил девушку вздрогнуть.       Она поджала губы, пытаясь скрыть внезапно вспыхнувшее желание, но чувствовала, как внизу живота зарождается знакомое томление. Необходимо отстраниться, прогнать наваждение, пока он не заметил ее слабости. Но, похоже, было слишком поздно. — Уж точно не меня тебе стоит смущаться, Хюррем…       Имя, сказанное им, снова дрогнуло внутри. Она закрыла глаза. Он коснулся её. Всё тело отозвалось. Ибрагим на мгновение прикрыл глаза, борясь с нахлынувшими воспоминаниями и желанием. Ее тонкая шея, словно магнит, притягивала его взгляд. Пальцы невольно сжались, мечтая вновь ощутить трепет ее тела, как в былые времена. Внутренности горели от невыносимого вожделения. — Ибрагим, – выдохнула Хюррем его имя, и голос ее дрогнул, когда она встретилась с его взглядом.       Затуманенный, тёмный, манящий… В следующее мгновение она уже не понимала, как оказалась прижата к его сильному телу. Руки Ибрагима сомкнулись на ее талии, притягивая ближе, а губы встретились в терзающем поцелуе.       Поцелуй был голодным, отчаянным. Она не узнавала себя: не боролась, не отталкивала. Ответила. Жадно. Как будто так и должно быть. Вкус его губ, запах его кожи – все это было до боли знакомо и желанно.       Ибрагим углубил поцелуй, ведя ее в танце, где единственным правилом было полное подчинение чувствам. Его руки скользили по ее спине, замирая на изгибах талии, а затем поднимались выше, осторожно запускаясь в ее волосы. Девушка откинула голову, позволяя ему властвовать над собой, наслаждаясь каждым мгновением близости.       Оторвавшись от ее губ, мужчина засыпал поцелуями ее шею, плечи, ключицы. Хюррем застонала от удовольствия, чувствуя, как разум покидает ее, уступая место лишь первобытным инстинктам. Она больше не сопротивлялась, не думала о последствиях – лишь хотела быть с ним здесь и сейчас.       Но вот визирь внезапно отпрянул, словно его осенило. Хюррем почувствовала, как мир уходит у неё из-под ног. Он коснулся её лба своим, веки его сомкнулись, а пальцы нежно зарылись в её рыжих волосах. — Думаешь, я что-то скрываю… Возможно. Но не во вред тебе. Когда ты всё вспомнишь – поймёшь, — прошептал Ибрагим, отступая и восстанавливая между ними прежнюю дистанцию. — Кто я? Скажи хоть это, – прохрипела Хюррем, пытаясь отдышаться.       Ибрагим открыл было рот, и она замерла в ожидании ответа, но в этот момент в дверь постучали. Девушка едва не топнула ногой от злости, когда визирь молча вышел. До неё донеслись лишь обрывки фраз. — Повелитель?.. — Да — Я понял.       Когда шаги стихли, Хюррем выскочила в коридор, но Ибрагима и след простыл. Лишь служанки смотрели на неё с недоумением. — Почему сейчас?!       Разозлившись, она вернулась в комнату, захлопнула дверь и опустилась на пол. Губы всё ещё хранили тепло его поцелуя, сердце бешено колотилось, а рука ныла. Синяки под повязкой, как напоминание: не всё забыто.       Но и не всё потеряно.

***

      Солнце, игравшее на золоченых куполах Топкапы, лишь подчеркивало угрюмость древних стен. Внутри, словно тени, скользили слуги, их движения были отточены до беззвучности, словно опасались нарушить зыбкую тишину. Ибрагим, погруженный в лабиринт собственных мыслей, даже не заметил, как миновал бесконечные коридоры и оказался перед дверями покоев Султана.       Внутри воздух был густым и душным, пропитанным сладковатым ароматом благовоний. Сулейман восседал за столом, склонившись над ворохом бумаг. Его лицо, обычно спокойное и величавое, сейчас было омрачено тенью задумчивости.       Ибрагим откашлялся, стараясь привлечь внимание Повелителя, но тот, казалось, не слышал. Лишь когда он сделал шаг вперед, ступив на мягкий ковер, Сулейман поднял голову. В его глазах плескалось что-то, чего визирь прежде не видел – усталость, граничащая с отчаянием. Обычно непроницаемый взгляд сейчас был полон какой-то болезненной уязвимости. — Ибрагим, — голос Султана был тихим, почти шепотом. – Ты вовремя. Садись.       Он указал на подушку у стола, не отрывая взгляда от лица своего визиря. Паргалы опустился на неё, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается. Благовония, обычно успокаивающие, сейчас казались удушающими. — Что-то случилось, Повелитель? — спросил грек, стараясь говорить ровно, без тени тревоги.       Сулейман вздохнул, проведя рукой по лицу. — Случилось, Ибрагим. Ничего не выходит, — он с досадой оттолкнул от себя свитки, которые, рассыпавшись по полу, остались лежать небрежной грудой.       Ибрагим лишь мельком взглянул на них, не пытаясь разобрать знаки и чертежи. Еле заметно покачал головой, подбирая правильные слова. Султан опередил его, заговорив с горечью в голосе: — Люди продолжают гибнуть, Ибрагим, а мы так и не придумали, чем победить хворь, — голос его сорвался, в глазах мелькнула искра отчаяния, и он отвернулся. — Мы что-то упускаем...       Паргалы поджал губы, посматривая на Султана и разрывался между противоречивыми мыслями. С одной стороны скрывать долго он не сможет, а с другой... Он тряхнул головой, договорившись с собой. — Повелитель, у меня есть важная новость...       Сулейман мгновенно повернулся к нему, и во взгляде промелькнул проблеск надежды. — Что за новость? — Хюррем... Хюррем Султан пришла в себя, ей значительно лучше.       Грек наблюдал за сложной гаммой чувств, отразившихся на лице Султана. Недоверчивость, удивление, облегчение – все они сменяли друг друга. Наконец, Сулейман вскочил на ноги, его лицо озарила радость. — Это прекрасная новость, Ибрагим! Я должен немедленно сообщить об этом Валиде, она так сильно переживала!       Ибрагим остался один в опустевших покоях, провожая взглядом удаляющегося Султана.       Он медленно поднялся, чувствуя, как облегчение, принесенное новостью о Хюррем, смешивается с тяжелым предчувствием. Он знал, что отложил неизбежное, но не решил проблему...       Визирь подошел к рассыпанным свиткам, осторожно поднимая один за другим. Не то чтобы он надеялся понять замысел Повелителя, но ему нужно было чем-то занять себя, пока Султан не вернется. Чертежи, схемы, какие-то непонятные записи на арабском и латыни – все это говорило об отчаянных попытках найти решение.       Взгляд Паргалы упал на один из свитков, испачканный чернилами. Видимо, Султан в порыве гнева задел его рукой. На пергаменте была изображена какая-то трава, рядом – неразборчивая надпись. Ибрагим прищурился, пытаясь вспомнить, где он видел что-то подобное, но воспоминание ускользало.       Он отбросил эту мысль. Что он, Ибрагим, может знать о медицине? Он – воин, дипломат, визирь.       В покои вернулся Султан. На его лице все еще играла улыбка, а в глазах не было прежней тревоги, в них искрилась надежда. — Валиде очень рада, Ибрагим. К вечеру мы все вместе навестим Хюррем.       На лице Ибрагима мелькнула тень сомнения. — Повелитель, вы уверены, что стоит...       Сулейман прервал его жестким взмахом руки. — Разумеется, стоит. Мы примем все необходимые меры, не беспокойся. — Как скажете. Я не смею перечить вашей воле, но должен вас предупредить...       Сулейман нахмурился, его взгляд стал пронзительным. — О чём?       Ибрагим глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Госпожа потеряла часть своих воспоминаний... Возможно, она не узнает вас сразу.       Паргалы сознательно смягчил правду, но считал своим долгом хоть как-то подготовить Султана к предстоящей встрече.       Сулейман замер, словно пораженный молнией. Надежда, так ярко горевшая в его глазах, начала меркнуть. Он молчал, переваривая услышанное. Через пару минут Сулейман заговорил, его голос был тихим и хриплым. — Я понял, Ибрагим... — он повернулся к окну, проговорив себе шёпотом. — Может, это к лучшему...       Ибрагим надеялся на то же. Но знал: память не прячется вечно.