Глава 3

                    По мере того как Калеб взрослеет, он снова присоединяется к команде. Он тренируется, учится и становится способным пиратом. В двадцать с небольшим лет он теряет правую руку в бою. Заменяет ее крюком и набирает команду. На самом деле его не интересуют сокровища. Он больше не голодает и может плыть, куда ему заблагорассудится. Свободный за штурвалом собственного корабля. С командой, которая следует за ним, до тех пор, пока он доказывает, почему они должны это делать.                     Вместо этого он ищет вторую версию карты к источнику молодости. Его юный мозг не может вспомнить маршрут или местоположение на карте его старого капитана. Он не может вспомнить ничего другого, кроме того, что этот район охвачен штормами.       Независимо от того, как долго он вглядывался в свои карты, независимо от того, сколько он искал философов и картографов, он не может найти ответ на свой самый главный вопрос.                     Как вернуться к сирене, которая спасла ему жизнь.       В своих снах он слышит звук твоего голоса и ту тихую печальную ноту, которая заставила его вернуться к человечеству. Он видит вспышки золота и разные глаза. Белый пух и крапчатые перья.                     Губы в шрамах и перламутровые чешуйки.                     Воспоминания, которые, как он боится, со временем могут слишком сильно поблекнуть, и его отчаянное желание сдержать данное тебе обещание заставляют его двигаться вперед. Он в долгу перед тобой и намерен вернуть его, и, со своим собственным кораблем, он молится, что, наконец, сможет облегчить твое одиночество.                     Состояние, которое он знает слишком хорошо, поскольку оно преследует его каждый шаг и всю жизнь.                     То, чего не понимал юный он, собрал воедино зрелый. Печаль расставания, страстное желание остаться, трепет в груди от твоей доброты. Он надеется, что это чувство не запоздало, что ты все еще где-то там. Что, возможно, и ты жаждешь новой встречи. Ждешь дня, когда он исполнит свое обещание. Он никогда не забывал тебя и сомневается, что когда-либо сможет. Словно призрак, ты преследуешь его, но он бы не хотел иначе.                     Когда его корабль причаливает к местному торговому городку, он оставляет свою команду заниматься своими делами и отправляется на разведку, чтобы выяснить, есть ли у кого-нибудь ответы на его вопросы. Что где-то существует источник вечной молодости, хотя его мало волнует, есть ли он на самом деле. Это единственное, что хоть как-то может указать ему, где ты.                     Каждый раз он проходит через одно и то же. Если над ним не смеются, он сидит и слушает, как кто-то рассказывает мифы. Каждый раз он прикусывает язык. Слушать, как незнакомцы несут чушь вроде «сирены существуют, клянусь», ему невольно хочется рассмеяться.                     Возможно, если бы он все еще не чувствовал тепло твоей руки в своей, он бы тоже счел себя безумцем.                     Вместо этого он не находит ничего, кроме бреда пьяницы, и уходит. Бродя по городу и наблюдая, как торговцы рекламируют свой дневной улов, припасы и сокровища, он возвращается к докам. Там он застает хаос.                     Над фигурой, которая бьется и огрызается, наброшена большая сеть. Она рвет веревку окровавленными руками, а в нее тычут мечами.                     — Настоящий зверь, поверить не могу!                     — Мы состояние сделаем, откуда оно вообще взялось?                     — Из океана, эта чертова тварь вылезла из океана.                     Он едва успевает приблизиться, как видит, что существо поднимает голову и открывает рот.       И поет.                     Раздирающую душу элегию об одиночестве и тоске. Песнь, которая окутывает все вокруг, заставляя его сердце знакомо трепетать. Калеб наблюдает, как толпа замирает, их глаза становятся золотыми, а тела каменеют под действием музыки.                     Оглядываясь по сторонам, он понимает, что им она не завладела, и это подтверждает что-то глубоко-глубоко в его груди.       Электрическое чувство, сродни плаванию сквозь шторм. Чувство, которое напоминает ему о каждом моменте, когда он думает, что может приблизиться к разгадке. Азарт борьбы, прилив радости от обретения свободы.       Он променял бы все на оковы этой песни.                     Когда он приближается, то видит, как твои глаза расширяются, а затем сужаются. Твоя песня затихает, и ты отступаешь в сеть.                     — Почему с тобой все в порядке? — огрызаешься ты на него. Он не удосуживается ответить, оттаскивая сеть и разрезая ее своим крюком, протягивая руку.                     Ты не берешь ее, уставившись сначала на нее, потом на него. Настороженно и неуверенно. Затем он видит твой окровавленный коготь, разорванный на части. Когда ты пытаешься встать, ты спотыкаешься и морщишься. Он видит, как меркнет золото в глазах окружающих, видит твой бегающий взгляд, в котором снова зарождается страх, и, прежде чем ты успеваешь среагировать, он подхватывает тебя на руки.                     И убегает.                     Твой вскрик заставил бы его рассмеяться, если бы он не был так сосредоточен на том, куда направляется. Пробираясь по докам обратно к своему кораблю, он хватает покрывало с какого-то груза, чтобы накинуть на тебя, игнорируя твой протестующий вопль, и требует, чтобы его команда приготовилась к отплытию. Игнорируя вопросы и взгляды, когда он вносит кого-то на корабль.       Он надеется, что они дадут волю своему воображению и оставят его в покое.       Когда он опускает тебя в своей каюте, ты отползаешь от него, подальше от его хватки. Отбиваешься ногами, хотя это действие явно причиняет боль, поскольку ты морщишься.       Это как смотреться в зеркало, в то, что было столько лет назад.                     Но ты другая. Старше, но все еще моложе его, но он бы предположил, что тебе тоже за двадцать. Пух превратился в полноценные перья, длинные и усыпанные крапинками, белыми и серыми, как у морской птицы. Твои ноги теперь длиннее, ты больше не похожа на птенца, вместо этого он думает, что тебе больше не нужно прыгать. Он почти сравнивает тебя с чайкой, почти.                     Чешуя покрывает большую часть твоего торса, шеи и лица, она все такая же блестящая, как он помнит, и твои шрамы все еще знакомы. Разноцветные глаза с приятным золотистым отливом и четким кольцом вокруг твоих щелевидных зрачков.                     Когда ты хлопаешь левым крылом, его снова притягивает к правому. Оно намного меньше, перья отросли, но от твоего волнения оно почти не шевелится.       — Если ты хочешь убить меня, поторопись. Я могу заставить тебя утопиться, — огрызаешься ты, и он моргает, прежде чем криво улыбнуться.                     — Я знаю, что стал старше, но я же не так сильно изменился, верно?       Он наблюдает, как ты свирепо смотришь, и твой взгляд не смягчается. Настороженный, тревожный и готовый к драке, как только он подойдет слишком близко. Это момент ожидания, прежде чем что-то болезненное поселится в нем. Осознание. Потеря чего-то драгоценного.                     Ты не помнишь его.                     Ни его, ни его обещания.              Он искал тебя все эти годы, отчаянно и страстно, а ты не знаешь, кто он такой.       — Ах, — выдыхает он, садясь в кресло, и боль пронзает его насквозь, словно он снова в ловушке. Связанный веревкой с кораблем, идущим под воду.                     Он приходит в себя от того, что ты вздрагиваешь, а вид раны на твоей ноге заставляет его двинуться. Словно его тело работает без души. Он идет за своей аптечкой, а затем подходит к тебе. Ты оскаливаешь на него клыки, машешь крылом и угрожающе выпускаешь свой неповрежденный коготь.                     Это больно. И все же, он твой должник.       — Ты можешь либо истечь кровью в моей каюте, либо позволить мне помочь тебе. Выбор за тобой, — он старается, чтобы его тон оставался ровным, чтобы ты не услышала агонии в его душе. Он слышал истории о сиренах, пробуждающих желания. Он не знает, правда ли это, но не хочет усложнять этот день.                     Его слова заставляют тебя колебаться, и он наблюдает, как ты медленно ждешь, а затем вытягиваешь раненую ногу. Успокаиваешь крыло и приглаживаешь перья. Ты не перестаешь свирепо смотреть, но и не скалишь клыки. Он опускается на колени у твоих когтей и осторожно обрабатывает твою рану.              Ты морщишься, и он мягко извиняется, рука устойчива, старается не задеть тебя своим крюком. Ты опускаешь взгляд, и он видит, как ты рассматриваешь свои собственные руку и крыло, прежде чем отвернуться. Он хочет спросить о стольких вещах.                     Почему ты вообще здесь?                     Что привело тебя в место, которое, как ты знала, было опасным?                     Вместо этого он ухаживает за тобой, и когда ты успокаиваешься, даже больше не глядя на него свирепо, он перевязывает твою ногу и позволяет проверить. Когда ты пытаешься встать, ты спотыкаешься, но приходишь в себя прежде, чем он успевает помочь.                     — Это затруднит возвращение, — выдыхаешь ты, слегка подпрыгивая на месте. Пока он наблюдает, он видит тебя такой, какой когда вы впервые встретились. Меньше и намного пушистее. Как птенец, подпрыгивающий, чтобы помочь ему, когда он был ранен. Ты все еще не такая высокая, как он, но ты можешь стоять достаточно прямо, чтобы достать до его груди.                     — Скажи мне, куда тебе нужно, и я тебя туда отвезу, — предлагает он, и хотя ты смотришь на него с сомнением, он выдерживает твой взгляд. Боль от того, что ты забыла его, отходит на второй план, он искал тебя, не для того чтобы бросить сейчас.       Если ты не помнишь его, это нормально… Это больно, но это нормально.                     Он должен тебе хотя бы это, он может отплатить хотя бы этим.                     Ты подскакиваешь к его столу, хватаешь его нож одной рукой и смотришь на него. Он наблюдает, как ты держишь его, и не делает никаких попыток остановить тебя. Даже когда ты ближе к нему, даже когда он видит сверкающее золото в твоих радужках. Даже если тебе потребуется совсем немного, чтобы вонзить нож ему в грудь.                     Он знает, насколько опасна сирена, тебе не нужен для него нож.                     Все, что потребуется — это песня, и его корабль с командой разобьются о скалы.       Поэтому он не боится ножа в твоей руке, и ты, должно быть, понимаешь это, поскольку он не делает никаких движений, чтобы остановить или причинить тебе вред. Поэтому ты киваешь себе, поворачиваешься к карте и вонзаешь в нее нож. В пустынную точку в океане.                     — Вот, отвези меня сюда.                     — Очень хорошо, оставайся здесь. Сомневаюсь, что команде понравятся твои крылья.                     Ты фыркаешь, отворачиваясь от него, а когда улыбаешься, это все та же кривая улыбка, растягивающая твое покрытое шрамами лицо. Но при этом ты показываешь клыки. Это угроза, замечает он.                     — Тебе следует больше беспокоиться о том, что они услышат.                     — Если ты потопишь мой корабль, тебе будет сложно вернуться домой, — напоминает он, а затем наблюдает, как ты съеживаешься от разочарования. Вероятность того, что ты найдешь другого человека, который не свяжет тебя в сеть, как он знает, минимальна. Сирены — это миф. Там, где они не история или небылица, они — предмет ненависти или страха.                     Ты не отвечаешь ему, но осторожно ковыляешь к его кровати, сворачиваешься калачиком и заворачиваешься в свое крыло.                     — Ладно, иди тогда, человек. Я останусь здесь и буду вести себя хорошо.                     Как только он отдает распоряжения, Калеб возвращается в свою каюту, на этот раз с едой. Он предлагает ее тебе и наблюдает, как ты наклоняешь голову.                     — Разве… сирены не едят?       Ты моргаешь от вопроса, а затем смеешься. Звук, от которого у него по спине пробегают мурашки, словно молния над морем.                     — Мы едим. В основном кости моряков.       — Я могу предложить тебе только соленое мясо и бобы, если только тебе не захочется попросить команду.              Он не представляет себе, как ты слабо улыбаешься, тихо смеешься и как берешь у него тарелку, накалываешь мясо и отправляешь его в рот, умирая от голода. Он думает о том, как выковыривал мякоть кокоса из скорлупы, чтобы запихнуть себе в рот. Он почти смеется. Почти.                     — На вкус ужасно, — ворчишь ты, но не перестаешь жевать. Голодная, вероятно, но невпечатленная пиратской едой.                     — Если ты будешь рядом, когда мы в следующий раз доберемся до порта, я приготовлю тебе что-нибудь получше, — предлагает он. Смотрит, как ты смотришь на него, кусок свинины торчит изо рта, как ты склоняешь голову, а затем глотаешь. — Может быть, ты скажешь мне, что бы ты предпочла съесть.                     Он наблюдает за твоим настороженным взглядом, потом за тем, как ты опускаешь взгляд на тарелку, а затем вновь смотришь на него.                     — Я люблю фрукты и рыбу, — холодный и бесстрастный тон, без особой интонации, но он мысленно это записывает.                     Фрукты — это дорого, но он уверен, что на корабле достаточно сокровищ, чтобы продать их и заплатить за все, что ты захочешь съесть. Он может приносить тебе еду, когда пожелаешь. Он будет гонять эту команду до скончания веков, если это поможет ему предложить тебе что-то, чтобы вернуть признание в твоих глазах.              — Зачем помогать мне? — спрашиваешь ты, — У сирен нет сокровищ. У нас нет… — он наблюдает, как ты сглатываешь, отводя взгляд. — У нас почти ничего нет.                     Ему больно смотреть на тебя. Он задается вопросом, что с тобой случилось с тех пор, как он позволил лемурийцу вернуть его к человечеству. Он глубоко сожалеет о том, что не вернулся. Может быть, тогда ты бы не забыла.                     — Кто-то помог мне давным-давно. Просто возвращаю долг, наверное.                     — Добрый пират… Я слышала достаточно историй, чтобы понимать, что это странно.                     — Сирена, которая не потопила мой корабль... Думаю, мы оба полны сюрпризов.              На этот раз ты смеешься мягче и пожимаешь плечом, отодвигая от себя уже пустую тарелку:              — Я никогда не была лучшей сиреной.              Он вспоминает, как ты вытащила его из волн, перерезала веревку, вытащила на песчаный берег и вернула к жизни.                     Он вспоминает, какими маленькими вы оба были и какими сломленными. Он вспоминает, какими печальными были твои глаза и какой ты была доброй. Как ты предложила ему еду безвозмездно и заботливой рукой обрабатывала раны.              Ты была ужасной сиреной.                     Ужасной, в самом деле, раз забыла о нем и оставила наедине с этой болью в груди.              — Что ж, тогда, видимо, я плохой пират. Отдохни немного, твоей ране нужно время, чтобы зажить. — он встает и собирается уйти. Твоя рука тянется к нему, хватая за крюк. Это так быстро и внезапно, что он оборачивается, отдергивая крюк, и смотрит вниз на твою руку, лихорадочно проверяя ее. Чтобы убедиться, что он тебя не задел.                     — Ты в…                     — В порядке, я в порядке. Прости. Я… — ты уставилась на его крюк, а потом на свою собственную руку, словно это зверь, которого ты никогда не видела, — Я не знаю, что произошло. Извини, — ты отступаешь и уклоняешься, вырываешься из его хватки, словно убегаешь от него, и снова ложишься на его кровать. Он смотрит на то место, где когда-то была рука, за которую ты держалась много лет назад.              Больно смотреть на это — холодное, металлическое и опасное.              Может быть, он просто слишком изменился, чтобы ты вспомнила. Старше, другой…              Это жестокое осознание.              Легко ли вернуть воспоминания, или он должен смириться с тем, что его сирена забыла о нем?