Глава 9. Отголоски

«Под камнем — кровь. Под кровью — имя. Произнеси — и дверь вспомнит, зачем была заперта.»

Хафиз Эс-Сирри

      Полутьма дышала воском и холодом. В углу тлела одинокая свеча, её пламя покачивалось, будто сомневаясь, имеет ли право светить здесь. За столом сидел человек в чёрном, пергамент перед ним был испещрён мелкими строчками — слова живые, бьющиеся, как сердце.       Он отложил перо, выпрямился. — Всё становится только интереснее, — произнёс он тихо, почти с восхищением. — Идеально для моего творения.       В углу что-то звякнуло. Человек, прикованный к стене, пошевелился, будто очнувшись после долгого сна. Голос его был хриплым, едва живым: — Что?.. Где я?..       Фигура вздохнула — не от жалости, а как художник, созерцающий незавершённую картину. За дверью что-то шевельнулось — там ждали. — Спи дальше, — сказал он мягко, подходя ближе. — Твой сон прекрасен. Не разрушай его. Наверное, больно… понимать, где ты на самом деле?       Свеча затрепетала, словно в страхе, и комната погрузилась во тьму — вязкую, как чернила на пергаменте.

***

      Море лизало берег ленивыми волнами, оставляя кружево пены на золотом песке. Хюррем вдыхала соленый, терпкий воздух полной грудью, словно пыталась утопить в нем горечь, клубившуюся внутри, как ядовитый туман над болотом. Злость на саму себя жгла сильнее солнца, отражавшегося в морской глади мириадами огненных искр. — Если во дворце минул ураган, значит его причина остывает у бескрайних вод, — голос Ибрагима, мягкий, словно шепот ветра, коснулся ее слуха.       Хюррем ухмыльнулась, повернувшись к нему лицом. Солнце играло в ее рыжих волосах, превращая их в нимб пламени. — И снова ты следуешь за мной. У Великого визиря закончились дела по долгу службы? — слова прозвучали колко.       Ветер, словно играя, подхватил край её платка, обнажив бледную шею. Паргалы задержал взгляд на открывшейся коже. Девушка почувствовала это прикосновение, почти физически, и невольно вздохнула. — Как раз сейчас я свой долг исполняю. По воле Повелителя.       Хюррем чуть склонила голову, в глазах мелькнула тень сомнения. — Только лишь его воля причина?       Ибрагим не ответил. Его губы изогнулись в лёгкой, почти игривой улыбке. — Я сопровожу вас обратно во дворец, госпожа. Погода портится.       Слова прозвучали как обещание – надвигалась буря, и не только над морем.       Воспоминание оборвалось в ней болью. Она жадно глотнула прохладный ночной воздух, обнаружив себя сидящей у фонтана. Как она сюда попала, было совершенно неясно. Тяжесть услышанного окутала её разум непроглядной тьмой.       Что-то холодное и влажное коснулось её пальцев. Хюррем вздрогнула и резко отдернула руку, вырывая её из ледяных объятий воды. По телу пробежала дрожь. Сад вокруг жил своей жизнью: листва шелестела под легким ветерком, луна с тихим участием взирала с небес, а где-то в траве неустанно стрекотали сверчки. Никто из них не мог даже предположить, какая буря бушевала в её душе.       Лучше бы она забыла его не только разумом, но и сердцем, которое теперь ныло с невыносимой силой. Хюррем встала в нерешительности, не зная, как поступить дальше.       Пойти туда? Да, она могла бы пройти туда. Туда, где она сама будет свидетелем того, как он дарит свою нежность другой женщине, как его внимание, ласки — всё то, что когда-то принадлежало ей, — теперь будет чуждым. Это было бы мучительно, невыносимо. Но что ещё оставалось? Забыть?       Но если она останется здесь, в этом саду, то хотя бы исчезнет хоть на минуту от реальности, хоть на миг укроется от боли, от того, что теряет. Она зажмурила глаза, и её мысли заполнились хаосом.       Но выбора не было.

***

      Хюррем шагала по коридорам дворца. В её груди бурлил огонь, не дающий ни отдышаться, ни остановиться. С каждым новым шагом гнев вытеснял боль, превращая её в живое оружие, которое рвалось наружу. Она не могла больше быть слабой, не могла позволить себе утонуть в эмоциях.       Перешагнув последнюю ступень, она остановилась. В этот момент из покоев, которые она знала так хорошо, выскользнула фигура. Полуобнажённая, покрытая лишь простынёй, она обернулась, и Хюррем, не веря своим глазам, воскликнула: — Гюленай?!       Девушка застыла, а её взгляд наполнился страхом. В тот момент сердце Хюррем пропустило удар. Неужели это правда? Не может быть, не в её доме, не в этом дворце. — Госпожа… — Гюленай изо всех сил попыталась поклониться, но её голос предательски дрогнул в конце, выдав то, что она так тщательно скрывала. Странное поведение служанки стало понятным.       Вдруг что-то оборвалось в Хюррем. Эта тёмная буря в её душе прорвалась наружу, и, не думая, рыжеволосая взмахнула рукой. Пощёчина огрела кожу девушки, оставив на ней багровый след. Взгляд госпожи был полон ненависти, и она возвысилась над её телом, готовая проклясть, осудить и уничтожить всё, что связано с этим предательством.       Как вдруг, двери покоев распахнулись, и она замерла. На пороге стоял Ибрагим, весь в ночной одежде, шёлк которой струился по его фигуре, открывая оголённый торс. Он стоял там, спокойный, как всегда, не проявляя ни страха, ни удивления. Его взгляд встретился с её, и Хюррем почувствовала, как холод проникает в её сердце. Он смотрел на неё, как на пустое место, ничего не видя в её глазах, словно происходящее вокруг не стоило ни малейшего внимания. — Госпожа? — его голос был мягким, но с оттенком отстранённости, и это ещё больше ранило Хюррем.       Она не могла поверить в это. Он был здесь, перед ней, и не чувствовал ни вины, ни раскаяния.       Хюррем сжала кулаки, и в висках запульсировало от напряжения. Слёзы набежали на глаза, но она не могла позволить им выйти наружу. Слишком много боли было в этом взгляде, в этом спокойствии, которое он демонстрировал. — Как… как только совести хватило? — прошипела она, с трудом выдавливая эти слова.       Взгляд грека изменился. В его глазах пробежала тревога, но её было недостаточно, чтобы оправдать его действия. Его взор окинул её, и мужчина, казалось, понял что-то только сейчас. И вдруг он заметил Гюленай, её наполовину обнажённое тело, страх в её глазах. Хюррем, отшатнувшись, чуть не потеряла равновесие. И тут же столкнулась с кем-то.       Чужие руки обвили её талию, поддерживая. Голос раздался рядом с ухом: — Что здесь происходит?       Рыжеволосая передёрнулась всем телом и резко обернулась, не успев произнести ни слова. Она замерла. Лицо напротив было знакомым, но чужим одновременно. Это было лицо Ибрагима, но… он был другим. — Ибрагим? Но… — её слова застопорились, когда она осознала: она смотрела на два одинаковых лица. Лица, которые не могли быть оба его. Она металась взглядом от одного Ибрагима к другому. — Нико, шайтан тебя прокляни… — произнёс «настоящий» Ибрагим, но, заметив выражение лица Хюррем, застыл.       Он поймал её взгляд, заметил Гюленай, её отступающую фигуру и ухмылку на лице Нико, и всё стало ясно. Его лицо смягчилось, и он ласково пригладил рыжие локоны. — Госпожа моя, отправляйтесь в покои, я скоро к вам приду и всё объясню. А пока мне надо потолковать со своим братцем...       Хюррем стояла в немом ошеломлении, не веря в то, что происходит. Сознание по новой закружилось, в ушах зазвенело, словно реальность трещала по швам. Она вцепилась в руку мужа, чувствуя что вот-вот потеряет опору под ногами.       В этот момент к ним вышла Гюльнихаль, открыв рот, чтобы спросить, но Ибрагим взглядом показал ей проводить Хюррем в покои. На прощание он нежно погладил жену по спине, словно пытаясь передать ей без слов поддержку и уверение в своей верности. Рыжеволосая, в ответ, лишь едва заметно кивнула, стараясь скрыть под маской безразличия бурю эмоций, бушевавшую в ее душе.       Уже позже в покоях, когда дверь плотно закрылась, и стены словно впитывали в себя ее тревогу, Хюррем принесли травяной отвар. Гюльнихаль заботливо укрыла её пледом, стараясь создать хоть какое-то подобие уюта в этой мрачной атмосфере. — Спасибо, но это лишнее... — прошептала она, глядя на Гюльнихаль мутным взглядом.       Девушка в ответ возразила, натянуто улыбаясь: — Госпожа, вам нужно отдохнуть. Вы очень бледны.       Отвернувшись, чтобы убрать поднос со стола, Гюльнихаль, прошептала: — Глупая Гюленай, в какую грязь ты нас втянула...       Хюррем зацепилась за это, ее взгляд стал более острым, проницательным. — Что ты имеешь в виду? — в ее голосе прозвучала сталь.       Гюльнихаль растерялась, ее щеки покрылись легким румянцем. Она не ожидала, что Хюррем так быстро придет в себя. — Я… я просто комментирую сложившуюся ситуацию, госпожа. Все так неожиданно… и… неприятно, — пробормотала она, стараясь не смотреть ей в глаза.       В воздухе повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Хюррем не отводила взгляда, прожигая Гюльнихаль насквозь. В ее глазах плескалось не только любопытство, но и подозрение, заставляющее служанку съежиться под этим тяжелым взором. — Неприятно? Это мягко сказано, Гюльнихаль. Откуда взялся этот Нико? — вопрос прозвучал, словно удар хлыста, заставляя служанку вздрогнуть. — Он... он неожиданно явился после полудня...       Дверь покоев распахнулась с такой силой, что Гюльнихаль, словно испуганная птица, метнулась прочь, оставив Хюррем наедине с внезапным гостем. Рыжеволосая замерла, ее взгляд, полный недоверия и напряжения, впился в фигуру вошедшего. Несколько долгих секунд она всматривалась в визиря, пытаясь убедиться, что перед ней действительно ее муж, а не призрак или обман.       Ибрагим, наконец, выдохнул, провел ладонью по своим волосам, словно пытаясь привести в порядок не только их, но и собственные мысли. Он подошел ближе, но остановился, не решаясь сесть рядом. — Как ты уже поняла, Нико — мой брат близнец, — произнес он, прокашлявшись.       Хюррем выпрямилась, поставила отвар на стол и, собравшись с мыслями, ответила: — Да уж, очень удачно он воспользовался этой схожестью с тобой…       Будто договорившись сам с собой, Ибрагим медленно опустился на тахту. Черты лица его ожесточились, но тем не менее взгляд, обращённый на госпожу, был достаточно тёплым. — Я поговорил с ним. Подобного не повторится.       Он сжал кулаки, про себя вспомнив чуть надменное лицо брата. Подумал о том, каких усилий ему стоило сдерживаться при разговоре с ним.       А Хюррем не сводила с него взгляда. В её глазах отражалось всё — растерянность, боль, настороженность. — Почему он здесь, Ибрагим?       Он медленно выдохнул, провёл рукой по виску. Некоторое время молчал, словно выбирал слова, а потом заговорил — негромко, спокойно, но с той особой глубиной, которая выдает истину, слишком долго спрятанную. — Моё настоящее имя — Теодорис. Мы родились в Парге, в маленькой рыбацкой деревушке. Наш дом стоял у самого моря — так близко, что по ночам слышно было, как волны перекатываются по камням. Мы жили скромно, но счастливо. Родители… они делали всё, чтобы нам с братом ничего не не хватало.       Он на мгновение замолчал, словно перед внутренним взором снова увидел тот дом, запах соли, голос матери. А её сердце коротко споткнулось, будто память попыталась пробиться, но снова осела в тумане. Казалось, она уже слышала этот рассказ... — Я родился слабым, — продолжил он тихо. — Болел часто, и мать оберегала меня, как могла. Нико был крепче, смелее… и, наверное, завидовал, что всё внимание доставалось мне. Он не показывал этого, говорил в шутку, но я чувствовал.       Хюррем сидела неподвижно, боясь прервать его. — Потом случилось то, что перевернуло всё, — его голос стал глуше. — На деревню напали. Я до сих пор не знаю, кто это был — пираты, наёмники, просто разбойники. Я был ребёнком. Помню только крики, дым и то, как меня вырвали из рук матери. После этого — пустота. Меня продали, потом привезли сюда. И я стал тем, кем ты меня знаешь.       Он посмотрел на неё — взгляд спокойный, без оправданий. — Годы шли. Я считал их всех погибшими. А потом, уже став визирем, я узнал, что Нико жив. Что отец тоже… хотя стар и болен. Мать умерла от болезни, от горя. Я нашёл их. Перевёз в столицу, устроил. Хотел, чтобы у них было всё, чего они были лишены.       Мужчина провёл ладонью по лицу, с трудом подбирая слова. — Но время многое изменило. Нико не смог принять того, кем я стал. Между нами теперь — пропасть. Всё, что должно было нас соединить, стало причиной боли. Я думал, что он смирился, что мы нашли способ существовать рядом. Но, видимо, я ошибся.       Хюррем медленно придвинулась к нему ближе. В её глазах читалось не только потрясение, но и жалость — тихая, осторожная, почти нежная. Опустила руку ему на плечо, и, впервые за долгое время, Паргалы позволил себе просто выдохнуть — не как визирь, а как человек, потерявший дом, которого больше не вернуть. — Иногда я думаю, что он живёт лишь для того, чтобы напомнить мне, кем я был, и что утратил. — А теперь он здесь, — произнесла Хюррем, сжимая пальцы. — В твоём доме. — Да, — ответил Ибрагим, и в его голосе мелькнула сталь. — И я не могу его ограничить, хоть и желаю. Не после того, как однажды потерял...       Он поднялся, и тень от пламени свечей скользнула по лицу, разделив его пополам — словно само прошлое снова делило его на Тео и Ибрагима. Хюррем поднялась следом. Что-то невидимое, неодолимое тянуло её к нему, будто тонкая нить, натянутая где-то глубоко в груди, вела к источнику тепла, от которого она так долго бежала. Она не понимала, почему — после каждого молчания — её всё равно тянет ближе. Сколько ещё она будет отталкивать его и потом снова жаждать прикосновения?       Грек стоял спиной к ней, напряжённый, будто прислушивался к собственному дыханию. Пламя свечей дрожало, отбрасывая на стены две тени — его и её, постепенно сливавшиеся в одну.       Девушка шагнула осторожно, как к пропасти. Потом ещё один. И, не выдержав, прижалась к его спине. Её руки сомкнулись на его талии — крепко, как будто он вот-вот исчезнет, растворится в этом зыбком полумраке.       Ибрагим вздрогнул. Не от страха, а от того, как узнаваемым вдруг стало это движение. Это тепло, это дыхание у его шеи. На мгновение он почти поверил, что время свернулось в кольцо и всё возвращается к началу.       Тишина. Густая, вязкая, но почему-то убаюкивающая. И сейчас — от чего-то родная. Хюррем закрыла глаза, вдыхая запах его кожи — пряный, смешанный с едва уловимым ароматом ладана и соли. Соль… море… волны, бьющиеся о камни.       Море.       Сердце сжалось, будто от боли. — Тео… Теодорис, — едва слышно сорвалось с её губ. — Красивое имя.       Он замер. Слово, которое она произнесла, словно сорвало печать с глубоко спрятанной части его души. В этом звуке было всё: память, от которой он так долго бежал, и утрата, что пульсировала под кожей, не давая покоя. Паргалы медленно повернулся, и в его взгляде — впервые за долгое время — не было ни величия визиря, ни уверенности мужчины, привыкшего властвовать. Только усталость. И правда. — Я давно его не слышал, — тихо произнёс он, словно боялся, что имя растворится в воздухе. — Даже во сне оно приходит всё реже. — Но ведь оно твоё, — Хюррем произнесла это почти шёпотом, будто боялась спугнуть хрупкое эхо, ещё звенящее между ними. — Настоящее. Отречься от него — значит, отречься от себя.       Он усмехнулся: криво, безрадостно. — Иногда именно это и спасает, Хюррем. Забвение.       Она подняла голову, и в её взгляде мелькнула боль, смешанная с упрямством. — Забвение спасает от жизни. Но не от правды.       Он отвёл глаза. Молчание легло между ними, плотное, натянутое, как ткань над тайной, которую никто не должен касаться. Свечи потрескивали, бросая отблески на мрамор пола. Хюррем обошла его, остановилась перед ним и посмотрела прямо в глаза. — Скажи, Теодорис… — она нарочно произнесла имя медленно, чтобы прочувствовать его звучание. — Как мы познакомились?       Он вздрогнул едва заметно, словно не ожидал удара именно сейчас. Помолчал. Вздохнул. — Это было… давно, — произнёс визирь негромко. — Ещё в Манисе. Тогда твой брат был всего лишь шехзаде, а я — воспитанник одной благородной женщины, нашедшей меня на пристани. В тот день Повелитель возвращался с охоты. Он услышал, как я играю на скрипке — я часто делал это для местных детей, да и просто… чтобы не забыть себя. Он остановился, послушал, а потом велел привести меня. Так началось моё служение.       Грек на мгновение замолчал, будто вспоминая запах пыли, солнце над дорогой и звук тетивы вдалеке. В его глазах мелькнуло что-то почти светлое. — Когда же я впервые переступил порог дворца и увидел тебя… — он тихо усмехнулся. — Тогда я понял, что всё, что было до этого, — лишь дорога к тому мгновению. И, пожалуй, оно так и осталось лучшим в моей жизни.       Хюррем слушала, не отрывая взгляда от его лица, будто каждое слово — это нить, за которую можно ухватиться, чтобы вытащить из тумана собственную память. Маниса… охота… скрипка…       Внутри что-то дрогнуло, отозвалось слабым эхом, похожим на отголосок сна. Ей казалось, она почти видит — золотистое солнце, шум деревьев, аромат степных трав… И чей-то смех, лёгкий, звонкий, совсем юный. Может, её? Но картинка тут же рассыпалась, как пыль на ветру.       Она сжала ладони, ногти впились в кожу. Почему воспоминания ускользают, как вода? Почему за каждым ощущением — стена, за которой тьма и пустота? — Маниса… — прошептала она, будто пробуя слово на вкус. — Мне кажется, я…       Но не успела договорить.       Ибрагим уже подошёл ближе. Его движение было плавным, почти кошачьим. Тепло его тела заполнило пространство между ними. Руки мягко легли на её талию, и от прикосновения по спине пробежала дрожь — не страха, но чего-то глубже, первобытнее. — Не мучай себя, — сказал он тихо, низким, почти бархатным голосом. — Всё, что важно, — не в том, что было, а в том, что есть сейчас.       Он склонился чуть ближе, так что дыхание его коснулось её виска. — Когда я впервые заглянул в твои глаза… — прошептал мужчина. — Моё сердце, казалось, остановилось. Ты была как солнце после долгой зимы. С того дня я не знал покоя.       Ибрагим говорил спокойно, но в каждом слове — тепло, от которого таяло напряжение, вязкий шёпот, сбивающий с мысли. — Всё вокруг тогда исчезло. Ни придворных, ни Повелителя, ни звуков — только ты.       Пальцы его чуть скользнули вверх по её спине, коснулись ткани у шеи, и Хюррем вздрогнула. В груди боролись два чувства — тревога и странное, опасное влечение.       Она закрыла глаза — и в темноте вспыхнуло короткое видение: тот же запах моря, звук смеха, и скрипка… тонкая, тянущаяся мелодия. — Я… я слышала её, — прошептала она сама себе. — Твою музыку. Я действительно слышала…       Ибрагим замер на мгновение, словно сам не ожидал её слов. Потом нежно провёл ладонью по её щеке, заставляя поднять взгляд. — Значит, память всё-таки хранит нас, — сказал он мягко, почти с облегчением. — Пусть понемногу, но возвращает то, что принадлежит нам.       Он улыбнулся — тихо, тепло, но в уголках его глаз мелькнула тень. Ибрагим наклонился и прижал её губы к своим — с такой силой, что все её мысли разом исчезли. Этот поцелуй был неумолим, не требующий разрешения, властный, но одновременно бережный. Грек оставил на её губах след нежности, но с каждым его касанием тянуло всё глубже в бездну, где не было ни прошлого, ни боли.       Ибрагим целовал её вновь и вновь — губы, шею, плечи — не давая ни минуты для сомнений. Он осыпал её поцелуями, как дождём, теряя всякое представление о времени и месте, оставляя её в своём плену. Мужчина не спешил, но и не отступал, в его прикосновениях ощущалась твёрдая уверенность, что каждый момент с ней — это момент, который нельзя упустить.       Хюррем пыталась что-то сказать, но его губы вновь закрыли её рот, заглушив все вопросы, всё, что хотелось узнать. Вместо слов был только звук их дыхания, ритм сердец, что сливались воедино.       Её мысли путались, и она почти перестала думать вообще. Всё, что она могла — это чувствовать. Чувствовать его руки, его губы, его тепло. Это было болезненно, но одновременно будоражаще.       Когда поцелуй, наконец, прервался, они оба слегка тяжело дышали. Ибрагим отстранился, но не отпустил её, его пальцы снова коснулись её щеки, затем скользнули к подбородку, мягко приподнимая его. — Хочешь я сыграю для тебя? — Хочу, — тихо ответила Хюррем.       Ибрагим молча отступил назад, но его взгляд не покидал её. Подошёл к боковому столику, где стояла его скрипка — он давно не играл. Осторожно взял её в руки, проверил струны, чуть прислушиваясь к звукам. Его пальцы едва коснулись дерева, и в ту же секунду вся комната наполнилась тихим, почти неуловимым треском. И вот, без слов, Паргалы начал играть.       Мелодия сначала звучала робко, как будто он боялся, что она не услышит или что музыка, слишком долго не играемая, не вернётся в нужную форму. Но постепенно его уверенность росла. Скрипка, как и его чувства, вновь наполнилась живым звуком. Лёгкая, воздушная, тянущаяся — она вызывала образ забытых лет, где не было ни титулов, ни дворца, ни интриг. Это была музыка без слов, но с чувствами, которые он долго скрывал, зарывая глубоко в себе.       Хюррем стояла неподвижно, слушая, как звуки наполняют пространство, обвивая её, накрывая своим мягким, но неотвратимым присутствием. В его игре была боль — скрытая, едва уловимая, и вместе с тем что-то тёплое и родное, как потерянный дом.       Рыжеволосая закрыла глаза, чувствуя как каждая нота проникает в её душу, словно она впервые слышит это всё так близко. Музыка его рук, музыка его жизни. Её сердце билось в такт, а в ушах звенела нежность.       Ткань её платья, лёгкая, почти невидимая, колыхнулась, когда она, не в силах устоять, шагнула к нему. Хюррем не говорила ничего. Её шаги не были быстрыми, но они не могли остановиться.       Когда она подошла ближе, Ибрагим заметил её движение и чуть замедлил игру, но не остановил. Он позволил её присутствию проникнуть в музыку, как если бы каждый аккорд был обращением к ней. Девушка остановилась рядом, не желая нарушать эту магию, но руки невольно потянулись к его руке, которая крепко держала скрипку. Визирь прижал её ладонь к своей, и она почувствовала тёплый пульс под его кожей.       Ибрагим резко остановился, опустил скрипку, не прекращая смотреть на неё. Тишина, наступившая после последней ноты, резала слух. Хюррем не отрывала взгляда от его глаз, пытаясь прочесть в них то, что так долго искала. В этих глубинах таилась целая вселенная, полная тоски и обожания, страха и надежды. И она видела там себя.       Паргалы медленно отпустил её руку, положив скрипку на столик. Он не смел прикасаться к ней, боясь разрушить хрупкий момент, словно прекрасный сон, который вот-вот рассеется. Но притяжение между ними было неодолимым. Шаг. Ещё один. И вот уже их лица вновь почти соприкасаются. — Хюррем, — прошептал он, едва слышно, боясь нарушить тишину.       Она подняла руку и коснулась его щеки. Нежно, почти невесомо. В его глазах отражался огонь, готовый вспыхнуть в любой момент. Он схватил ее ладонь своей рукой, прижал к губам, чувствуя ее тепло, ее жизнь. Их взгляды сплелись в единое целое, и время перестало существовать. — Это было прекрасно. Играй чаще, — произнесла рыжеволосая, наслаждаясь им таким покорным. — Музыка — это единственное, что я могу подарить тебе без страха.       Он закрыл глаза и прижался лбом к ее лбу. Глубокий вдох, долгий выдох. Нужно собрать волю в кулак. Но как? — Не молчи, Ибрагим, — прошептала Хюррем, ее голос был едва слышен. — Скажи мне хоть что-нибудь. — Я не могу, Хюррем, — ответил он таким же шёпотом. — Я не могу дать тебе то, что ты хочешь.       Он отпустил ее руку и отвернулся, боясь, что еще мгновение, и он сломается, поддастся искушению и погубит их обоих. Ибрагим вышел из комнаты, оставив Хюррем одну в полумраке.

***

      …Тишина библиотеки казалась живой. Она дышала, шептала, переливалась едва уловимыми вздохами под потолочными сводами, где золотилась пыль. Сквозь витраж падал свет — неровный, словно дрожащий. Он ложился на пол холодными лоскутами цвета — изумрудного, янтарного, рубинового, — будто кто-то разбросал по каменным плитам осколки стекла.       Хюррем сидела в кресле у окна, поджав ноги, словно пыталась спрятаться от собственного тела. Шёлковая ткань её платья чуть шуршала при каждом движении, касаясь кожи так же невыносимо, как собственные мысли. На столе перед ней — открытый свиток, чьи чернила слегка поблёскивали в косом свете полудня.       Головная боль, мучившая с утра, будто вползала всё глубже под череп. Каждый удар сердца отзывался глухим стуком где-то за глазами. Известие о том, что Ибрагим покинул дворец ещё до рассвета, не принесло облегчения. Оно было как трещина — невидимая, но всё растущая. В попытке заглушить мысли она пришла сюда, прихватив с собой недавно обнаруженный трактат Элиаса.       Сначала текст казался бессмысленным, путаным. Но чем дольше она читала, тем отчётливее чувствовала, как строчки начинают говорить с ней напрямую — дыханием, шёпотом, внутренним жаром.

«Глава первая. О раздвоении души.»

«Когда сосуд разбивается, не все осколки удаётся собрать. Некоторые впиваются в кожу. Некоторые — прорастают внутри. Иные — становятся окнами, в которые глядит чужое лицо.»

«Есть те, кто умирают, продолжая ходить. Их дыхание — чужое. Их память — зашита иглой, остриё которой смочено в крови.»

      Хюррем провела пальцами по строчке, как будто хотела ощутить слова не глазами, а кожей.       Что за кровь?       Что за разбитый сосуд?       Её дыхание стало неровным. Текст будто перекликался с чем-то забытым, закопанным глубоко внутри — в тех слоях памяти, которые нельзя тронуть без боли.       …звук — звонкий, как удар по колоколу.Разлетающиеся брызги стекла. Её голос, сорванный, чужой: — Нет, я не хочу…       …и чей-то ответ: — Ты уже согласилась, Хюррем. Твоё тело — помнит. Твоя душа — нет. Но скоро вспомнит. Через страсть. Через страх. Через тебя саму.       Она вскрикнула — едва слышно, но достаточно, чтобы в библиотечной тишине звук прозвучал как эхо. Пальцы вцепились в подлокотники кресла. Мир дрогнул. Воздух сгустился, словно между ней и пространством возникла невидимая преграда.       На коже холод. Металлический, будто кольцо только что коснулось льда.       Она опустила взгляд.Изумруд. Тёмный, глубокий, как омут. Кольцо сияло на её пальце — тяжёлое, властное.       Когда она его надела?       И тут память снова ожила — не звуком, а голосом:

«Изумруд сохраняет то, что ты хочешь забыть. Он станет твоим якорем. Но только если ты позволишь ему говорить.»

      Хюррем вздрогнула. Она знала этот голос. Низкий. Уверенный. Чужой…или не совсем?

«Если ты читаешь это, значит ты ищешь истину. Но предупреждаю: истина — не лекарство. Она — яд. Не всякая душа выносит себя настоящую.»

«Закрой трактат. Или — вспомни.»

      Она сжала страницы. Сердце билось как у загнанного зверя. Но она не закрыла.       И тут вспышка.        Она стоит в комнате с мозаичным полом. Перед ней человек в маске, но глаза... знакомы. На столе два бокала. Один уже пуст. Рядом зеркало. В нём не она. Внутренний голос шепчет: — Ты — не жертва. Ты — инициатор. Ты пришла за этим сама. Но забыла, зачем.       Сердце начало биться ещё быстрее, а дыхание стало прерывистым. Всё вокруг кружилось, и она почувствовала, что теряет контроль над собой. Её руки дрожали, а голову всё больше разрывала боль.       Хюррем попыталась встать, но ноги подкосились. Пространство казалось таким нереальным, будто она попала в какой-то странный сон. Рыжеволосая закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но паника продолжала накатывать на неё волнами.       Кровь стучала в висках, заглушая все остальные звуки. Хюррем схватилась за ближайшую колонну, пытаясь удержаться на ногах. Холодный камень приятно обжег ладонь, немного возвращая в реальность. Она сделала несколько глубоких вдохов, стараясь усмирить бушующее внутри нее море эмоций.       Перед глазами все еще плыло, но постепенно краски становились более четкими. Девушка осторожно открыла глаза, сфокусировав взгляд на резных узорах колонны. Каждый изгиб, каждая трещинка на камне казались сейчас невероятно важными, словно удерживали ее от падения в бездну.       Собравшись с силами, Хюррем медленно выпрямилась. Голова продолжала болеть, но уже не так сильно. Она огляделась вокруг: солнце проникало сквозь высокие окна, заливая библиотеку мягким золотистым светом. Знакомая обстановка немного успокоила ее.       Рыжеволосая сделала еще один глубокий вдох, выдохнула и шагнула вперед. Ноги все еще немного дрожали, но теперь она чувствовала, что может идти. Ей нужно было выбраться, вдохнуть свежего воздуха, почувствовать землю под ногами.       Не разбирая дороги, Хюррем вышла в сад. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на ее лице, но не могли развеять внутреннюю бурю. Шаг за шагом, она брела, не зная куда, ведомая лишь инстинктивным желанием уйти подальше от гнетущей атмосферы.       Сад дышал запахом влажной земли и жасмина. Лёгкий ветер шевелил листья, прикасался к щекам, будто утешая.       И вдруг, среди зелени и цветов, ее взгляд остановился. Высокие, величественные статуи возвышались над ней, словно древние стражи, хранящие тайны этого места.       Хюррем остановилась, чувствуя, как напряжение медленно отступает. Она подняла голову, глядя на Афродиту, чья грация завораживала, на Зевса, чья мощь внушала трепет, на Аполлона, чья красота сияла даже в тени.       Она провела рукой по прохладному камню, ощущая гладкость и твердость. — Даже боги трескаются, — прошептала она. — Просто дольше держатся. — Но их осколки всё равно режут смертных, — отозвался мужской голос за спиной.       Она обернулась резко. Нико стоял в двух шагах, тень от листвы полосами ложилась на его лицо. В солнечных пятнах его глаза светились странным спокойствием. — Простите, — сказал он спокойно, чуть склонив голову. — Не хотел вас напугать. — Вам это удаётся, — холодно ответила Хюррем. — Уже второй раз за сутки.       Он тихо усмехнулся, но не шагнул ближе. — Я заслужил. Вчерашний случай… неприятен. Для вас — особенно. — Вы называете это «случаем»? — она скрестила руки, словно ставя между ними невидимую преграду. — Вы были в покоях Ибрагима. С чужой женщиной. — Да, — мягко подтвердил он. — И я не ищу оправданий. Только хотел сказать — мне жаль, что вы это увидели. — Мне не жаль, — отрезала она. — Такие сцены полезно видеть. Напоминают, что даже самые высокие башни возводятся на зыбучих песках человеческих слабостей.       В его глазах промелькнула тень, словно от облака, закрывшего солнце. Нико сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он был подобен хищнику, ступающему бесшумно, но ощущая всю тяжесть своей силы. — Вы говорите, будто ненавидите меня. — Я вас не ненавижу, Нико. Я просто не знаю, кто вы, — её голос стал тише, но острее. — И не совсем понимаю, зачем вы здесь.       Он улыбнулся. Улыбка вышла неестественной — слишком отточенной. — Зачем я здесь? — он повторил, будто пробуя слова на вкус. — Наверное… соскучился по брату. И, конечно, хотел познакомиться с его женой. Ведь он так… неожиданно женился.       Хюррем нахмурилась. — Что вы имеете в виду — неожиданно? — Разве нет? — он поднял взгляд, в котором на мгновение мелькнуло что-то похожее на насмешку. — Ибрагим всегда говорил, что ему не нужен брак. Что любовь — это цепь, а он не привык носить оковы. — Но всё же женился, — тихо сказала Хюррем. — Да, — кивнул Нико. — Всё же.       Молчание. Листья шелестели, капля росы скатилась по мраморному бедру Афродиты, упала в траву. Мужчина чуть склонил голову, будто в прощальном поклоне. — Простите. Мне пора. — Конечно, — ответила она, не сводя с него глаз.       Он повернулся, и солнце осветило его затылок, волосы, шаги — лёгкие, уверенные. Когда он исчез за изгибом аллеи, Хюррем осознала, что сжимает ладонь так сильно, что ногти впились в кожу.       Сад наполнился звуками: шелест листвы, крики невидимых птиц, тихий гул пчёл у жасминовых кустов. Всё вроде бы было на своих местах. Но где-то глубоко внутри ощущалось иное — словно под тонкой плёнкой мира шевелилось что-то живое, внимательное.       Она повернулась к статуе Афродиты. Богиня стояла, как прежде, — с лёгкой, почти насмешливой улыбкой на мраморных губах. Но теперь взгляд… Он был направлен прямо на Хюррем.       Девушка застыла. Она знала, что это невозможно. Знала. И всё же — в этих каменных чертах появилась неуловимая перемена. Глаза, прежде опущенные, теперь словно смотрели прямо в неё. Не взглядом изваяния, а взглядом живого существа. Хюррем сделала шаг назад. — Нет, — прошептала. — Нет…       Тишина сада словно впитала звук её голоса. И тут — тихий, едва слышный треск. По мраморному плечу Афродиты медленно поползла тонкая трещина. Не хаотичная, словно нарисованная рукой. Она спускалась вниз, точно повторяя изгиб человеческой вены.       Хюррем смотрела, не в силах отвести глаз. Трещина достигла груди богини, и из неё, как капля росы, проступило что-то тёмное. Не вода. Не грязь. Что-то гуще, вязче. Кровь?       Девушка ахнула и отступила. Но ни следа. Камень вновь был чист. Гладкий. Неподвижный. Только на ладони Хюррем, в том месте, где она касалась статуи, теперь виднелась тёмная точка, похожая на след ожога.       И вдруг — знакомое дыхание за спиной. Тихое. Тёплое. Слишком близко. Она обернулась — пусто. Только солнечные лучи колыхались в листве.

***

      Ночь сгустилась в подземелье, как чернила, разлитые по каменным стенам. Воздух был влажный, глухой, пахнул затхлостью и старой известкой. Факел в руке Нигяр дрожал, его пламя то вытягивалось в тонкий язык, то вдруг сжималось, словно боялось дышать.       Сюмбюль отпрыгнул, с громким вскриком врезавшись спиной в стену, когда лица его коснулась липкая паутина. — Тише, Сюмбюль! Что ты как осиновый лист трясёшься? — прошипела Нигяр, поворачиваясь к нему. — Почему мы, Нигяр? — всхлипнул евнух, вытирая с лица невидимые нити. — О, Аллах, за что нам это наказание? На что нас обрекает Повелитель?! — Поздно плакаться, — она дёрнула его за рукав, почти силой увлекая вперёд. — Нам некуда отступать.       Факел осветил впереди старую дверь. Тяжёлое дерево почернело от времени, петли заржавели, а из щелей тянуло сыростью и чем-то… чужим. Запах — не просто тлена, а старого железа и камня.       Сюмбюль споткнулся, сделал шаг назад. — Нет, нет, нет, — замотал он головой. — Это не к добру. Мы должны вернуться!       Нигяр схватила его за руку. — Тихо! — прошипела она. — Хочешь, чтобы нас услышали?       И тут — голос. Холодный, властный, обжигающе знакомый. — И что вы там встали? Смелее!       Оба обернулись, и в полутьме, будто выросший из самой тьмы, показался высокий силуэт. Шаг, ещё шаг — и на свет факела вышел Ибрагим Паша...