Глава 8. Что еще?

Что я, прощая черные дела,

Твой грех, как добродетель, полюбил.

***

1988 год 20 октября. За окном лил проливной дождь, то и дело ударявший каплями по стеклу. Его шум сливался с громовыми раскатами, а неистовый ветер гнул верхушки деревьев к самой земле, заставляя их склониться. Должно быть, это был не лучший день пребывания в родном поместье Ноттов. Буря за окном будто насмехалась, точно зная царящую здесь атмосферу и подпитывая мрак, глумилась над нежданным гостем. Теодора это нисколько не смущало. С начала учебного года он избегал этого места. Приезжать было не к кому, никто его не ждал. Воспоминания о былом тепле потускнели, очерненные прошлым. Но сейчас появился повод для нахождения здесь, и, Салазар, повод был по делу. В прямом смысле. «Дело Нотта старшего» Парень ухмыльнулся. Бумаги были исписаны вдоль и поперек, хорошего там не было от слова совсем. Многочисленные убийства, нанесение тяжкого вреда... Как же драматично. Нотту хотелось закатить глаза. По его мнению, это был абсурд и фарс. Министерство ненавидело пожирателей — справедливо. Но вот и Орден Феникса жалостью не отличался. Они ровно так же убивали, ранили, а иногда и терзали. Разница? Все их действия, конечно, спишут на самооборону и несчастные случаи. От этого лицемерия Теодор желал смять листок, но сделать этого не мог. Эта бумага была ему нужна: чуть ли не единственная вещица, способная смягчить углы благодаря помощи золотой девочки. Которая бесила до чертиков, но была умна. К слову о ней… Грейнджер избегала его уже несколько дней. Причина была ему неизвестна, да и знать ее он не горел желанием. Вероятно, она, будучи под сильными эмоциями во время ритуала, стыдилась своих телячьих нежностей. Теодор не понимал почему, но его это слегка злило. Девушка шарахалась его словно зверя, хотя он ни разу не причинил ей физического вреда — лишь моральный. А после внезапной близости стала враждебнее прежнего, как будто это он, а не она зажал ее в той комнате. Другие девушки за такое счастье волосы друг другу повыдергали бы, но только не она. Нет, конечно, не она. В отличие от них, она его знала. Недолго, но достаточно, чтобы не скрывать своего отвращения. И все же, такое поведение было больше свойственно пуффендуйцам, а не «гриффиндорской принцессе». Гермиона приблизилась к нему единожды: оповестить, что ей, как принудительному «адвокату», требуются документы или записи для предварительного изучения дела. Поджав губы, она тут же удалилась, проигнорировав его ответ. В ту ночь, в пыльной комнате, залитой тусклым светом, она была… иной. Не воительницей, не всезнайкой. Хрупкой. Ее пальцы, впившиеся в ткань его мантии, дрожали. И он, к собственному изумлению, не оттолкнул ее. Не съязвил. Стоял, застывший, ощущая под ладонью ее лопатки, вдыхая пудровый, дурацкий запах ее шампуня. Это была случайность, сбой. Но теперь, когда она смотрела сквозь него, охватывало странное, ядовитое чувство. Он ловил себя на желании встать у нее на пути, загородить дверь, заставить ее наконец увидеть его — не как препятствие или необходимое зло, а как… Он сам не знал, как. И от этой неопределенности злость закипала внутри с новой силой. Ему хотелось ткнуть ей в лицо ее же собственную слабость, напомнить, как ее ресницы, влажные от слез, касались его шеи, а тихий вздох застревал где-то у него в груди. Он резко откинулся на спинку стула, заставив дерево пронзительно скрипнуть. Это было отвратительно. Это раздражение от ее избегания. Она была Грейнджер. Надоедливая, правильная, невыносимая Грейнджер. И тот факт, что какая-то часть его существа, цеплялась за мимолетное воспоминание о ее тепле, бесило его куда сильнее, чем все ее нравоучения, вместе взятые. Она украла у него это — право чувствовать к ней простое, неразбавленное презрение. И за это он терпеть ее не мог. Совершенно точно. Акт судебно-магической экспертизы и прочие, столь же «увлекательные» бумаги легли в папку. Пальцы Теодора, привыкшие к более грубым заклинаниям, теперь скользнули по буквам пергамента с почти что ласковым вниманием. Едва заметное движение палочки — и стопка листов, испещренных описаниями пыток и предательств, растворилась под безупречной иллюзией школьного эссе по истории магии. Осторожность. Продуманность. Эти черты были как вторая кожа, сросшаяся с ним куда прочнее, чем родовая магия. Он давно усвоил: власть не в грубой силе, а в мелочах, в той самой пылинке, что выдаёт незваного гостя. Резкий хлопок аппарации разрезал тишину библиотеки. Поместье, будто выдохнув, вновь замерло в своём величественном одиночестве. Воздух, пропахший пылью и прошлым, застыл, не потревоженный более ничьим дыханием. За окном дождь стихал, и его последние, тяжёлые капли с ленивым, размеренным стуком скатылись по стёклам, оставляя за собой извилистые, мокрые следы. Они текли по тёмной поверхности, и в их дрожащих бликах пульсировало одно-единственное, навязчивое отражение — пустоты, что была куда зловещей любого призрака. Неясное, раздражающее ощущение, будто он ушёл, забыв на столе самую важную из всех этих циничных бумаг. Только на той не было ни букв, ни печатей — лишь одно единственное, не дававшее покоя имя, которое он ни за что не позволил бы себе произнести вслух.

***

Джинни парила перед зеркалом, а не стояла. Её рыжие волосы, распущенные по плечам, взметались вслед за стремительным поворотом, и отражение в позолоте рамы отвечало ей сияющей, беззаботной улыбкой. Она светилась изнутри. Гермиона, пристроившись на краю дивана, смотрела на неё с нежной, хоть и немного отстранённой улыбкой. Эта радость была заразительной, но хрупкой и Гермиона боялась неосторожным движением разбить ее. — Это просто восторг! — выдохнула Джинни, замирая и критически оглядывая своё тёмно-бардовое платье. — Прости меня, Мерлин, но этот самодовольный Забини… он заслуживает похвалы. Хотя бы разок. — Она щёлчком смахнула пылинку с плеча и резко обернулась к подруге. — Но он всё тот же засранец, не подумай. Представляешь, когда мы летали, он едва ли не скинул меня с!.. — С метлы, — парировала Гермиона, закатывая глаза с преувеличенным стоицизмом, и обе одновременно расхохотались. — Боже правый, Джин, я слышала эту историю уже миллион раз! — Она поднялась с дивана и подошла вплотную, её карие глаза сузились с притворной подозрительностью. Указательный палец Гермионы легонько ткнул Джинни в грудь. — Слишком уж много разговоров о Забини. Неужели наша Джинневра нашла себе… нового друга? Джинни фыркнула и её брови поползли к волосам в комичном недоумении. Ответом был лёгкий, дружеский тычок в бок, от которого Гермиона с фальшивым вскриком отпрянула, и через мгновение они обе, схлёстываясь в смехе, грузно повалились на диван, взъерошивая подушки. — Скажешь тоже! — скорчила Джинни такую гримасу, будто ей предложили отведать сливочного пива с перцем. — Что бы я с этим… этим? Лучше уж живых слизняков съем. — Ладно, ладно, шучу, — отмахиваясь, сказала Гермиона, её смех постепенно стих, сменившись привычной лёгкой улыбкой. Она потянулась за подарочным пакетом. — Понятное дело, что все они те ещё мерзавцы. — Как быстро у тебя меняются впечатления, — подтрунила Джинни, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — Мне казалось, ты даже защищала их, когда эти змеи отобрали у нас кубок! Пальцы Гермионы, разворачивавшие упаковку, на мгновение замерли. Она сделала вид, что слишком поглощена завязкой на банте. — Я просто здраво мыслила. Собственно, как и сейчас, — её голос прозвучал нарочито ровно. Она не поднимала глаз, разглаживая складки на ткани. — Учитывая, что почти весь их факультет — это бывшие пожиратели, я не отрицаю, что некоторые из них отвратительны и в какой то мере опасны. Но по правилам, тот выигрыш и правда был за ними. Она старалась говорить слишком серьёзно, почти по-профессорски. Не хотела выдавать правду — ту раздражающую причину, по которой все эти слизеринские мальчишки стали бесить её в последнее время с совершенно новой, лихорадочной силой. Казалось, куда уж больше? — Наверное, ты права, — легко согласилась Джинни, пожимая плечами. Её внимание уже переключилось на новую цель. — А теперь… хватит тянуть! Примеряй свой наряд. Мне не терпится увидеть тебя в нём! — Она выхватила из рук Гермионы коробку с аксессуарами. — Представляю, как гармонично вы будете смотреться с Роном. Слова были резкие как пощечина. Веселье в глазах Гермионы погасло мгновенно. — Роном? — выдохнула она. Джинни, наконец оторвавшись от разглядывания искусственной капли крови, подняла на неё взгляд. Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись вопросительным выражением. — Ну… да? — промямлила она, неуверенная. — Вы же… встречаетесь. — Он меня не звал, — отчеканила Грейнджер и эти слова разнесли в щепки последние остатки беззаботности в комнате. Джинни неуютно поежилась, её пальцы бессознательно теребили бархатную тесьму на рукаве платья. Обсуждать родного брата с близкой подругой всегда было похоже на хождение по минному полю — один неверный шаг, и взрыв неминуем. Гермиона, с её привычкой подмечать малейшие социальные детали, чувствовала это острее других. — У вас что-то случилось? — тихо спросила Джинни, отводя взгляд к своему отражению, находя в нём опору. Гермиона не ответила сразу. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались. Она ощутила во рту знакомый, металлический привкус — прикусила губу, старая, вредная привычка. Сказать? Особенно после той унизительной сцены в гостиной Гриффиндора…

***

Они сидели в укромном уголке гостиной, у самого камина. Огонь отбрасывал тени на лицо Рона. Она не часто тут появлялась, но находила время для друзей и потому сейчас сидела здесь. — Ну скажи хоть что-нибудь! — вырвалось у него наконец, — Целый вечер ты читаешь эти чертовы книги. Уже неделю так, Гермиона! Она медленно подняла на него взгляд, чувствуя привычную усталость. «Пергаменты» были её спасательным кругом, единственным, что хоть как-то заглушало навязчивый шепот в памяти. — У меня обязанности, Рон. И экзамены не за горами, — ответила она, стараясь звучать дружелюбно. — Обязанности. Экзамены… — он провёл рукой по волосам, отчего они встали дыбом. — Да вокруг всё давно рухнуло, а ты ведёшь себя так, будто ничего и не было. Сидишь тут, как… как каменная глыба. На слове «глыба» у Гермионы напряглась челюсть. Он не хотел ранить, он никогда не умел подбирать слова. Но от этого не становилось менее больно. — Мне просто… скучно? — продолжил он. Звучало как детская обида. — Скучно! Раньше ты хоть искрилась, а сейчас… Все внутри тебя потухло. И мы… — он замялся, краснея, — мы почти как брат с сестрой. Целуешься, будто из-под палки. Избегаешь моих прикосновений. Он не назвал её холодной. Не обозвал стервой. Но эта неумелая, топорная попытка выразить то, чего ему не хватало — её пылкости, её страсти — обожгла сильнее любого оскорбления. Он требовал от неё той девчонки, что когда-то могла одновременно учиться, спасать мир и сиять от счастья, просто сжимая его руку. А теперь, значит, она должна накинуться на него срывая одежду, вместо того, что бы не сломаться окончательно. Тогда в ней что-то надорвалось. Та самая «глыба» дала трещину, и из неё хлынула буря накопленной боли, бессонных ночей и ярости за то, что он не видел, не понимал и не пытался понять. — Хочешь, чтобы я искрилась, Рон? — её голос стал низким. — Хочешь страсти? Может, тебе рассказать, как «искрилась» Беллатриса Лестрейндж, когда вырезала у меня на руке это слово? Или как «пылко» горел Малфой-Мэнор, пока я пыталась не сойти с ума от криков, что доносились из подвала? Он побледнел, отшатнувшись, но она уже не могла остановиться. — Эта «скука», как ты называешь её, — единственное, что не даёт мне сломаться. Учёба, обязанности, эта предсказуемая рутина… Это единственное, что напоминает мне, что мир всё ещё может быть нормальным. А ты… ты хочешь, чтобы я просто забыла? Чтобы я притворилась, что со мной ничего не случилось, и стала прежней, весёлой и беззаботной, ради твоего удобства? — Я стараюсь, — прошептала она уже беззвучно, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Разве этого недостаточно? Парень недовольно прищурился и просто стоял, смотря на неё растерянными глазами. — Недостаточно, если от твоих стараний нет толка!

***

— Недопонимание, — наконец выдохнула она. — На днях он заявил, что я стала скучной. — Это слово она выплюнула с такой сухой, безжизненной горечью, что Джинни невольно передернуло. — Сказал, что ему не хватает моей прежней пылкости. И… близости. Произнёс это с такой унизительной претензией, вёл себя так несдержанно что я… — Гермиона резко встала и ее силуэт чётко вырисовался на фоне окна. Она повернулась, и в её глазах плясали отголоски недавней ярости, смешанные с глубокой усталостью. — Я ответила ему на том же языке. Пыталась донести, что мне тяжело, Джинни. До сих пор тяжело. Находиться здесь, в этих стенах и делать вид, будто всё в порядке вещей. Она сделала паузу, дав словам осесть. — Я стараюсь справиться. Делаю то, что помогает мне не сойти с ума. Учёба. Обязанности старосты. Эта рутина, которая хоть как-то удерживает меня на плаву и не даёт провалиться в прошлое. — Её голос дрогнул, но она не позволила ему сорваться, выровняв его. — Но, кажется, его это мало заботит. Ему нужна та девочка, которая бегала по коридорам в поисках приключений. Та девочка которой я уже не являюсь, понимаешь? — На последних словах она коротко хмыкнула. Джинни сделала шаг вперёд, и её рука легла на плечо Гермионы — осторожно, почти с подобострастием. Несколько секунд в комнате царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Джинни, которая, несомненно, подбирала слова, пытаясь найти баланс между верностью брату и поддержкой подруги. Но поддержка была последним, в чём Гермиона нуждалась. Она давно научилась обходиться без неё. Её крепость была возведена из воли и привычки к боли, и чужая жалость лишь отскакивала от этих стен, не находя пути внутрь. — Мне жаль. Правда, — наконец выдохнула Джинни, обнимая её за плечи. Её объятие было тёплым — Рон бывает ослом. Он не умеет подбирать слова и часто думает уже после того, как… Гермиона метнули в сторону подруги короткий, холодный взгляд. Она не выдернулась из объятий, но её поза — прямая, почти одеревеневшая — говорила сама за себя. — Я не оправдываю его, — поспешно добавила Джинни. — Я знаю, что тебе тяжело. Тяжелее, чем мне, чем Луне. Потому что вы… вы втроём прошли через настоящий ужас. А забыть это… всё равно что похоронить часть себя живьём. Да. Похоронить часть себя. Именно так. И теперь Рон требовал от неё воскрешения — того, что было мертво и похоронено под обломками. — Если Рон не может понять этого сейчас, он осознает позже, — настаивала Джинни.— Я уверена, всё наладится. А что до бала… Она мягко улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. — Думаю, мы можем пойти втроём! Или… если хочешь, я могу пойти с тобой. Гарри, думаю, не обидится. В груди Гермионы что-то остро кольнуло — не боль, а нечто иное, горькое. Она медленно высвободилась из объятий подруги. — Нет, Джинни, — её голос прозвучал ровно. — Ты должна идти с Гарри. Давай не будем строить из этого драму. — Уголки её губ дрогнули в короткой, натянутой улыбке. — Уверена, если не Рон, так кто-то другой соизволит меня пригласить. Но если честно, — она слегка откинула голову, и в её позе появилась знакомая всем уверенность, та самая, с которой она когда-то бросала вызов драконам и темным волшебникам, — я прекрасно могу провести время и без пары. Мой вечер от этого едва ли станет менее полноценным. Она повернулась к своему платью, лежавшему на диване, и провела по ткани ладонью, выравнивая складки. — Так что… примеришь его? — Джинни, ловя изменение настроения, поспешила перевести тему. Гермиона замерла на мгновение, поднимая глаза к подруге. Губы были поджаты, брови слегка сведены. Она выдержала паузу, достаточно долгую, чтобы у Джинни защемило сердце. — Даже не знаю, — наконец изрекла она, — Не очень хочется сейчас возиться со всеми этими кружевами и украшениями… Мгновенная, озорная искра блеснула в её карих глазах, беззвучный смешок вырвался из груди, и всё её лицо озарилось живой улыбкой, сметая следы недавней горечи. — Ну пожа-а-алуйста! — взмолилась Джинни, уже хватая сочную голубо-черную ткань и прижимая её к себе. Гермиона покачала головой, но смех её уже звенел в комнате — чистый, искренний. Как же она любила разыгрывать Джинни. — Ладно. Уговорила, — сдалась она, — Помоги мне с застежкой. Она повернулась спиной, отбрасывая волны каштановых кудрей на одно плечо, обнажая ряд мелких, веснушек и родинок, обычно скрытых под свитером. Джинневра мигом принялась за дело. Застегнув молнию, она накинула на пышные каштановые локоны подруги фату, и тут же водрузила на её шею главный аксессуар — ожерелье с искусственными каплями крови. Оно было заколдовано: багровые капли медленно стекали вниз по невидимой нити, оставляя за собой едва заметный магический след, и так же плавно возвращались на прежнее место, вновь собираясь у ключицы. Выглядело это зловеще, но до безумия красиво — мрачная поэзия в движении. Грейнджер никогда не позволяла себе ничего подобного, её убранство всегда кричало о строгости и практицизме. Но теперь… Теперь многое изменилось. Накинув на плечи полупрозрачную белую накидку, Гермиона наконец обернулась к зеркалу. И Мерлин, казалось, оно вот-вот треснет от восторженного визга, что вырвался из груди Джинни. — Это просто… Твою мать, — выдохнула Уизли, медленно обходя её по кругу. — Ты безумно, безумно красива. Тебя нужно было наказывать за все те годы, когда ты пряталась в своих мешковатых свитерах! Лёгкий, предательский румянец выступил на скулах Гермионы. Она откинула непослушную прядь волос и, покрутившись перед зеркалом ещё раз, мысленно вынесла вердикт: на этот раз Джинни, как это ни прискорбно признавать, была права. И всё же девушку не отпускало лёгкое смущение — платье, столь изящно облегавшее фигуру, едва доходило до колен, открывая куда больше, чем она привыкла. — Я знаю, о чём ты думаешь. Так что перестань, — поучительно, почти матерински изрекла Джинни, угадывая ход её мыслей. — Оно прекрасно. И совсем не вызывающе. Гермиона медленно подняла взгляд на подругу в отражении, и её губы тронула едва заметная усмешка. Она слегка наклонила голову, и свет заиграл в струящихся каплях ожерелья. — Ну… — чуть насмешливо протянула Джинни,— Может, всего лишь капельку.

***

Малфой выравнивал узел галстука с той дотошной аккуратностью, что всегда граничила с одержимостью, пока за его спиной, на потёртом слизеринском диване, кипели куда менее изящные страсти. Компания парней что-то бурно обсуждала. Теодор, откинувшись в глубине кресла, лишь наполовину присутствовал в этом разговоре. Он был скорее тенью, занявшей пространство, которая давно уже уплыла в сторону от этого подросткового трепета. Из него получался идеальный слушатель — молчаливый, непроницаемый, чьё внимание было всё равно что монета с двумя орлами: никогда не знаешь, на чьей он стороне. Блейз, Гойл и Грэхэм же были плотью от плоти этой шумной компашки, их языки трепетали без устали, выплёвывая слова или глупости — смотря по настроению. Иногда эта болтовня начинала действовать на нервы, как назойливая мушка, жужжащая у виска. Нотта это сильно бесило. — Уже решил, кого позовёшь, Драко? — вклинился Монтегю, прозвучав громче, чем требовалось. Блондин обернулся медленно. Его холодные серые глаза впились в Монтегю с таким откровенным раздражением, что тот невольно отстранился. — Даже не знаю, может, блять, свою невесту? — выдохнул Драко, обрушиваясь на диван с небрежностью, от чего пружины мерзко заскрипели. — Тише, тише. Шучу. Подумал, может, до свадьбы хочешь ещё с кем-то развлечься, — подмигнул Грэхэм, но его ухмылка не встретила ответной реакции, что было вполне ожидаемо. Клоун. Блейз, уловив, как напряглись плечи Малфоя, поспешно встрял в разговор, пытаясь отвести грозу. — Да заткнись ты, — он шлёпнул Грэхэма по затылку с притворной грубоватостью. — Видишь же, блондиночка не в духе. Драко прикрыл глаза, сделав глубокий вдох, вбирая в себя всё своё терпение, а затем развернулся к Забини. Надобно ему было переметнуть тему разговора подальше от своей персоны. — Что насчёт тебя? Как всегда, милая Дафна? — Да… Скорее всего. Не люблю изменять своим вкусам, — озадаченно пробормотал Блейз, и уже открыл рот, чтобы перевести стрелки на Нотта, но тот опередил его. — Скорее всего? — Теодор приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, что всегда предвещал острую колкость. — А мне показалось, твои вкусы внезапно успели смениться… в сторону рыжего. Воздух в комнате сгустился. Все присутствующие, как по команде, повернули головы в их сторону, молча слушая. — Пояснишь? — Блейз развернулся к нему всем корпусом. Вопрос по видимому его не смущал. — Да так, вспомнил, как ты увлечённо облизывался на одну рыженькую бестию. — игриво протянул Теодор, и его губы тронула порочная ухмылка. — Рыжеволосой? Уизли, что ли? — удивлённо переспросил Монтегю, оглядывая Забини широко раскрытыми от удивления глазами. Точно клоун. — Тебя с нами тогда не было. А вот Блейз и вправду был с Уизли. Но они просто соревновались, ничего особенного. У Теодора, похоже, с утра извращённое настроение. Давно с девушкой не был? — грубо отшутился Малфой, бросая на парня взгляд лёгкого презрения. У него это вошло в своеобразную привычку. — Не волнуйся, друг, с этим у меня проблем нет. Просто шучу, — пожал плечами Тео с показной небрежностью, но его глаза, всё так же прищуренные, продолжали насмехаться. — Убого, Нотт. До одури, — отрезал Драко. Его голос был холоден и острее лезвия. — Все эти Уизли — как навоз на подошвах. Топчешь, не глядя, а вонь всё равно напоминает об их существовании. — Его губы искривились в гримасе отвращения. — А уж эта… с её визгом и вечными попытками казаться лучше, чем она есть? — Он презрительно фыркнул. — Какие там достоинства? Она родилась в хлеву, в нём и кончит. Единственное, что в ней есть — это наглость шлюхи, готовой за пару галлеонов раздвинуть ноги перед кем попало. В этом я уверен. Монтегю хрипло рассмеялся, вставляя никому ненужные шутейки о ее ногах, Нотт и Гойл молча слушали. Грегори с непониманием, больше увлеченный печеньем, а вот Теодор напротив, внимательно изучал реакцию абонента. Блейз медленно, почти лениво потянулся и, прикрыв ладонью зевок, наконец решился ответить. — Она не так уж и плоха, — В его голосе плескалась скука. — Летает хорошо. А на шлюху не тянет. — Он сделал крошечную паузу, будто раздумывая, стоит ли продолжать. — В отличие от сестры Дафны, которую на прошлой неделе видели в туалете «Хогсмида» с Маркусом. Кажется, твоя «чистокровная» невеста не так уж чиста, Малфой. С той же небрежностью Забини откинулся на спинку бархатного дивана, с видом человека, только что разыгравшего козырного туза. По лицу Драко пробежала судорога. Ноздри его раздулись, а на шее напряглись и заиграли тонкие жилы. Это был смелый ход, но и безрассудно глупый — игра с огнем в пороховом погребе. Теодор, знавший Блейза как облупленного, с первого взгляда понял: первые слова Малфоя пролетели мимо ушей, но вот это, это последние предложение попало точно в сердце. И от этого осознания Нотт выпрямился, расправив плечи. — Ты сейчас... вслух... сравнил Уизли с девушкой из моего круга? — Голос Драко был низким, хриплым. Блейз медленно приподнял брови. В карих глазах плясали веселые чертики. Он наклонился чуть вперед. — А тебя-то что так зацепило, Драко? — на его губах играла язвительная ухмылка. — Завидуешь, что кто-то может взять кого захочет, а не ту, что ему подсунули, как паек? В голове Теодора четко и холодно встала мысль: «взять». Ярлык. Такие мелочи всегда можно было использовать. Для задорных ситуаций, разумеется. Парни сошлись нос к носу. Теодор, тяжело вздохнув, встал и шагнул между ними. Его руки мягко, но настойчиво раздвинули их. Ладони подняты в умиротворяющем жесте. Зрелище до боли напоминало двух напыщенных павлинов из сада Малфоев, вот только те выглядели куда благороднее этой пары. — Довольно. — Один тихий, но четкий звук его голоса заставил обоих на секунду замолчать. — Вы деретесь, как два кобеля за течную суку. Отвратительно. Теодор скривился, изображая брезгливость, — мол, как можно опускаться до таких низменных разборок. На деле его забавляла эта сценка, но допустить настоящую стычку между однокурсниками было себе дороже. Возиться с синяками и обидами этих недорослей — не лучший способ провести вечер. — Я с Ноттом! — поддержал Гойл, поднимая руку с зажатым в ней печеньем, явно не желая в драки. Впрочем, Гойл был согласен почти на всё и всегда. Извилины его мозга, судя по всему, с трудом справлялись со своей работой, редко выдавая хозяину хоть сколько-нибудь внятные импульсы для размышлений. В большинстве случаев Гойл попросту не отдавал себе отчета, на что именно восклицал своё «за!». Его поддержка была тотальным провалом и не стоила ровным счетом ничего. Сейчас же нужно было срочно переключить внимание взъерошенных петухов на что-то более зрелищное, иначе оба останутся без перьев. — К слову о бале, — Нотт украдкой взглянул на замолкшего Монтегю, который сразу застыл, завидев на себе взгляд зеленых глаз. — Удалось покорить сердце Патил? Теперь уже и Малфой и Забини синхронно повернули головы к Грэхэму. Драко изумленно приоткрыл рот, но выдавить ничего стоящего не смог. Должно быть по причине неожиданности. А вот Блейз громко прыснув в кулак, начал расплываться в улыбке. Нотт же победно наклонил голову в бок в таком же ожидании как остальные сверля Монтегю взглядом. — Что… что? Патил? — Нелепый смех Монтегю повис в воздухе, никого не убедив, и растаял в тягостной тишине. Прикидываться идиотом ему смысла не было, эта черта в нем по мнению Тео была заложена с самого детства. Его театральная игра была столь же ужасна, как и манеры — то есть, никакая. Впрочем, Грэхэм и в принципе-то на породистого джентльмена едва ли тянул. Слегка пожелтевшая кожа у висков, выпирающие синие вены на шее, сухие, потрескавшиеся губы — вся его внешность кричала о неблагополучии. Не хватало лишь бейджика на испачканном пиджаке с кричащей надписью: «Самозванец». Эта едкая мысль мелькнула в голове Теодора сама собой, рожденная брезгливостью от нелепых оправданий и неопрятного вида Монтегю, на который до этого момента парень внимания не обращал. — Я, в общем-то, просто хотел разрядить обстановку, — Тео невинно приподнял брови, медленным взглядом окидывая залитое краской лицо Грэхэма. — Но судя по твоей физиономии... — ...то Нотт, собака, попал в яблочко, — безжалостно отрубил Блейз, больше не сдерживая довольную усмешку. Драко, сдержанно скрипя зубами, одним резким движением сорвал с себя галстук и швырнул его на спинку дивана, едва не задев Гойла. Мантия полетела следом, черным пятном выделяясь на зеленой коже дивана. Не удостоив однокурсников ни взглядом, ни словом, он вышел из гостиной. Что удивительного? Друг из последних сил пытался сохранить фамильное достоинство Малфоев, которое, по правде говоря, давно увязло в том же навозе, что и славная фамилия Уизли, как он сам же язвительно отметил. Сбежать в комнату было решением ребяческим — единственной возможностью для тонущего, но до взрослого поступка такое поведение явно не дотягивало. — Салазар… — Грэхэм в отчаянии опрокинул голову назад. — Ладно. Может, я и думал пригласить её. Но, ради всего святого, без дурацких сцен. Сдаюсь. — И он поднял руки, окончательно раздавленный собственным признанием. Некий жест капитуляции. Нотт обменялся с Забини быстрым, лукавым взглядом — неким заговором, рожденным и умершим в одно мгновение. Искушение подколоть Монтегю было велико, но тень недавнего провала шутки гасила его с каждой секундой. Блейз одобрительно похлопал шатена по плечу, молча благодаря за окончание бессмысленной грызни, и, не оглядываясь, сделал легкий взмах рукой. Тео, в последний раз бросив оценивающий взгляд на Монтегю, послушно последовал за ним, на ходу накидывая мантию на плечи. И лишь когда звук их шагов окончательно растаял за дубовой дверью, мулат замедлил ход и перевел взгляд на Нотта. Его руки были засунуты в карманы. Теодор поднял брови в немом вопросе, изображая интерес, которого не было и в помине. Эти нудные, но такие предсказуемые прогулки по коридорам стали для Тео своеобразной терапией, разбавлением ядовитой атмосферы и лекарством от мигрени, которую неизменно вызывали капризы хорька. Прятаться здесь было то же самое, что от разъяренной подружки, узнавшей о твоих тайных интрижках с ее лучшей подругой. Тео по своему обширному опыту знал — эти две ситуации были необычайно схожи. Можно было даже разложить по пунктикам. — И как ты догадался, что этот идиот позовет именно Патил? — не унимался Забини. Его грудь все еще вздымалась от недавнего хохота. — На совмещенных уроках он буравит взглядом бедняжку так, что скоро у нее вместо бинди на лбу окажется настоящая воронка. Ну или третий глаз, тут как повезет. — Хмыкнул Тео, — Простая наблюдательность. — Твоя наблюдательность чуть не стоила мне задницы, — Пихнул его в бок мулат. — Мне хотели устроить показательную порку. — Наверное не стоило потешаться перед Драко — Нехотя согласился Нотт, — Он сейчас как гиппогриф в брачный период, того и гляди крылом зацепит. Или чем похуже, — подмигнул Тео, оставляя пространство для догадок. Блейз вновь прыснул, отведя взгляд в сторону. По видимому лицом Нотта он уже налюбовался, переключая внимание на антураж. — Говоря о наблюдательности… — Мулат сделал паузу, растягивая интригу. — Если захочешь в следующий раз раздраконить Драко окончательно, упомяни, как жался с Грейнджер позавчера в той нише у библиотеки. Нотт замер на полшага. Брови его непроизвольно взметнулись вверх, но уже в следующее мгновение лицо вновь стало невозмутимым. Он обнажил зубы в растерянной улыбке, будто только что услышал нелепую шутку. Тео понял, к чему клонит Блейз. Тот просто увидел его с гриффиндоркой, когда он передавал ей бумаги. Банально. Скучно. — Конспекты по истории магии не вызвали у меня душевного трепета, — так же ровным голосом ответил Тео, не сводя с друга зеленого взгляда. — Но спроси завтра. Возможно, мне приснится нечто настолько горячее, что я изменю свое мнение. Но я бы на твоем месте не строил иллюзий. — К чему заучке Грейнджер просить конспекты у слизеринца? — Блейз скривил губы. — Она и так всю программу знает лучше наших профессоров. — Задаюсь тем же вопросом, — встрял Тео, с искусно наигранным простодушием разводя руками. — Не поверю, что она, как все эти дурочки, повелась на твою мордашку, — фыркнул парень. — Ей учебник по уходу за сиплохвостами куда интереснее. Тео притворно-оскорбленно прижал руку к груди. — Вот теперь ты обидел и меня, и все мое обаяние разом. — Переживешь, — флегматично бросил мулат, глядя на подступающих «ранних пташек». Прорицания. Тоска. — Идешь? — оглянулся Забини. Как бы не так. После утреннего цирка Нотт скорее пойдет целоваться с гиппогрифом, чем потащится на этот псевдо-мистический балаган. А эта учительница с видом пророка и взглядом, пробирающим под кожу... Мерзость. — Пас, — коротко отрезал друг. Наверстает. Умственное здоровье куда полезнее бреда в треснувшей чашке. — Мне бы твою уверенность, — проворчал Блейз, поправляя сумку. — Трелони сегодня снова будет пророчить кому-нибудь кончину. Надеюсь, не мне. — Расслабься, — Нотт лениво оперся о стену, следя за проходящими когтевранками. — Её предсказания сбываются реже, чем у Гойла возникают светлые мысли. Кивай и делай вид, что видишь в чаинках блестящее будущее. Главное — не зевай, когда она заведёт речь о «вселенском мраке». Уголок рта Блейза дрогнул. — Ищи меня в библиотеке. Если, конечно, не сгину в том самом мраке. — Не сгинешь, — Нотт оттолкнулся от стены. — Мрак предпочитает жертв поэтичнее. А ты в душе прагматик. Блейз уже хотел удалиться, но вдруг замер, будто вспомнив что-то. — Ты так и не признался, кого ты удостоил чести составить тебе компанию на балу, — усмехнулся он. Вариантов было много, и все — сплошной компромисс. Стыдливые зануды, болтливые мотыльки... Пожалуй, стоило развлечься и отбить Патил у Грэхэма. — Пока никого, — бросил через плечо шатен, растворяясь в толпе. — Но всё впереди!

***

Стоило солнцу начать клониться к закату, как Гермиону охватила непривычная апатия. Веки налились свинцом, раз за разом заставляя ее прикрывать покрасневшие глаза. От небрежного пучка, стягивавшего кожу головы, исходил мимолетный зуд, а пряди волос в беспорядке спутались. Руки были ледяными, и со стороны она казалась просто измотанной. Но внутри все горело, отзываясь гулом в висках и тягучей сонливостью. Списывать это на переутомление было бы глупо. Грейнджер, как никто другой, понимала: причина не в загруженности, не в усложненной программе и даже не в дополнительных занятиях или встречах с друзьями. Все было куда проще и оттого ужаснее. Все упиралось в одно зловонное, ненавистное слово, в точности такое же, как на той дурацкой гадальной карте у Луны. Смерть. Девушка резко тряхнула головой, а затем уткнулась лицом в ладони. Нет, все было плохо, но не настолько. Чувства были скудными, ноющими, но до такой пропасти они ее еще не доводили. Нужно было думать о хорошем, занять голову, иначе мысли сожрут ее быстрее любой болезни... «История магии. Т.Н.» Впрочем, можно было подумать и о чем-то не самом позитивном. Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки, уперлась подбородком в кулак и не отрываясь вглядывалась в нелепую, лживую обложку. Так и хотелось оставить все как есть. Не прикасаться. Не знать. Но выбора у нее не было, и, тяжело вздохнув, она провела по пергаменту палочкой, прошептав: «Апарциум». Исписанные сплошным текстом листы тут же преобразились: буквы поползли, образуя абзацы и заголовки. Почерк изменился до неузнаваемости — это и понятно, такие заключения явно писал не Нотт. Слова были выведены грубой, угловатой рукой, ничуть не напоминающей каллиграфический, мягкий почерк парня. Глаза сами побежали по заголовкам. От этого голова закружилась сильнее, а к горлу подкатила тошнота, мешая сосредоточиться. Она попыталась поймать фокус, скользя взглядом по обрывкам фраз... «Нанесение тяжких телесных повреждений с использованием острого предмета и волшебной палочки. Вывернутые внутренности, вспоротое брюхо, вдавленные в глазницы глаза. Отсутствие ушей у жертвы...» «Нападение группой лиц по предварительному сговору. Убийство шести человек. Доведение до невменяемого состояния одного из потерпевших.» «Я знал его, конечно, знал! Поистине могущественный волшебник! Умоляю, тыкайте в меня своими палочками, присяжные блядские крысы! Я бы с радостью поведал о его преданности Лорду, но хотел бы похвастаться кое-чем другим...» «Он не просто убивал. Он... собирал трофеи. Помню, после рейда на лагерь мракоборцев в Годриковой Впадине, он сидел и чистил кинжал... а на земле рядом лежали... уши. Сказал, что это "для памяти". Чтобы не забывать голоса тех, кто просил пощады. Разве это не искусство? А знаете, уши — это самое незначительное в его коллекции...» Глаза защелочило, а грудную клетку сдавило так, что она едва могла дышать. Гермиона попыталась подавить накатывающую волну агонии, судорожно глотая воздух. Раз. Два. Три. «Взрослые жертвы были обезглавлены с помощью заклинания "Диффиндо", применённого с чрезмерной силой, что привело к отделению голов от туловищ». В глазах помутнело. Рассмотреть детали не получалось — все плыло. Четыре. Пять. Шесть. «Обследуемый в период с 1978 по 1981 год, а также в 1997 году, мог находиться в состоянии изменённого сознания и не отдавать полного отчёта в своих действиях, будучи не в состоянии отличить реальность от внушённых образов.» Семь. Восемь. Девять. Она приложила руку к носу, и теплая кровь хлынула на ладонь. Девушка поморщилась, но продолжала читать. РЕЗОЛЮЦИЯ ОБВИНЕНИЯ (НАКЛАДЕНА КРАСНЫМ ШТАМПОМ): «НЕ ИМЕЕТ ЮРИДИЧЕСКОЙ СИЛЫ. ПРИНЯТОЕ ЛЕЧЕНИЕ НЕ ОТМЕНЯЕТ ФАКТА СОВЕРШЕНИЯ АКТОВ НЕОПИСУЕМОЙ ЖЕСТОКОСТИ. ОТКЛОНЕНО.» Десять. Гермиона схватила со стола зелье, которое давала мадам Помфри (та, между прочим, настаивала не пренебрегать приемом), и залпом опустошила флакон. Гадкая жидкость обожгла горло, заставив ее скривиться. Сразу легче не стало. Руки все так же дрожали, кровь не останавливалась, но сковывающая грудь тяжесть отступила. Постепенно тело начало расслабляться. «Нелекарство» действовало быстро и исправно. Вот только после него Гермиона часто чувствовала себя странно: ее магия затухала, становилась тяжелой и непослушной, требуя невероятных усилий для простейших заклинаний. Грейнджер провела рукой по вискам. Боже, как же она от всего этого устала. Даже смерть не казалась такой пугающей, как эти необъяснимые муки. Пугала даже не сама болезнь, а неизвестность. Ее происхождение, исход, причины... Ответов не было. Гриффиндорка снова перевела взгляд на листы, надеясь, что не закапала их кровью, и принялась мысленно делать пометки. Их было не так уж и много.

***

Они никогда не договаривались о встрече. Несмотря на то что виделись каждый день. Это происходило спонтанно — в самые нелепые, неподходящие, сбивающие с толку моменты. — О господи! Взвизг вырвался прежде, чем она успела сдержаться. Гермиона зажмурилась, резко прикрыв лицо ладонями, но картинка уже врезалась в сетчатку: силуэт у окна, подсвеченный лунным светом, и бледная кожа, влажная от только что принятого душа. — Какого черта… Парень у окна вздрогнул всем телом, едва не подпрыгнув на месте. Обернулся. Замер. И через секунду тишину разрезал низкий, раскатистый смех. На нём не было ничего, кроме полотенца, небрежно накинутого на бёдра. Мокрые тёмные пряди свисали на лоб. По голому торсу стекали капли, оставляя на коже серебристые следы. — Грейнджер, — голос его дрожал от сдержанного хохота, — если я и дал тебе пароль от своей двери, это не означало автоматического права на вторжение. Разве что ты фетишистка. Хотя… я не особо против. Даже сквозь сомкнутые веки она закатила глаза. Господи, как стереть это из памяти? Хотя зрелище, если отбросить дичайший стыд, было… Не то чтобы неприятным. Вот именно. В этом и заключалась вся проблема. — Сейчас глубокая ночь, — пробормотала она, уткнувшись лбом в прохладную древесину двери. — Откуда мне было знать, что ты устраиваешь ночные променады в столь… минималистичном образе. — Ну да, — отозвался он, и в шорохе ткани угадывалось, что он натягивает одежду. — Это довольно интимное знание, не находишь? О моих ночных привычках. Он выдержал паузу, явно наслаждаясь её смущением. — Можешь оборачиваться. Кризис миновал. Гермиона медленно разжала пальцы, затем повернулась. Он стоял в просторной чёрной футболке и тренировочных штанах, прислонившись к столу. В его позе читалась привычная небрежность, но в зеленых глазах — непривычная для неё усталость. — Вот. Я сделала копию одного листа. Остальное мне больше не нужно, — она протянула свёрнутые в трубку пергаменты, чувствуя, как жар на щеках никуда не делся. Нотт молча взял бумаги. Он не стал их разглядывать, лишь провёл кончиком палочки, шепнув заклинание маскировки. Его взгляд, скользнув по пергаменту, вернулся к её лицу. Пристальный, изучающий. Гермиона внутренне съёжилась. Что не так? Волосы? Синяки под глазами? Она почувствовала себя школьницей, пойманной на невыученном уроке. — Ты выглядишь ужасно, — наконец произнёс он. Она ощетинилась мгновенно. Вот именно этого мне сейчас и не хватало. — Спасибо, Нотт, — ядовито парировала она. — Впредь можешь удерживать свои комплименты при себе. Они слишком льстят моему самолюбию. Развернулась, чтобы уйти, но сильные пальцы неожиданно сомкнулись вокруг её запястья. Хватка была не грубой, но твёрдой. Она нахмурилась, резко обернувшись. — Что ещё? — вырвалось у неё, и она дёрнула руку. Он отпустил. — Я не хотел задеть. В этот раз. Просто днём ты выглядишь… иначе. Он приподнял бровь, а в его взгляде промелькнуло что-то вроде догадки. Гермиона, уже готовая закатить глаза, вдруг опешила. Взгляд метнулся к наручным часам. Два часа ночи. Чары. Они же… спали? Она обернулась к тёмному окну, где смутно угадывалось её отражение. Теперь желание провалиться сквозь пол стало в разы острее. Как можно было забыть? Её память, её верная, безупречная память, подвела её. Она помотала головой, беззвучно ругая своё бледное отражение. Злость схлынула, оставив после себя горьковатый, знакомый привкус пустоты. Хорошо хоть, что это Нотт, а не Гарри или Рон. В его глазах она вряд ли могла выглядеть более слабой, чем уже казалась. Погружённая в свои мысли, она почти не почувствовала, как чья-то рука осторожно, почти невесомо откинула непослушную прядь волос с её щеки. Но когда осознала — вздрогнула и отпрянула. Собиралась выпалить что-то колкое, отстранить его, но… наткнулась взглядом на его лицо. В зелёных глазах не было насмешки. Было что-то вроде… усталой печали. Или понимания. Это длилось лишь мгновение, прежде чем привычная ледяная стена вернулась на место. Он убрал руку. — По-моему, тебе значительно хуже, чем я… — он запнулся, переводя взгляд на свой стол, заваленный испещрёнными рунами черновиками. — …чем я предполагал. Гермиона проследила за его взглядом. Его записи? Он что-то искал? — А я-то думала, ты умный, — хмыкнула она, пытаясь ввернуть язвительность, но голос звучал просто устало. Скованно. Она машинально потянулась к карману за палочкой — вернуть чары, скрыть усталость, — но нащупала лишь ткань мантии. Оставила в своей комнате. Глупо. Непонятная, иррациональная глупость. С одной стороны, неприязнь к нему никуда не делась, а с ней и инстинктивная осторожность. От него веяло холодом старой магии, темнотой, которую её натура отторгала. Но с другой стороны… что, в сущности, ей было терять? С палочкой или без — здесь, в этой комнате, она была уязвима одинаково. А Нотт, как она нехотя признавала, наблюдая за ним на тренировках, был блестящим дуэлянтом. Его мастерство в Защите было холодным, точным и безжалостно эффективным. Так что, возможно, её подсознательный расчёт был не так уж и нелеп. Хотя про чары она всё же позабыла. Идеальный финал для идеального дня. С утра — забыть о просьбе Джинни помочь с эссе по истории магии. В обед — едва успеть добежать до туалета, потому что съеденный наспех бутерброд восстал против неё с яростью плохо усмирённого демона. А теперь, глубокой ночью, — предстать перед почти голым Теодором Ноттом во всей красе: как треснувшая фарфоровая кукла, которую тряхни — и посыплется мелкой пылью нервного срыва. Судьба-злодейка явно поставила на ней жирный крест. Или, точнее, большой жирный вопросительный знак, окружённый насмешливыми звёздочками. Гермиона снова отвернулась к двери, будто в её твёрдой древесине искала спасения от собственного жалкого вида и всепоглощающей усталости, которая тянула вниз, к холодному каменному полу. Её пальцы уже сомкнулись на латунной рукоятке, когда его голос, без особых интонаций, снова остановил её: — Подожди. Она замерла, не поворачиваясь. Опять? Чего ещё? Сделать глубокий вдох казалось подвигом. Повернуть голову — задачей на уровне трансфигурации Багса в табуретку. Но она повернула. И увидела, как он, не сводя с неё пристального зелёного взгляда, лениво перекатывает свою палочку между длинными пальцами. Кончик её был направлен куда-то в пространство между ними, но напряжение в воздухе чувствовалось сразу. Девушка насторожилась, усталость на миг отступила перед волной адреналина. — Что ты… — начала она, голос хриплый от недосыпа. — Не двигайся и молчи, — отрезал он, мягко, но неоспоримо поднимая палочку и нацеливая её прямо в её лицо. — Если, конечно, не хочешь обзавестись третьим глазом. Посередине лба. В голове у неё взметнулся фонтан вопросов: «Какого чёрта?»,и «Аристократов разве не учили, что направлять палочку на даму — моветон?». Но язык, отяжелевший от усталости, будто прилип к нёбу. Она лишь сузила глаза, впившись в него взглядом, в котором смешались раздражение, недоумение и тень беспокойства. Но Тео, кажется, интересовало только её неподвижное положение. Он что-то прошептал так тихо, что она не разобрала слов. Заклинание было незнакомым, воздушным, почти неосязаемым. И затем по её коже пробежала волна лёгкого, едва ощутимого холода, будто её окунули в прохладный туман. Неприятного в этом не было ничего. Наоборот. Спутанные, непослушные волосы сами собой улеглись в более-менее приличные объёмистые локоны. На щеках вспыхнуло и разлилось приятное тепло, будто она только что вышла на морозный воздух. Мышечное напряжение в плечах и спине ослабло, сгладилось. Тео наблюдал, его лицо было сосредоточенным, почти бесстрастным. Наконец он кивнул, удовлетворённо, и опустил палочку. Гермиона открыла рот, готовая обрушить на него шквал вопросов, но её взгляд случайно упал на старое, чуть потускневшее зеркало в золочёной раме, висевшее рядом с дверью. Она замерла. В отражении смотрела на неё не она. Вернее, это была она, но… версия из параллельной вселенной, где она выспалась, хорошо поела и не переживала войну. Кожа не была болезненно-бледной, а выглядела свежей, с лёгким естественным румянцем. Синяки под глазами, эти фиолетовые тени последних недель, исчезли бесследно. Даже глаза, обычно подёрнутые усталой пеленой, казалось, излучали сдержанный внутренний свет. Это было настолько естественно, так тонко сделано, что, не зная правды, она ни за что не заподозрила бы магию. В груди у неё что-то странно ёкнуло. Завихрилась смесь чувств. Первое — чистое, холодное недоумение. Зачем? Зачем Нотту, отпрыску древнего рода, понадобилось тратить силы и знания на то, чтобы… поправить её внешность? Её жалкий вид так сильно резал ему глаз? От этой мысли в уголках её губ дрогнула тень почти доброй усмешки. И второе… второе было смутным, тёплым и очень неуместным. Что-то между щемящей благодарностью и тем странным уютом, который возникает, когда о тебе неожиданно позаботились. — Спасибо, — выдохнула она так тихо, что слово почти затерялось в тишине комнаты. Нотт ответил улыбкой. Не той привычной, кривой и насмешливой, а другой — чуть односторонней, но на удивление… милой. Да, именно милой. И в этот миг она, к своему ужасу, захотела поверить, что в этой улыбке есть капля искренности. — Эффект продержится дольше стандартных гламурных чар, — сказал он, слегка склонив голову набок, изучая результат. — Дня три, думаю. Могу научить. Если захочешь. Или… — его голос приобрёл лёгкий, игривый оттенок, а в глазах блеснул знакомый огонёк, — …можешь просто заходить почаще. Он подмигнул. Один раз. И что-то внутри Гермионы дрогнуло и распахнулось навстречу этому вызову. Улыбка, широкая и почти беззаботная, сама собой растянула её губы. Она даже не сразу поняла, откуда она взялась. Тяжёлый ком пустоты в груди растаял, уступив место лёгкому теплу. — Остановлюсь на первом варианте, — парировала она, снова обретая твёрдость в голосе и хватаясь за дверную ручку. — Может, заодно и расскажешь, где слизеринец подцепил такое… специфическое знание. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Ступая по тёмному, безмолвному коридору обратно в башню, Гермиона не могла отделаться от навязчивого, висящего в воздухе чувства… От ощущения, что только что… Ладно. Разве это сейчас важно?