Глава 2

             Легкие горели, он задыхался и выплевывал воду. Агония и тошнота. Дрожь в конечностях. Очень, очень холодно.       Калеб перекатился, опираясь на мокрый песок, чтобы откашляться от соленой воды. Горло обожгло. Резало легкие и рот.              Глаза больно открывать, жжение было мучительным, слезы только усугубляли ситуацию. Катились по щекам, пока он дрожал.              В голове стоял образ корабля, опрокидывающегося вместе с ним, вода накрывала, веревка тянула его как тушу зверя, пока команда вокруг принимала свою смерть с золотом в глазах.              Он едва заметил, как перед ним появилась половинка кокосового ореха. В скорлупе плода видна вода. Слегка сладковатый аромат помогает ему избавиться от паники, заставляя юный разум в отчаянии рвануться вперед. Поднять его дрожащими, исцарапанными пальцами, чтобы выпить до дна. Прежде чем попытаться голыми руками выковырять мякоть и запихнуть кусочки в рот.              Только когда он начинает жевать, то понимает, что видит перед собой когти.              Подняв глаза вверх, он видит существо, с наклоненной головой. Пушистый пух и разноцветные глаза, частично скрытые большим количеством перьев.       Страх пронзил его, крылья напротив затрепетали, и он отполз.              — Не надо..       Ты наклоняешь голову в другую сторону, наблюдая за его движениями. Он не успевает далеко отползти, слабый и измученный, прежде чем поднимает кокос, словно тот может послужить щитом.       Ты не наступаешь, он ждет насилия. Ждет жестокости. Вместо этого ты остаешься и наблюдаешь, а он смотрит.              — Ты ранен, — наконец заговариваешь ты, указывая на кровь на его разорванной одежде, на раны, и его кожа покрывается мурашками, гусиная кожа вдоль рук. Он едва может разобрать слова, потому что не может думать ни о чем, кроме музыки, льющейся с твоих губ и обволакивающей его грудь. Он не может найти слов, не может придумать, как заговорить, поэтому просто смотрит.              Ты не похожа на зверей со скал. Ты выглядишь моложе, чем он, совсем как ребенок, с птичьими ногами, но человеческим торсом, у тебя отсутствует правая рука, и у тебя человеческая голова. Перья сливаются с волосами на твоей голове, больше как пух. У тебя еще маленькие крылышки, и на секунду он думает о птенцах. Маленькие птички без маховых перьев.       Они красивые, в крапинку. У тебя разные глаза, но вокруг зрачков есть маленькое золотое кольцо. Глядя в них, он думает о человеке, бросившемся в море.              — Сирена.              Ты указываешь на кокос:              — Хочешь еще один? Людям нужно много еды, верно?              Он качает головой, продвигаясь дальше в песок, и наблюдает за тобой, но ты никак не показываешь, что хочешь причинить ему вред. Вместо этого ты подпрыгиваешь и, взмахивая не летающими крыльями, уходишь и возвращаешься с другим кокосовым орехом. Острыми когтями ты поднимаешь его, а затем с силой разбиваешь о камень.       Калеб сглатывает и прижимает руку к голове, чувствуя, как страх нарастает.              Ты подскакиваешь к нему, но не слишком близко, как только видишь, что он собирается бежать на нетвердых ногах, и предлагаешь половинки плода.              — Ешь.       — Ты и меня собираешься убить?              Твои глаза расширяются, золото сверкает и разрастается вокруг радужек, прежде чем снова сжаться до колец вокруг щелевидных зрачков. Ты качаешь головой:              — Я не хочу убивать тебя, так что нет.       — Значит, команду ты хотела убить?              Он смотрит, как ты ерзаешь, распушаешь перышки, а затем подскакиваешь ближе. Ты смачиваешь ткань в воде, а затем присоединяешься к нему. Он не двигается: слишком напуган, чтобы попытаться убежать от тебя. Образ перевернувшегося корабля и кокоса, разбитого когтями, замораживают его в песке. Ты вытираешь кровь с его щеки, и он видит, как твои зрачки расширяются, а затем снова заостряются.              — Я не убивала твою команду.              По мере того, как ты приближаешься, он видит, что твое правое крыло сломано. Перья искорежены и обломаны, само крыло слабо трепещет при движении, но не машет, совсем не так, как левое. Перламутровые чешуйки покрывают твои щеки, шею и грудь. Когда ты двигаешься, они блестят, отражая свет. Калеб ловит себя на том, что смотрит не отрываясь, пока ты ухаживаешь за его ранами осторожными и нежными руками. Гораздо нежнее, чем все, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Длинные ресницы на ярких глазах, шрамы на твоей щеке, губах и правом боку.              — Сколько тебе лет? – он ловит себя на том, что спрашивает вслух.       Ты смотришь на него:              — Я видела восемьдесят семь новых лун.              Он пытается подсчитать это в уме, но чувствует себя слишком измученным, чтобы даже пытаться. Поэтому он пробует что-то другое:              — Кто же убил команду?              На этот раз ты вздрагиваешь, слегка отстраняясь от него, в твоих глазах появляется страх, и он сразу же скучает по нежному движению твоей руки и ткани.               — Другие. Они не... они не любят меня. Я приношу несчастье. Я не могу петь с ними.              В твоих глазах такая печаль, что он почти протягивает руку, что-то ноет в его груди, чего он не может понять. Ему просто не нравится выражение твоего лица, эта боль. Он видел это в отражениях луж, смотрящих на него в ответ.              — Ты не слышал их песни, поэтому я попыталась спасти тебя. Но я не умею летать, поэтому мне пришлось принести тебя сюда. Прости.              Калеб бы рассмеялся, если бы это не было так больно. Его чуть не убила сирена, но спасла другая. Ты возобновляешь очистку его ран и улыбаешься немного неловко. Это криво, как будто ты к этому не привыкла.              — Я могу найти тебе дорогу домой, если ты дашь мне время. В море есть другие существа, которые не ненавидят людей.       И он дает его, потому что должен. Он сидит на песке и наблюдает, как ты подпрыгиваешь к волнам, смотрит, как ты открываешь рот и издаешь одну одинокую печальную ноту. Она пронзает его грудь, и на мгновение он боится, что его тоже утянет в волны. Но вместо этого... по его щеке катится слеза.              Когда ты возвращаешься, у тебя гордый вид, улыбка уже не такая неловкая, но все еще очень кривая из-за шрамов на лице.              — Один из лемурийцев поможет. Они хорошие, а ты маленький. Они помогут.              — Ты тоже маленькая, — он ловит себя на том, что огрызается, и ты моргаешь, глядя сначала на себя, потом на него.       По правде говоря, ты немного больше, чем он, но ты определенно моложе, утверждает он про себя. Протянув руку, он гладит тебя по макушке, касаясь пальцами мягких перьев и спутанных волос. Наблюдая, как твоя улыбка превращается в хмурый взгляд, а затем смеется, когда твои перья взъерошиваются.              — Я нормальная. Я думаю.              — Ты намного меньше остальных.              Ты фыркаешь, отворачиваешься, и он чувствует себя немного виноватым.              — Прости, я не хотел задеть твои чувства.              Ты не отвечаешь, дуешься, и он встает перед тобой, вглядываясь в твое лицо.               — Может, ты и кроха, но… — он сглатывает. — спасибо, что спасла меня.       Твой перьевой хвост взметнулся вверх, затем опустился, и ты, наконец, вновь улыбнулась, глядя на него. В груди у него снова стало тесно, но тепло. Он не уверен почему, но ты протягиваешь руку и тоже гладишь его по голове. Рука нежная, пальцы откидывают назад его волосы наклоняют твою голову к нему.                     — Не за что.              Вдвоем вы сидите на песке и смотрите на океан. Когда он больше не может вытащить кокос из скорлупы, ты помогаешь когтем, предлагая ему больше кусочков. Его желудок немного успокаивается, а боль в теле утихает благодаря нежной заботе, и хотя ты предлагаешь поймать ему рыбу, он отказывается. Ради того, чтобы держать вас обоих подальше от сирен, убивших команду, и от того взгляда, который мелькает в твоих глазах.       Чайки летают и кричат над головой, а на море нет шторма. Спокойное голубое небо и легкий бриз заставляют его думать, что, возможно, он действительно погиб в волнах. Это сон.              Тупая боль напоминает ему, что это не так. Ощущение заземляет его, к твоим мягким перышкам, касающимся его кожи, когда ты сидишь рядом, и к соли на его языке.              — Буря прошла.              — Когда они не поют, небеса спокойны. Здесь красиво, когда тихо, — киваешь ты.       — Это твой дом? – спрашивает он, наблюдая за тобой, за тем, как ты поворачиваешь голову к нему, моргаешь глазами и сверкаешь золотом.       — Это... — ты хмуришься, морщишь лоб и качаешь головой, — Это там, где я живу. Это ведь другое, да?              Он не совсем уверен, у него никогда не было дома или места, где можно жить. Корабль был ближе всего к этому, в остальное время он спал в переулках и забирался в заброшенные дома, чтобы укрыться от непогоды. И все же, если верить рассказам, дом – это тепло. Ни одно из мест, где он был, не было теплым.              — Может быть.              — А как насчет тебя? Корабль был твоим домом?       Он тоже качает головой, но не уверен, как объяснить, почему он вообще там был. Поймут ли сирены, поймешь ли ты. Затем он думает о страхе в твоих глазах перед такими же, как ты, и думает, что, возможно, ты поймешь.       Поэтому он рассказывает тебе то, что никому не рассказывал. У него никогда не было с кем поговорить, с кем сблизиться, кому доверять. Если он никогда больше тебя не увидит, а от этой мысли его желудок скручивает хуже, чем от любой морской болезни, он хочет, чтобы ты знала его. Это странное чувство, абстрактное и далекое, но он чувствует его так же уверенно, как и то, что хочет выжить. Ради той смутной мечты, не имеющей формы.              Когда он заканчивает, ты хмуришься:              — Люди жестоки.              Так оно и есть, думает он. Отчаянные и жестокие. Закаленные своими худшими и лучшими переживаниями. Иногда худшие звучат громче.              — Ты встречала других?              — Нет, я слышала истории. Они крадут у нас, убивают таких, как мы, и используют нас в качестве украшений, — твои перышки встрепенулись, ты беспокойно теребишь когти. — Я не должна приближаться к ним… к тебе.              — Так почему ты мне помогла?              Ты моргаешь, хмуришься, глядя на песок, и снова выглядишь юной. Неуверенной и изо всех сил пытающийся найти слова. Когда ты поднимаешь глаза, это чувство все еще остается.              — Я не хотела, чтобы ты умирал.       Это достаточно простая причина, не имеющая под собой оснований. Он бы заплакал, если бы не был все еще истощен. Он не думает, что кто-либо когда-либо пытался рисковать ради него. Не говоря уже о существе, которое должно желать его смерти.              Ему становится теплее, хотя озноб от бриза все еще пускает по коже мурашки. Ты прижимаешься ближе, твое крыло вытягивается, чтобы обнять его за плечи, и слабо улыбаешься:              — Лучше?       Да, ему все еще холодно, но ты ближе и такая теплая, что он чувствует, как боль отступает.              Все заканчивается слишком быстро, когда из волн появляется синеволосая фигура. Ты поникла за считанные секунды, глядя на волны, а затем на Калеба.              Он снова видит это. Печаль. Не уверен, что это значит или почему ты так быстро отстраняешься от него.                     — Они вернут тебя к людям, где ты будешь в безопасности.                     Это странное чувство. Он чувствует боль, усталость и голод. Он уверен, что не выживет здесь. Не с сиренами на скалах и чудовищами в океане. Тем не менее, когда он думает о том, чтобы оставить единственного человека, которого он встретил, который предложил ему что-то… Ему.. грустно. Ты осторожно помогаешь ему встать и подпрыгиваешь вместе с ним к лемурийцу. Когда он направляется к фигуре, которая одаривает его доброй улыбкой, твоя рука ловит его за правую. Тянет назад. Ты смотришь вниз, глаза скрыты волосами.       Твоя рука в его руке меньше, чем его собственная, поэтому он сжимает твою, поглаживая большим пальцем кожу, и смотрит, как ты поднимаешь голову. Смотришь на него полными слез глазами, и ему знакомо это чувство.              Одиночество.              Твоя рука дрожит в его, и он снова гладит тебя по голове свободной рукой:              — Не забывай меня, — говоришь ты, голос срывается, прекрасный тембр твоего голоса трескается. Сломанная песня, полная потерь. Он думает, что отчасти понимает, почему сирены так опасны. Часть его души хочет остаться здесь, чтобы ты больше не выглядела такой печальной.              Но ты не привязываешь его к себе, ты не зовешь его своей песней. Потому что он не сможет выжить здесь.              Он беспокоится, что ты тоже не сможешь.              — Однажды мы снова увидимся, я обещаю.              Ты не улыбаешься в ответ на его слова, и на этот раз отпускаешь его, отпрыгиваешь назад, затем поворачиваешься и уходишь.              — Я бы не следовал за ней, дитя, — фигура в волнах обращается к нему, наблюдая, как он делает шаг назад, шаг к тебе. — Это место не для мальчишек. Если останешься, то присоединишься ко многим другим в водной могиле.              Он останавливается и колеблется, прежде чем войти в воду, к синеволосому существу.       — Давай вернем тебя туда, где тебе самое место.