24. Говоря о том

      Девочка сжималась под чужими взглядами. Они всё смотрят-смотрят-смотрят… осуждающе, с презрением, со злорадством… Глаза повсюду. Повсюду-повсюду-повсюду… С ними неотступно следуют голоса. Голоса-шепотки-смешки-насмешки… Везде-везде-везде. Всегда, повсюду.        «Настолько никчемная, что не смогла удержаться в Хогвартсе?»        «И каково это – быть с нами на одном уровне? Считаешь себя выше нас?»        «У неё был такой шанс, а она..?»        «Что ещё ожидать от дуры…»        «Фу, а вдруг она и на нас что-нибудь грязное перенесёт?! Мерзость!»        «Бесполезная трата места…»        «Как её вообще сюда зачислили?»        «Что ещё ждать от полукровки..? Гадость! Не говори это вслух!»        – Смотрите! А волосы как солома пожеванная гиппогрифом!        Взрыв хохота.        – Ха! Ещё и плакса!        И, под многочисленные смешки и взгляды-взгляды-взгляды… (насмешливые, наслаждающиеся, бесконечно жестокие). Она выбежала из столовой. Кто-то плеснул на нее какую-то жидкость.        Неважно. Просто добраться до общежитий. Просто хоть ненадолго избавиться от этого.        Слёзы застилали глаза, катились тёплыми дорожками по щекам, раздражая кожу и расплывая зрение.        Что-то внутри всё ломалось-ломалось-ломалось…       В спальне покой не наступил. Девочки, по случайным обстоятельствам оказавшиеся там, продолжили шепотом глумиться, кидая презрение во взглядах.        И исчезнувшие вещи.        По взглядам сразу понятно кого рук дело. Хотелось сжаться и зарыдать в голос, но ещё больше не хотелось давать ещё один повод для взглядов-насмешек-смешков-шепотков… Она убежала. И взгляды-шепотки-голоса-насмешки кусали её за пятки.        Октавия подставила бы плечо. Октавия позволила бы выговориться и выплакаться. Октавия бы защитила. Октавия осталась в Хогвартсе        До тех пор, пока она плотнее не скрылась за деревьями.        Выход за территорию учреждения строго запрещен, но озелененная зона была довольно приличной. Достаточной, чтобы спрятаться.       И только оставшись наедине с растениями, она позволила себе разрыдаться.       С момента отчисления в тот злополучный день всё в жизни окончательно пошло наперекосяк.        Это было невыносимо.       На плечи невесомой тяжестью опустилась теплая завеса. Никого нет. Некий шепот позвал за собой и… честно, она так устала. Изо дня в день переживать травлю было морально больно и тяжело, а голос… Голос казался таким ласковым, таким манящим… Она пошла следом.

***

       Розалин смотрела в потолок.        Вообще-то, ей бы пора уж спать, однако мысли никак не хотели угомониться. Наоборот – закручивались в ещё более сложные спирали.        Она устала, она истощена, она…       Эмоционально нестабильна. С трудом, но это признание ей давалось. Отец лишь усугубил ситуацию.        Вся эта тема про место в жизни… проводила параллели с её собственной. Очень болезненные параллели.       И да, волчьи порядки и отношение к женщинам в их семье сочетаются как ни посмотри плохо, но… она просто не могла.       Слова принимались на свой счёт, цепляли, вызывали ответную – грубую – реакцию.       Она испытывала вину, но не могла остановиться. Раздражение вспыхивало под кожей, а что-то внутри неоправданно скользило “секо” по живому.        Была уже середина октября и всё начало накапливаться.       Усталость от отработок и занятий, всё ещё живые воспоминания о начале месяца, всё ещё не успокоившееся сознание после того…        На три дня всё, казалось, почти прошло.       На четвертый день разговор начался вновь.        – И всё же… Думаю, что-то со смертью Вудро прямо не так. – Задумчиво пробормотал Чхве Хан, склонившись над эссе по зельям.       – Это-то очевидно. Вот только у нас ни полной картины, ни возможности что-либо сделать.        Розалин про себя вздохнула.       – Октавия неутешна.        – Они действительно были хорошими “друзьями”.       Лок поднял голову. В его руках формировался вырезаемый кусок дерева.        С ним тоже что-то было… не так.        Молчаливый, мрачноватый, всё время отвлекающийся на какие-то свои мысли… и взгляд будто идёт сквозь них. Лок тоже переживал какой-то свой внутренний сдвиг.        В гостиной вновь было тихо.        Недельный траур по бывшей, нет, всё ещё гриффиндорке. Гриффиндор один из самых многочисленных факультетов, им не впервой и всё же… Почтить память одного из своих – обязательная часть их жизни.        Их долга. Их скорби.        Их стол, их место, всегда находящееся в отдалении от других, сейчас имел ещё большую пропасть с остальными.        Даже чары конфиденциальности почти не нужны.       – Слушай, Лок, а как это происходит у вас?        Вопрос Альберу на мгновение застал врасплох.        – М? Что именно?        – Когда кто-то умирает.        – Ох…        Лок замялся. Он прикусил щеку и сейчас водил глазами по пространству.        – Зачастую мы просто оставляем его и уходим. Если это произошло в нашем “городке”, то мы относим тело подальше в лес.        – И всё?       – Ага.        И всё же, Лок говорил отстраненно, будто и не здесь он вовсе. Отвечая на вопрос по инерции.       Молчание чуть затянулось.       – Наш дом – лес. После смерти мы воссоединяется с природой естественным путем… Круговорот всего живого и так далее.        Розалин моргнула. А о такой черте жизни товарища она как-то и не знала. Даже не думала интересоваться.       – Стая в это время скорбит… Очень сложно свыкнуться с потерей одного из нас…        – Тогда… можно провести параллели с нами? Мы ведь тоже скорбим по “потерям”        – Нет.        – Нет?        Лок фыркнул, всё ещё не полностью присутствующий здесь.        – Гриффиндорцы провожают их, отрекаясь. Смерть не отречение.       Что-то дернулось. Что-то сдвинулось.        – Мы не отрекаемся.        – Вы делаете эт…        Лок резко замер, раскрыв глаза. А после перевел прямой взгляд на Розалин. Глаза в глаза. Атмосфера застыла.        – Подожди… – Он сглотнул – Ты разделяешь нас на… “мы” и “ты”..?        – Ну, волки не люди. Конечно, здесь будет “вы”        – Но мы обсуждаем Гриффиндор. Я тоже гриффиндорец.        Воздух звенел.        – Но ты никогда не сможешь нас понять. Вот и всё.       – Вот и всё…       – Да. Зверь не человек, человек не зверь.       – Розалин…        Однако она лишь кинула раздраженный взгляд в сторону Чхве.       Мир замер на мгновение.       Лок резко подорвался с места, уносясь к портрету Полной Дамы. Та даже не заворчала, пуская ученика в вечерние коридоры.        За менее, чем тридцать секунд, Лок покинул гостиную.       Немного погодя, Чхве Хан кинул на них взгляд и поспешил по пока ещё свежим следам друга.       Альберу тяжело вздохнул.       – В этот раз ты действительно очень сильно перегнула.       Она знала и сама. Переполненный кипящий котел эмоции взорвался. На первого, кто хоть как-то выводил на эмоции.       Лок – жертва её несдержанности.        Внутри что-то билось.       Она отвратительна.       Можно было бы вывернуть ситуацию как “вы” волки и “мы” мы все, мы сейчас. Она такая глупая. Поток слов с языка сорвался сам собой, не контролируемый, не являющийся какими-то цельными мыслями.        Просто внутри болело. Просто хотелось вынести это вон.       «Нужно извиниться…»        Но как?        Глаза щипнуло. Домашняя работа, учеба, отработки. Нужно держать всё на уровне. Лок… с этим тоже нужно что-то сделать.       Сил не было.        Эмоции тоже ощущались вялыми, надоедливыми. Как холодная патока – вязкими…

***

       Лок вдыхал морозный воздух.       Первый снег ещё не выпал, однако с каждым днём температура всё больше понижалась. Медленно, аккуратно, но утром на пожухлой траве иногда расцветал иней.       С промерзлой Астрономической Башни Запретный Лес казался темным полотном. Где-то там, внизу, эти с виду маленькие деревья возвышались над существами вековой историей.        Сердце билось-билось-билось. Подступающей мороз обжигал лёгкие.        Выкини мысли, запри воспоминания.        В последние дни не только Розалин тонула в своёй голове. Он тоже. Он становился рассеянным, он обращал меньше внимания на мир. И всё же…        Виноват он.       Он, он, он. Только он и никто более.        Сам говорит необдуманные вещи, сам позволяет вышедшему из под контроля сознанию творить необъяснимую околесицу.        Плохо.       Плохо-плохо-плохо.       – Уходи.        За спиной маячило чьё-то присутствие.       – Я хочу побыть один.        Чхве Хан уже нагонял его минутами ранее. Правда, ему казалось, что несмотря на болезненное выражение лица, тот всё же временно оставит его в покое.        – Действительно?        Он обернулся.        Голубые глаза встретились со странно-золотистыми.        Не Чхве Хан.       Ему улыбнулись.        – Я присяду?        И, не дожидаясь ответа, Рунар подошёл к нему, а после уселся на самый край, свесив ноги.       – Что ты… здесь делаешь?        Рунар напевал.        – Полагаю, то же, что и ты. Сегодня прекрасно видно звёзды, не думаешь?        Да, ночь была на удивление безоблачна.        – Хотя, если ты хочешь побыть наедине с мыслями, я уйду.        И снова глаза в глаза, мгновение паузы.       – Итак?        Он промолчал.        Присутствие Рунара было… не успокаивающим, но и не волнующим. Оно просто было. И от этого в груди стало на чуточку легче.