Глава 3

За окном ещё клубилась густая предутренняя мгла, когда Костя Волков открыл глаза. В квартире царила тишина, прерываемая лишь редким гулом проезжающих машин. Никаких тебе «сладко потянуться», «понежиться в дрёме» — Костя всегда вскакивал резко, как солдат по тревоге. Он знал цену этому пограничью — зыбкому болоту между сном и явью, где черти подсознания норовят вырваться на волю. А Волкову было что скрывать. На столе, покрытом клеенкой в горошек, лежали часы «Заря» с треснувшим стеклом. Стрелки показывали 5:30. Костя вставал рано, задолго до того, как в городе начинала кипеть жизнь. Привычка, приобретённая ещё в детстве, очень пригодилась на новой работе. Ледяная вода смыла остатки сновидений. Старая опасная бритва скользнула по коже с математической точностью, не оставив ни пореза, ни покраснения. Идеальная гладкость. Словно так он превращал своё лицо в чистый холст, готовый к нанесению очередной маски. Он запрокинул голову, и на миг показалось, что сейчас полоснёт себя по горлу. Но нет, лишь прополоскал рот ледяной водой. Далее шёл черёд завтрака под аккомпанемент старенького приёмника. Дрянной растворимый кофе, сигарета, выкуренная натощак, хлеб и масло. Прослушать последние новости, дождаться позывных утренней гимнастики. Костя настолько привык к своему распорядку, что каждое движение делалось на автомате. Затем он надевал рубашку. Каждая пуговица застегивалась с маниакальной точностью. Он помнил, как в детдоме за расстёгнутую пуговицу могли наказать, лишить ужина или ещё чего похуже. Этот унизительный опыт навсегда впечатался в сознание, превратившись в навязчивую идею. Верхняя пуговица застёгивалась уже с трудом. Туго облегающая шею, она создавала ощущение удушья, но Костя не чувствовал дискомфорта. Он привык к этому ощущению — постоянному давлению, которое напоминало ему о необходимости держать всё под контролем. Все пуговицы должны быть застегнуты идеально. Иначе — хаос. Застегнув последнюю, Костя посмотрел в зеркало. Непроницаемые тёмные глаза, сжатые губы, резкие штрихи скул. Маска. Идеально подогнанная, неотличимая от настоящего лица. О, Костя умел носить маски. По-другому в тех условиях, где он оказывался до Камчатки, было не выжить. Дорога до тюрьмы была долгой и нудной. Автобус, потом казённая машина и долгая тряска по гравийке, от которой ныла спина. Петропавловск-Камчатский оставался позади, тонул в утренней дымке, как мираж. Впереди тянулась серая полоса горизонта, сливающаяся с таким же серым небом. И так — до самого края земли. Сегодня машина сломалась, и последние километры пришлось идти пешком. Морозный воздух резал легкие, когда Костя брел по колено в рыхлом снегу. Сапоги промокли насквозь, стыли у щиколоток, отчего каждый шаг отдавался болью. Где-то вдали, за сопкой, ухала одинокая дрезина, проверяющая пути перед редким грузовым поездом. Свет её фар мелькал, но быстро гас, оставляя Костю один на один с обжигающим холодом и тишиной. А дальше был только лагерь. Обнесённый двойным периметром колючей проволоки, с вышками по углам, где дежурили хмурые солдаты с автоматами. «Белая Сова» — конечная остановка для тех, кому суд вынес смертный приговор. Его последнее пристанище. Утреннее солнце висело в небе, как начищенная бляха, тускло освещая заснеженный плац. За забором лаяла собака, задыхаясь от стужи. Угрюмое и приземистое здание тюрьмы давило своей монолитностью. Длинные серые бараки, похожие на вагоны товарного поезда, выстроились вдоль периметра. Костя, отдышавшись, миновал КПП, обдавшее его будничным матом дежурного. Смена подходила к концу. Его сменщик, молоденький лейтенант, выглядел ещё более помятым, чем обычно. Красные глаза, под которыми залегли тёмные круги, измятая несвежая форма. Видимо, опять всю ночь играл в карты с вохровцами. — Ну что, Костян, принимай хозяйство, — пробурчал он, зевая во всю глотку. — Обстановка без изменений. Всё на месте, никто не сбежал, никто не умер. Скукотища, короче. Костя принял журнал, даже не взглянув на него. Зачем? Здесь он знал всё лучше, чем кто-либо другой. — Чего такой мрачный? — спросил он, лениво рассматривая свои ногти. — Опять проиграл всё до последней копейки? — Да ну их… — махнул он рукой. — Эти падлы вохровские специально так играют. Заманивают, а потом обчищают до нитки. — Сам виноват, — бросил он. — Не нужно садиться играть, будучи лохом. Хотя, чего я жду от тебя? Лейтенантик покраснел, но ничего не ответил. Он всё-таки знал своё место. — Ладно, вали уже, — махнул рукой Костя. — Нечего тут воздух портить. В обед Костя вышел во двор, чтобы покурить и хоть немного согреться на солнце. За стенами тюрьмы распогодилось, да так, что глаза резало. Влажное синее небо давило своей яркостью, и казалось, вот-вот эта синь прольется на заснеженный плац. Перистые облака нависли над лагерем, не в силах сдвинуться с места. В перспективе дороги виднелись далёкие поля, словно грубо намалёванные полосами извёстки. Чужеродная красота, которой здесь было не место. Возле покосившегося гаража, неестественно ярко выделяясь на фоне серого пейзажа, стояла красная «Вольво», а рядом копошился Сашка. — Да чтоб тебя, шведская сука! — заорал Сашка, ударив гаечным ключом по стенке гаража. — Чтоб ты в болоте заглохла, и никто тебя не вытащил! Костя, остановившись в нескольких метрах, с ухмылкой закурил «Мальборо». — Не справляешься, Санёк? — произнес он, выпустив струйку дыма. — Ну ты не переживай, этот металл переживёт всех нас. Сашка вскинул на него злобный взгляд. — Что, в автотехникуме не учили иномарки чинить? — Костя сделал ещё одну затяжку, прищурившись от удовольствия. — Учили они! Учили «Жигули» с «Москвичами» ковырять, да и то по картинкам! А тут инжектор, электроника, датчики всякие… чёрт ногу сломит, — Санёк швырнул гаечный ключ на землю и достал сигареты. Костя усмехнулся. — Чья такая красота? Не твоя, надеюсь? Санёк скривился и сплюнул на землю. — Мне на такую тачку и за три жизни не заработать, — он махнул рукой в сторону административного корпуса. — «Вольвешник» этот дочки Битюгова. Она из Москвы прикатила, вся такая упакованная, а тачка возьми и сломайся. Вот он меня и осчастливил. Типа, отблагодари-ка ты, Саня, меня за отгул. Да лучше бы я этот отгул в рот… — он запнулся, понимая, что Костя беззвучно смеётся, наблюдая за ним. — Любопытная машина, — произнёс Костя, будто рассуждая сам с собой. — 940-я, редкий экземпляр в наших краях. — Да какая тебе разница, редкая или нет! — взвыл Сашка. — Лучше бы посочувствовал! Эта сучка московская сейчас с папенькой чаи распивает, а мне тут копайся, как последний холоп. Костя усмехнулся, потушив окурок о подошву сапога. — Ну, ты же понимаешь, Санёк, что такое иерархия. Полковничьей дочке не пристало пачкать руки о железо. А вот тебе — самое то. Ты же у нас безотказный, мастер на все руки. Или уже разучился? — Да пошёл ты! — огрызнулся Сашка. Битюговскую дочку он увидел издалека. Высокая блондинка в чёрной шубе. Слегка раскосые глаза, слегка надменный взгляд. Красивая, да. И не тихой, умиротворяющей красотой, а той, что вышибает мозги. Битюгов смотрел на неё с обожанием, которое граничило со страхом потерять. В его взгляде читалась готовность отдать ей всё, бросить мир к её ногам, лишь бы она была счастлива. Сентиментальный старик, подумал Костя с презрением. Он ненавидел слабость, неуместную привязанность, то, что иные называют любовью. Сентиментальность же, как он прекрасно знал, это трещина в броне, уязвимость, за которую можно уцепиться. Дыра, в которую можно пролезть. Сколько времени он потратил, просчитывая каждый свой шаг, гадая, как подступиться к Битюгову, вычисляя его слабые места. И вот, она, эта девчонка, словно по волшебству, сама приплыла к нему в руки. Его план, тщательно выстроенный и годами вынашиваемый, внезапно обрел новую грань.