Глава 7. Еиналеж

Так бесконечно обаянье зла,

Уверенность и власть греховных сил

***

На смятой странице газеты Гермиона увидела смутно знакомое лицо высокого мужчины. Резко очерченная челюсть, прикрытая грубой, небритой щетиной. Темные вьющиеся волосы спадали до плеч спутанными прядями. А белозубая улыбка… она была подобна лезвию, спрятанному в бархат: ослепительная, но отдающая фальшью до дрожи. Ее взгляд задержался на его глазах — янтарных, хищных, слишком живых, чтобы оставаться такими спокойными на неподвижной фотографии. На его коже — следы боли: мелкие ссадины на шее, глубокий порез на левой щеке, рваный, будто оставленный неаккуратным заклятьем или тем, что проще и страшнее — острым ножом. Мантию припорошила пыль, а подол тянул на себе следы сырой земли. Казалось, даже сквозь бумагу чувствовался запах высохшей крови на его руках. Гермиона чувствовала, как медленно нарастающая паника стягивает грудь. Пальцы ослабли, газета едва не выскользнула из рук. И стоило ей дольше секунды смотреть на изображение, как воспоминания против воли возникали в памяти, обрушиваясь на нее лавиной. Она помнила. Слишком много. То, чего не хотела вспоминать никогда. Бесчисленные скитания во время войны. То время, когда она с Гарри и Роном где только не успели побывать. Но, конечно, удовольствия от такого «путешествия» по свету не было. Они спали где попало. На земле. В старых, заброшенных домах, где пахло плесенью. В палатке. Когда вьюга заметала следы и оставляла за собой лишь лютый холод. Холод, который больше не страшил. Ведь он давно поселился в сердце. Животный страх и опасность. Когда ПСы гоняли их по полям и лесам, пронырливо прячась и метая заклятья, насмехаясь над троицей подростков. Гермиона точно помнила их сиплый смех. Пока она, вставая в боевую стойку, отчаянно озиралась по сторонам, стараясь защититься от внезапно летящих в нее лучей. Издевательство над трио было развлечением, растягивающим улыбку до ушей. Их целью было ранить. Поймать. Убить. Но перед этим они всегда давали себе волю для изощренной жестокости, настолько отвратительной, что некоторые моменты Гермиона упорно пыталась стереть из памяти. Не взирая на это, буквы, выведенные в ее личном дневнике, напоминали о том, что произошло. Что было. И что будет оставаться правдой. Даже не смотря на то, что телесных воспоминаний об этом у нее больше нет. Гермиона помнила. Она помнила почти все, до малейших деталей. И никогда не могла забыть. Смерть весельчака Фреда. Который умело развлекал всех вокруг себя. Находил время для шуток даже тогда, когда все были подавлены и разбиты. Его свет угас так внезапно. То, как оплакивала его семья. Момент, разрывающий душу на кусочки. Когда мать теряет своего сына. Падает на колени в рыданиях, от того, что просто не может удержаться. Мокрые от слез глаза. Глаза, которые до сих пор потухшие от бесчисленных потерь. Отстраненность и потерянность Рона. Который не разговаривал ни с кем неделями. Не отвечая даже на письма. Он был тенью, лишенной света. Помнила смерть Нимфадоры. Римуса. Седрика. Колина. И всеми любимого директора Альбуса. Некоторые из них засели в памяти чересчур прочно. Те, кто стольким пожертвовали, но поплатились за свою храбрость могилой. Больше никогда она не услышит их смех. Не увидит их улыбки. Не почувствует родной запах. И не сможет услышать их голос. А самое до глубины тяжелое то, что щемящая боль под сердцем возвращалась каждый раз, когда Гермиона случайно впадала в воспоминания о них. Она удержала в памяти лишь стеклянные глаза. Она помнила их мертвыми. Неспособными дышать. Разлагающимися оболочками, что вскоре покоились под холодной и черствой землей. Она никогда не забудет. И сейчас, в третий раз оглядывая эту фотографию, Гермиона очень, правда очень, старалась не думать о том, что решилась помочь тому, кто был звеном причины их смерти. Косвенной. Тому, кто творил неимоверный ужас. Пачкал руки в крови, как своей, так и чужой. Являлся воплощением полной противоположности ее принципов морали и справедливости. Верно ввиду этого она притащила с собой эту жалкую газетенку. — Вы сильно похожи, в каком-то смысле, — горько прошептала гриффиндорка, стараясь, чтобы голос звучал не слишком язвительно. Но он все равно предательски дрогнул. Стоявший все это время в тени парень, подойдя к столу, потушил сигарету об пепельницу. Хмыкнул. Его зеленые глаза пристально смотрели прямо на нее. Но девушка не находила в себе сил, чтобы не отвернуться. Дьявол в шкуре ангела. Раньше Гермиона даже в какой-то мере — редко, очень редко, и совсем капельку — восхищалась им. Когда для того был подобран подходящий момент. Например, когда он демонстрировал удивительное хладнокровие, почти невозмутимость, ведя себя так сдержанно. Или когда он выглядел особенно привлекательно, обрамленный темными волосами и с той самой обманчивой улыбкой. Как он знал, казалось, вещи, которые вовсе не должен был знать юный волшебник. Его успеваемость была превосходной — это Гермиона знала с самого начала, с первых недель нахождения в Хогвартсе. Он много читал. Очень много. Проходя по коридору, она не раз видела его — он сидел у окна, поглощенный очередной книгой или учебником, не замечая ничего вокруг. Разумеется, у него не было репутации заучки, как у самой Грейнджер, которую вечно пихали в первые ряды учебных рейтингов и дразнили за «излишний ум». Но он определенно отличался от своих змеиных братьев по факультету, от их общей высокомерности и тупости. Вероятно Гермионе, это тогда грезилось от его демонстрированной учтивости и деликатности. Быть может, благодаря его кажущейся сообразительности или уравновешенности. В любом другом случае, мысль о том, что Теодор являлся никем иным, как очередным мерзавцем, очередным отродьем темных сил, ей бы и в голову не пришла. Но… В данный момент она была как нельзя кстати. Это понимание накатило с ужасающей ясностью. — Так… — Осторожно, почти шепотом, произнес парень. Его голос был обволакивающим, как бархат. Видимо, он понял, что Грейнджер сейчас витает где-то далеко, в своих облаках, начисто забыв о главном, о цели. Положение Гермионы становилось всё нелепее, всё более отчаянным. Уже десять долгих минут она молча, как бездушный истукан, пялилась в колдографию. Эта тягостная, томящая тишина повисла в воздухе с той самой секунды, как она, взвинченная, влетела в его спальню, с силой захлопнув дверь. За порогом, пытаясь собраться с мыслями, она успела сделать три глубоких, судорожных вдоха — лишь бы не наброситься на парня сразу, не выдать себя. Дыхалка не помогла: противная, свинцовая тяжесть на душе никуда не делась. Но она держалась. Главное — ни слова. Ни единого лишнего звука. Этот миг удивления на лице Теодора был бесценен. Она стала его свидетелем: краткое, почти незаметное расширение зрачков, слегка приподнятые брови. Секундное замешательство. Но прежде чем она успела этим насладиться, это мимолетное изумление растаяло, уступив место почти ликующему предвкушению. Он всё понял. Понял, зачем Грейнджер, запыхавшись, вломилась в его спальню этим вечером. Со стороны эта мысль казалась грязной, недостойной. Для Гермионы же, скорее, постыдно-мерзкой. Противной. Ей отчаянно хотелось начать диалог издалека. Она тянула время, да! И как только могла тянула, потому что понимала: ее согласие — это безумие. Высшая степень неприятия, отвращения и рискованного шага. Правда, считать его необдуманным было бы откровенной ложью. Она не думала ни о чём другом все эти последние дни. Так что верным определением для этого поступка будет лишь одно: идиотское. Абсолютно идиотское. — У тебя… нет пароля? — слова сорвались с губ Гермионы с интересом. Она наконец решилась поднять на него взгляд, но выдержать его смогла лишь мгновение — тут же отвернувшись к темному, отражающему свет окну. — Прости? — На лице парня застыло непонимание. — Пароль, — уже напряжённее, почти шёпотом повторила она. Ногти впились в ладони. — На твоей комнате. Я вошла… просто открыла дверь. — Пароль есть, — отозвался он, мягко опускаясь на диван. Его движение было плавным и Гермиона почувствовала, как от него исходит едва уловимое движение воздуха, жар. — Но я оставил дверь открытой. В надежде, что ко мне заглянет одна особа. Ждал довольно долго, — он сделал паузу. — Теперь моё ожидание окончено. Уморительно. И до ужаса нелепо. — Это глупо. Я бродила по коридорам битый час, прежде чем оказаться здесь. Со стороны это выглядит… подозрительно, — Гермиона запнулась, ловя себя на мысли, что её беспокоит не столько возможная компрометация, сколько тот факт, что кто-то посторонний может догадаться об ее тайне. Их тайне. Ну, или будущей тайне, которая вот-вот должна была обрести плоть. — О, да что же тут подозрительного? — Теодор широко улыбнулся, напуская на себя сладко-приторную язвительность, которая сочилась из каждого слова. — Гриффиндорка, поздним вечером, вбегает в спальню слизеринца, захлопывает дверь и глушит все звуки. Дабы никто не услышал. Всё предельно ясно и невинно. Мысль, которую он вложил в её сознание, пронзила Гермиону не сразу. Но когда это случилось, её щёки запылали — не столько от смущения, сколько от бессильной злости, которую она, между прочим, до сих пор старательно, из последних сил, пыталась сдерживать. Его шутки ее выматывали. Лицо девушки стало серьезнее. Она отложила газету, выдохнув скопившийся воздух, и наконец решилась сказать то, что вертелось на языке, но всё никак не хотело быть произнесено вслух. — Я согласна. На твою помощь, взамен на… — Хотелось закатить глаза, а желательно вообще прикусить язык, чтобы не произносить эти слова. Но девушка оставалась непроницаемой, — на удивление — держалась. — Твое предложение. И секундная тишина. Ей почудилось, что она слышит, как тихо выдохнул Нотт. Но взглянув на него, она заметила лишь слабую улыбку, которую вовсе не ожидала увидеть, и нахмуренные брови. — Руки и сердца? — Отшутился парень, обводя её циничным взглядом. Но, наткнувшись на озлобленные карие глаза, — он замер. Улыбка, такая привычная, сползла с лица, вновь возвращая прежнюю, холодную серьезность, которая всегда пугала её больше всего. Но его шутовство все так же бесило. — И любви до гроба, — нарочито «добро» промолвила девушка, и её слова, слетевшие с губ, вновь вызвали искреннее недоумение Теодора. Он склонил голову, пытаясь уловить подвох, — Я помогу тебе только в том случае, если дашь мне непреложный обет. Его зелёные глаза опасно сузились, и Гермиона триумфально приподняла уголки губ. Она была абсолютно уверена — подобного исхода, подобного поворота событий, парень совершенно точно не ожидал, и была права. Непреложный обет — древняя, пугающая своей неотвратимостью клятва, которая не оставляла права на ошибку. Обязательства перед волшебником, который был способен наблюдать за твоими шагами, и ещё более страшащий своим исходом, если обет будет нарушен. — Непреложный обет — нельзя нарушить, — попытался выкрутиться Нотт, его голос стал чуть жёстче, но всё ещё оставался бархатистым, — В том случае, если твоя «добровольная» помощь моему отцу не поможет… Но был нагло прерван. — То меня ждет смерть, всё верно. Я знаю это заклятие, Теодор. И его печальный исход, когда не держишь обещания мне известен. Но, скажи мне, разве я уже не одной ногой в могиле? — Девушка говорила так спокойно, так отрешённо, будто размышляла о погоде за окном, а не о собственной участи. Она уже почти свыклась с этим. Почти смирилась со своей возможно неотвратимой судьбой. Теодор усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Он отвел взгляд, устремив его куда-то в сторону. — Ты права. Только мне гибель в ближайшее время не светит, а потому такой договор будет весьма нечестным. Ты так не считаешь? Не пойми не правильно, Грейнджер, но даже с моей услугой далеко не факт, что от тебя не останутся одни лишь косточки. Грубо. Не в тон, конечно, а вот сами слова. Удар ниже пояса, который, призван был сломить её окончательно. — О, Тео, — она чуть наклонила голову, словно снисходя до уровня ребенка, — мне кажется, ты кое-что сильно упускаешь. Небольшой, но значительный нюанс. — Голос её стал тише, почти шёпот, но в нём звучала сталь. — Твой отец, как и я, уже почти погребен. И единственный твой жалкий шанс — это я. И условия тут диктуешь не ты, потому что ПСы, которым ты подобен, давно потеряли власть. А потому судьей буду я, и каждый приговор — только мой. Смерть за смерть. Последние слова поставили кровавую точку. Она высказалась так высокомерно, настолько унизительно, что сама сама изумилась от своего внезапного напора. Жесткого, бессердечного, почти животного. Но это было честно. Что бы за болезнь у нее не была, и как бы сильно она ни толкала её в пропасть антагонизма, она ощущала от этого лишь свободу. Которой раньше никогда не могла воспользоваться в полной мере. Было ли это справедливостью в отношении Тео? Вполне. Он унизил её, добил и, как самое отвратное, просил о настолько мерзкой услуге, зная, что она пережила, и сколько жертв было у человека, ради которого он старается. Прочитал все её записи! Это было абсолютно точно личное дело, не касающееся никого, кроме неё самой. Он наверняка был Пожирателем. Теперь она была в этом больше, чем убеждена. Ранние сомнения рассеялись. А ещё имел наглость, хитрость и острые зубки, как оказалось. Сравнивать его с щенком было слегка ложным, но однобоким. Он вправду мог быть — ПСом. Одним словом, ненависть и подталкивала действовать столь радикально. Ненависть подталкивала ее на многое. А болезнь, которую уже будет лучше назвать проклятием — то и дело кидала дров в огонь, усиливая эмоции до такой степени, что самой становилось жарко. Будто питаясь её негативными эмоциями и с помощью этого вылезая наружу. Её это не сильно пугало. Пока что. Размышления слизеринца длились недолго, что, впрочем, немедленно насторожило Грейнджер. Она ожидала сопротивления, торга, чего угодно, кроме этой покорной быстроты. — Договорились. Видно, из тебя выйдет неплохой диктатор. — Теодор протянул ей руку. В его словах звенела привычная саркастичность, но в этот раз она была приглушена. Гермиона даже не обратила внимания на колкость. Это было неважно. Все её мысли, цепкие, крутились вокруг одного: неужто Нотт настолько глуп или растерян, что готов закрепить подобный обет? В своих силах в этот раз сомневалась даже сама Гермиона, а это для неё было немыслимо. Вытащить столь опасного и известного преступника из самой дебри смерти — почти нулевая возможность. Но ключевое слово: почти. Наверняка были какие-то детали, подробности его дела, что могли помочь. И все же это казалось полнейшей безнадежностью. — Договорились. — Она с улыбкой пожала ему руку. В отличие от Теодора, в ней было больше облегчения, чем подавленности. Ее это не тяготило. Когда он слабо, улыбнулся в ответ — не та прежняя циничная усмешка, а что то более настоящее — недавняя бурлящая злость вдруг начала отступать. Это было странно. Правда странно, будто не её эмоция, подавленная вроде лекарств, которые она пьет, но разве… — Грейнджер, ты же знаешь, что для непреложного обета нужно минимум три человека? — Голос Теодора был ровным, в нём звучало скорее любопытство, чем ехидство. Он приподнял бровь. — Я не вижу рядом с нами кого-то ещё. — Знаю. Но нам не понадобится свидетель… Тео вновь наклонил голову в бок, как любил делать. Он смотрел на неё, и в его глазах, ещё недавно полных холодной отстраненности, мелькнул проблеск уважения — к её дерзости, к её безрассудству, к её темной логике. А может, ей просто причудилось.

***

Провернуть ритуал, требующий не просто магии, но и абсолютной изоляции, да еще и самоотречения, можно было в замке лишь в одном месте, о существовании которого большинство студентов — особенно младших курсов — едва ли догадывались. Выручай-комната. Старая, почти невидимая дверца материализовалась сразу, стоило им свернуть за обшарпанный угол на этаже. Поворот ручки — и вот, по злой иронии судьбы, Гермиона Джин Грейнджер, когда-то примерная ученица и ярая поборница правил, нашла идеальное помещение для проведения нерушимой клятвы со слизеринцем, который был ей отвратителен. Сказал бы ей кто-то, что она осмелится на подобное, что ее собственная жажда спасения заведет ее так далеко, девушка бы не поверила. Она бы, фыркнув, закрыла уши и, напевая что-то нелепое, удалилась прочь, сочтив того пророка безумцем. Но в данный момент, этим безумцем была она сама. А вторым был Теодор Нотт, небрежно ковылявший рядом. — Умно, Грейнджер. Очень умно, — Протянул Теодор, неспешно осматривая комнату. Его голос был низким. В взгляде, скользящем по стенам, не было замешательства, лишь беспристрастный анализ. — Может, все же просветишь меня, для чего именно мы здесь, в этом, весьма скромном убежище? Комната, вопреки ожиданиям Гермионы, что она предстанет в виде чего-то грандиозного, на этот раз была практически пустой.Только настенные светильники, отбрасывающие тени, пару тускло горящих восковых свеч на полу, казавшихся каплями крови на сером камне, и громоздкое, круглое зеркало, с черной, обожженной рамой, стоящее посередине, занимали пространство. Больше ничего. Ни единой детали, способной отвлечь. Заданный вопрос Нотта был ожидаем. В отличие от нее, он, как было видно, в происходящее погружался лишь поверхностно. От этого девушка еле слышно хмыкнула, сделав себе мысленное замечание о его самоуверенной слепоте. — Для проведения ритуала, разумеется, — Раздраженно, почти сквозь зубы отозвалась гриффиндорка, проскользнув внутрь. — Или ты успел передумать, Нотт? Может быть, кишка тонка принять условия, которые сам же спровоцировал? — Это был прямой вызов. Брошенный невпопад, от ее гнусного состояния. Парень сжал губы, на мгновение его челюсть напряглась, но он лишь медленно покачал головой в знак отрицания. Было ясно — роль «подопечного» ему пришлась вовсе не по душе. Его глаза, однако, оставались внимательными. — Тогда иди за мной, — Потребовала девушка. Она двинулась к центру комнаты. Гермиона видела, как Нотт с сомнением обводит огромное, древнее зеркало взглядом. Как его зеленые глаза, такие красивые и такие холодные, переходят на нее, ожидая ответа на уже высказанный ранее, но до сих пор не до конца понятный ему вопрос. В нем чувствовалась это его слизеринское, нездоровое любопытство. — Разумно предположить, что ты уже знаком с зеркалом Еиналеж, — начала Гермиона, её голос стал тише, когда она приблизилась к артефакту. — Я думала, что Дамблдор уничтожил его, или, по крайней мере, спрятал после ситуации с Гарри на первом курсе, и, разумеется, после того, как оно манипулировало другими, менее известными учениками, не сумевшими совладать со своими желаниями. Но, я отыскала его здесь, в этом хранилище забытых вещей... — Девушка мрачно уставилась в его глубины. Да, она видела, то чего так страстно желала. — Как позже оказалось, — продолжила она, отрываясь от собственного отражения, — оно обладает сложным стационарным заклинанием отражения. Магически, отражение — это не иллюзия, а стабильное, созданное собственной волей волшебника воплощение косвенной, второстепенной роли. Не существующей материально, но... способной к действию. Теодор, до этого момента молча слушавший ее, оценивая каждое слово на вкус, вдруг подошел ближе. Сложив руки в замок за спиной, он озвучил свои догадки, прерывая её ровно в тот момент, когда она подходила к сути. — Оно знает все наши намерения, не может солгать и является прямым продуктом совместной магии и воли. Фактически, мы становимся свидетелями сами для себя через призму магического артефакта, что делает клятву даже более прочной, так как обмануть её означает обмануть самих себя? Это будет не просто нарушение обета, Грейнджер. Это будет саморазрушение. — Проговорил парень с утверждением. Его харизма проявлялась в этой способности мгновенно схватывать суть. Он был хищен, умен, и абсолютно беспринципен – черты, которые в другом контексте могли бы быть названы притягательными, но подумав об этом, Гермиона сразу отдернула себя и вновь испробовала знакомый вкус мерзости от собственных мыслей о его натуре. Девушка почувствовала волну сложного удовлетворения – нравилась его догадливость и, конечно, знания. Ее голос стал мягче, но не утратил серьезности. — Верно. Заклятие требует третьего, чтобы засвидетельствовать и скрепить договор. Но что такое «свидетель»? Это тот, кто наблюдает, подтверждает. Наше собственное отражение, усиленное древней магией этого зеркала, становится идеальным свидетелем, по тем причинам, что ты озвучил ранее. Оно будет смотреть, и оно будет помнить. И не даст забыть. — На последнем слове карие глаза девушки, вернулись к собственному отражению. — Готов? Нотт, еще несколько долгих секунд разглядывая силуэт девушки, наконец ответил короткое «да» и волшебники встали друг на против друга. — Помни, слова традиционные, — напомнила она. — Но в момент скрепления... — Я знаю — прервал он. — Они глубоко вдохнули, и голоса зазвучали в унисон в застывшем воздухе. Руки скрепились. — Я, Гермиона Джин Грейнджер, добровольно вступаю в клятву, обещаю приложить все свои усилия, что бы Нотт старший, отец Теодора, не был вновь приговорен к поцелую дементора. — Слова становились все тише. — Я, Теодор Нотт, добровольно вступаю в клятву, обязуясь помочь Гермионе Джин Грейнджер выжить. Клянусь хранить ее тайну и не раскрывать ее ни словом, ни делом, ни единым помыслом без ее собственного согласия. — Обещаешь ли ты, Тео, обязательства принимаемые по этому обету? — Спросила девушка, дотрагиваясь палочкой до сцепленных рук. — Да. Из древка вырвалась огненная петля и обвилась вокруг. Второй рук парень указал палочкой на зеркало. Его поверхность взорвалась сиянием. Серебристый туман заклубился, сжался и вытянулся, и из глубины возникла третья фигура. Это не был призрак и не отражение. Это был силуэт из света заклинания и магии — сияющий, не имеющий четких черт арбитр, встающий между ними в зеркальном пространстве. Его «руки» легли поверх их соединённых кистей в отражении. Магия, искавшая выхода, с гулким, низкочастотным гулом рванулась из их рук и впилась в «свидетеля». Золотистые нити света, натянулись между их плотью и сияющим обликом в стекле. Комнату заполнил ослепительный блеск, и Гермиона с Тео почувствовали, как их руки опаляет ледяным огнём — не больно, но довольно жутко. Свет погас так же внезапно, как и возник. Тишина. Они стояли, всё ещё держась за руки, тяжело дыша. Но зеркало было пусто. Вернее, оно снова отражало лишь их двоих — бледных, взволнованных, но отныне связанных. — Это... сработало. — Тео медленно разжал пальцы. Гермиона не знала откуда взялись эти столь неуместные, столь «нежные» приливы радости, которые, казалось, пробивались сквозь броню её отчаяния. Она не знала зачем совершила это необдуманное, инстинктивное движение, заставившее её обнять парня, которого она, казалось бы, должна была ненавидеть непримиримой ненавистью как и пару минут назад? Может быть, дело было в самой магии, что связала их судьбы так тесно, что теперь их жизни стали неразделимы. Или, быть может, это было лишь эхо крошечной, забытой крупицы надежды, что каким-то чудом пробилась сквозь толщу её страхов и утрат, будто росток, тянущийся к свету в кромешной тьме. А может, этот порыв был чем-то куда большим, чем простое следствие ритуала. Возможно, это было глубоко скрытое осознание, накрывшее её внезапно, как волна: она больше не одна. Смерть, неумолимая спутница, не сможет утащить её в бездну одиночества. Теперь, когда невидимые нити сплели их, если смерть придёт за ней, она придёт за ними обоими. Это знание, ужасающее и одновременно приносящее извращенное утешение, обрушилось на неё, оставляя после себя лишь дрожь и незнакомый раннее запах мужского парфюма, принадлежащий волшебнику, что прижал ее к себе руками за плечи, прежде чем решился уйти.