Глава 9. Спасибо за тепло

Все, что вражду питало бы в другом,

Питает нежность у меня в груди.

***

С каждым утром подъем давался все тяжелее. Неважно, светило ли в окно бледное солнце или небо затягивало свинцовой хмарью — её тело отвечало одинаково: глухим, ноющим протестом. Ощущение было такое, будто за ночь она не спала, а бежала по кочкам и ухабам изматывающий марафон. Особенно ноги. В них странно ломило, будто кости наливались свинцом, а мышцы забыли, как быть эластичными. Это было жутковато — чувствовать боль без видимой причины, без синяка или растяжения. Её аналитический ум, привыкший выстраивать логические цепочки, тут беспомощно буксовал. Симптомы были разрозненными, не складывались в диагноз. Оставалось лишь стиснуть зубы и игнорировать, как она игнорировала многое в последнее время. Вот и сейчас, поборов сопротивление каждой клетки, она поднялась, на автомате заправила одеяло и, захлопнув за собой дверь спальни, поплелась вниз. На завтрак. Хотелось провести этот день спокойно. Спокойно — значит, без происшествий. Только у Макгонагалл на этот счёт было жирное «но». Не успела Гермиона проглотить первый кусок тоста, как из-за поворота донесся знакомый, устало-чёткий голос: — Гермиона, сегодня я рассчитываю на твою помощь. Нужно сопроводить первокурсников в Хогсмид. Паркинсон больше не является старостой. Справишься? Ответа, собственно, никто и не требовал. Директор скрылась так же быстро, как и появилась, а Грейнджер лишь кивнула в пустоту, тихо проглотив своё «Конечно». И это была ещё одна странность, которую она в себе презирала. Не директор — нет, Минерва всегда вызывала в Гермионе уважение и тихий восторг. Раздражало другое: то, что теперь вместо гордости и чувства ответственности она ощущала лишь сдавленное раздражение и привкус металла во рту от покусывания губы. Раньше я бы бросилась помогать. А теперь… просто киваю, будто это очередная обязанность, которую надо перетерпеть. Кажется, она медленно, но верно превращалась в подобие Лавгуд — только призраки у неё были свои, и жили они не в шкафу, а где‑то под рёбрами. По стечению обстоятельств Гермиона была вынуждена провести полдня с детьми, которые ангелочками вовсе не являлись. Группа состояла из нескольких факультетов, и каждый чудил по‑своему. Сначала слизеринец ворчал, что ему холодно. Гермиона наложила согревающие чары — и тут же услышала: — Теперь жарко! Она лишь вздохнула, сдерживая желание закатить глаза. А потом два мальчика — слизеринец и гриффиндорец — сцепились прямо в «Сладком королевстве». По иронии судьбы, поводом стала горсть последних конфет. Нервы Гермионы уже трещали по швам, когда она разнимала ребят. — Прекрасно, — процедила она наконец, когда у мальчика хлынула с носа кровь. — Просто прекрасно. Нотт широко улыбнулся. — Добро пожаловать в ад, я буду твоим гидом. Он сказал это, когда встретил её у ворот. Тогда его слова не имели для неё смысла. Теперь — имели. — Может, поможешь? — недовольно огрызнулась Гермиона, протирая мальчугану нос. — Больно? — Нет, — гордо поднял подбородок мальчик, но всё же скривился, когда Гермиона ещё раз прижала салфетку, чтобы остановить кровотечение. Теодор поднял бровь, будто говоря: «Разве тебе нужна помощь?» — и хмыкнул. — Это же гриффиндорцы, Грейнджер. У них у всех шило в заднице, — спокойно проговорил он, задорно наблюдая за мальчиком. — Оно появится и у тебя, если ты наконец не начнёшь выполнять свои обязанности, — почти рыкнула Гермиона, от чего мальчик рядом с ней едва не подпрыгнул на месте. — Может, ты всё‑таки возьмёшь на себя хоть кого‑то из этих… энтузиастов? — цедит Гермиона, кивая на первокурсников, которые толпятся у прилавка с леденцами. — А может, ты перестанешь рычать и вспомнишь, что ты — «образцовая староста»? — парирует Нотт, приподнимая бровь. — Я не рычу. Я… — Рычишь. Как загнанный гиппогриф. Гермиона выпрямилась, больше не стоя на корточках рядом с мальчиком, у которого кровоточил нос. Даже так она была почти на голову ниже Нотта. — Ты тоже староста, но, по‑моему, тебе на это по… побоку, — произнесла она, стараясь сдержать дрожь в голосе. Нотт весело постучал пальцем по подбородку, будто всерьёз обдумывал её слова. — Ай‑ай, Грейнджер, кажется, ты хотела сказать что‑то другое, — с наигранным сочувствием протянул он. На его губах играла миловидная улыбочка, которую Гермиона отчаянно хотела стереть. Не пощёчиной — нет, но хотя бы едким замечанием. В прочем первый вариант тоже отлично подходил. — Больше ответить нечего, только цепляться за слова? — бросила она. — Ответил бы, если бы твои слова имели хоть какой‑то вес. Я заполняю отчёты, сопровождаю детей, не пропускаю дежурства. Это не является выполнением обязанностей? — игриво произнёс он, обводя взглядом магазин: витрины с разноцветными конфетами, шумных первокурсников, запах шоколада и карамели. Гермиона щурит глаза. Змей! — Ты знаешь, о чём я! — Она развела руками, чуть не задев коробку с мармеладом. — Знаю, что ты далеко не прекрасный принц, но мог бы хотя бы чуть‑чуть помочь мне! Она сжала кулаки, чувствуя, как под пальцами хрустит обёртка от конфеты — видимо, она незаметно схватила её в порыве раздражения. И только тогда заметила, что дети затихли. Первокурсники — слизеринцы и гриффиндорцы — перестали толкаться и с любопытством наблюдали за их перепалкой. Кто‑то даже приоткрыл рот, будто смотрел спектакль. Это был сигнал успокоиться. Но Гермиона была слишком зла. Слишком устала. Слишком… — Отлично, — выдохнула она, выпрямляясь. — Раз уж ты такой ответственный, может, проследишь, чтобы никто не набил карманы шоколадом? А я пока приложу этому юному герою лёд к носу. Нотт на мгновение замер, явно не ожидая такого поворота. Затем его улыбка стала чуть шире. — Как прикажет образцовая староста, — саркастично отсалютовал он, но всё же шагнул к группе детей, которые тут же зашумели, пытаясь спрятаться за прилавком. Гермиона кивнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Может, он не так бесполезен, как кажется. Она взяла за руку мальчика с кровоточащим носом и повела его к задней двери магазина — туда, где, как она помнила из прошлых визитов, хозяева держали ведро со льдом для охлаждения напитков. — Не бойся, — тихо сказала она, пока они шли мимо пирамид шоколадных лягушек и полок с шипучими шишками. — Сейчас приложим лёд, и всё пройдёт. Мальчик кивнул, но его взгляд всё ещё был прикован к Нотту, который с преувеличенно строгим видом требовал у первокурсников показать карманы. Добравшись до подсобки, Гермиона быстро намочила платок в ледяной воде и аккуратно приложила к носу мальчика. — Так лучше? — спросила она, заметив, как он слегка расслабился. — Да, — прошептал он. — Спасибо, мисс Грейнджер. Гермиона улыбнулась. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы почувствовать: несмотря на усталость, на раздражение, на эту нелепую перепалку с Ноттом — она всё же делает что‑то правильное. Уже когда она хотела взять мальца под руку и повести обратно к группе, он вдруг быстро проговорил — шёпотом, глядя туда же, куда и Гермиона: — Я видел, как они с Паркинсон вчера шептались с кем‑то у Чёрного озера. С кем‑то… жутким. Гермиона удивлённо вскинула брови. — Наверняка это кто‑то из их круга, — произнесла она осторожно. — Почему тебя это тревожит? Мальчик отвёл взгляд от Нотта и лишь отрицательно покачал головой, не отвечая. Его пальцы нервно теребили край мантии. Гермиона мешкалась. Это не её дело — с кем водится Нотт и тем более Паркинсон. И всё же… что‑то в тоне мальчика зацепило. «Жуткий» — слишком сильное слово для слизеринских интриг. — Ты уверен? — тихо переспросила она, наклоняясь чуть ближе. — Да. Голова начала болеть ещё сильнее — будто тонкие иголки вонзались в виски. Чёрное озеро… вчера… Паркинсон… кто‑то жуткий. Комбинация не сулила ничего хорошего. Когда они вернулись в зал, Нотт как раз отчитывал слизеринца, пытавшегося спрятать за пазуху пачку «Взрывных бурбонов». — Ну что, — бросила Гермиона, подходя ближе, — всё под контролем? Нотт обернулся. На миг его насмешливое выражение сменилось чем‑то похожим на… одобрение? Или это игра света от витрин с леденцами? — Почти, — ответил он. — Но без тебя было скучнее. Гермиона не смогла интерпретировать эти слова. Он серьёзно? Или снова издевается? В его тоне не было привычной язвительности — скорее что‑то вроде признательности. Это сбивало с толку. Она кивнула, пытаясь собраться с мыслями. Сначала — разобраться с мальчиком. Потом — с Ноттом. И только потом — с собственной головной болью. — Объявляю перерыв на чай с пирожными! — торжественно огласил Нотт, будто действуя наперекор всем её мысленным планам. — Что? Нам уже пора обратно! — Гермиона стиснула зубы. — Дети устали, ты устала, я… тоже устал от твоего ворчания, — парировал он, доставая из кармана монетки и направляясь к кассе. Он умело игнорировал её новую волну раздражения. Гермиона хотела возразить, но увидела, как первокурсники загораются надеждой. Дернул же его чёрт за язык! С чего именно сегодня поведение Нотта такое досадное? Хотелось простонать от обиды и рухнувших планов, но пришлось лишь вяло проследовать к толпе и, рассадив всех, сесть самой. Чай пах мятой и чем‑то ещё — сладким, а оттого слегка отталкивающим. Тошнота подкатывала к горлу. В последнее время Гермиона не переносила сладости… Когда дети принялись за чай, она почувствовала резкий приступ головокружения. Мир поплыл, в ушах зашумело. Она уперлась ладонью в стол, маскируя дрожь. Чёрт! Только не здесь. Не при них. — Ты в порядке? — Нотт оказался рядом неожиданно быстро. И неожиданно близко. — Да, просто… жарко, — выдавила она, стараясь не выдать слабости. Он помолчал с минуту, глядя на неё слишком внимательно, словно обеспокоенно. Но потом, как ни в чём не бывало, сел рядом. Гермионе было любопытно: сколько он заплатил за это масштабное чаепитие? И главное — зачем? Время шло быстро. Тарелки пустели, шум и гам утихали, уступая место тишине и перешёптыванию. Оказалось, Нотт умел ладить с детьми: последние десять минут он болтал с маленькой курносой девочкой и искусно изображал удивление, когда та подняла конфету с помощью Левиоса. Глядя на эту картину, уголки губ Гермионы непроизвольно потянулись кверху. Она завязала шарф на шее — наконец‑то можно было идти обратно. Но прежде чем она успела подняться, Нотт тихо произнёс: — Знаешь, ты могла бы просто сказать «спасибо». — За что? — хмурится Гермиона. — За то, что я не дал тебе рухнуть от усталости. За то, что разнял драку. За то, что не сбежал, как Паркинсон. Гермиона замолчала. Щеки заливала краска — не от гнева, а от стыда. Он был прав. Она вспомнила, как совсем недавно Нотт научил ее заклятию — почти незаметному. Оно не лечило, не давало сил, но было для нее очень ценным. Тогда она лишь кивнула в знак благодарности и отошла. Так и не спросила, откуда он знает такое заклинание. Не задумалась, зачем ещё оно могло быть нужно ему. Сейчас, глядя на его спокойное лицо — она вдруг поняла, что он видел больше, чем она допускала. Видел её бледность, дрожащие пальцы, попытки скрыть головокружение. И не комментировал. Не тыкал носом. Это многое значило. — Спасибо, — наконец произнесла она. — Правда. Спасибо. И он улыбается — на этот раз без иронии.

***

Идея отправиться этим вечером в гостиную Гриффиндора, вместо того чтобы отдохнуть в тишине башни старост, с самого начала казалась Гермионе сомнительной. В глубине души она отчётливо понимала: это плохая затея. Но всё же пришла. После зелья, которое дала Помфри, физическая усталость отступила — тело больше не ныло, голова не пульсировала тупой болью. Однако моральная опустошённость оставалась. На этот раз «плохая идея» обернулась чем‑то худшим. Раньше Гермиона избегала таких посиделок из‑за шума, бесконечных вопросов, дурацких игр и навязчивого внимания Рона. Теперь же всё переменилось. В гостиной было непривычно тихо. Даже Патил примолкла. Все ждали бала — он был уже совсем близко. Девушки мечтательно обсуждали, с кем пойдут и что наденут; парни неловко переглядывались, прикидывая, кого пригласить. — Может, пойдём на бал вместе? Эти слова Рон бросил Лаванде почти в тот же миг, как Гермиона переступила порог. Она заметила: Джинни метнула на брата язвительный взгляд, Гарри сдержанно поморщился. Но сама Гермиона… не почувствовала ничего, кроме лёгкой досады. Ожидаемо. И до смешного по‑детски. Пытается вызвать ревность? Бесполезно. Неприятно было лишь то, как все уставились на неё, ожидая реакции. Рон покосился в её сторону — явно ждал какого‑то ответа. Может, вспышки гнева, может, обиды. Гермиона лишь устало вздохнула. — Рада, что ты нашёл компанию. Удачи, — произнесла она ровно и села рядом с Джинни и Гарри на диван, намеренно не оставив места для Рона. Джинни фыркнула, глядя, как Рон, пригласив Лаванду, тут же отвернулся от неё, предпочитая компанию Дина. — Это просто смешно. Прости, Гермиона, мой брат — полная заноза! — прошипела подруга, когда Гарри приобнял её за плечи. — Тебе не за что извиняться, — сухо ответила Гермиона, беря в руки бланк для отчётов старосты. Она намеренно провела пером по бумаге с резким, царапающим звуком — будто хотела этим жестом стереть Рона из поля зрения. — Знаю. Мне иногда так хочется хорошенько ему… — Джинни сжала кулак, но не закончила фразу, лишь бросила в сторону брата тяжелый взгляд. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Но внутри всё ещё горело. Гарри, до сих пор молча наблюдавший, наконец подал голос: — Да, Рон ведёт себя странно. Не пойми неправильно, я его не оправдываю, но… что у вас случилось? Почему он на твоих глазах… Гермиона резко повернула голову. Одарила друга взглядом из разряда «Серьёзно? Ты правда спрашиваешь меня об этом?» Гарри замолчал. Понял. Наконец‑то. Она злилась. Нет, не просто злилась — её тошнило от этой игры. От его демонстративного равнодушия, от фальшивой улыбки, от того, как он намеренно игнорировал её, будто она — пустое место. Вопрос Гарри был лишним. Абсолютно. Потому что она знала: Рон уже всё ему разболтал. Как всегда. Как в детстве, когда он, проиграв в шахматы, бегал жаловаться Гарри, вместо того чтобы признать поражение. Не умеет держать язык за зубами. Или не хочет. А может, просто не способен вынести хоть каплю ответственности. Мысль была горькой. И ещё горше становилось от того, что она всё это терпела. Снова. Опять. — Не верю, что он всерьёз пойдёт с этой… — Джинни кивнула в сторону Лаванды, которая, улыбаясь, стояла рядом с Роном и Дином, пытаясь перетянуть на себя внимание. — Как будто ей мало того, что он уже занят. Гермиона сжала перо так, что костяшки побелели. Она вдруг подумала отчего так злиться. Ответ бы прост. Потому что где‑то под слоем раздражения и обиды всё ещё жила та часть её, которая помнила, как он смеялся над её шутками, как защищал её перед Малфоем, как однажды, в самый тёмный момент, просто сел рядом и молчал — но это было куда лучше разговоров. — Надеюсь, она поможет ему вырасти, — выплюнула Гермиона, перелистывая страницу отчёта. Джинни тихо вздохнула. Гарри потёр затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Может… может, тебе стоит с ним поговорить? — осторожно предложил он. Гермиона наконец подняла глаза. — А смысл? Он уже всё решил. И, похоже, решил, что я — последний человек, с которым ему стоит разговаривать. Джинни положила руку ей на плечо. — Он дурак. Но… он твой дурак. Гермиона не ответила. Лишь снова склонилась над бланком, делая вид, что пишет. Да. Мой дурак. И это, наверное, самая печальная часть всей этой истории. — Джин, я не буду просто терпеть это. Пока он сам не поймёт своей ошибки, разговоры бессильны, — сказала Гермиона, мягко убрав руку подруги с плеча. Она поднялась и направилась к выходу. Джинни обеспокоенно взглянула на неё. — Уже уходишь? — грустно спросила она, хотя, конечно, понимала причину. — Уже поздно, — машинально ответила Гермиона. Бросив короткий взгляд на Рона и Лаванду, она добавила. — И я не хочу весь вечер наблюдать за этим. Подруга коротко кивнула и дверь со скрипом закрылась. Она облокотилась на дверь головой, делая глубокий вдох. В руках всё ещё сжимала уже заполненный бланк — края бумаги чуть загнулись. Гермиона твердо решила что с нее хватит. Хватит драмы, унижений и этого абсурда, что тянулся с самого начала года. Хватит смотреть, как Рон играет в равнодушие, как друзья переглядываются. Нужно было развеяться. И как можно скорее — пока не успела передумать, пока не всплыли в памяти все правильные доводы: «Это глупо», «Ты только усугубишь», «Завтра будет стыдно». Она знала, как это сделать. В комнате, куда она почти бегом добралась, её ждал запасной план — тот, что она припрятала. Уже стемнело. За окном чернело небо, усыпанное редкими звёздами. В школе царила вечерняя суета: где‑то смеялись, шёпотом обсуждали бал, звенела посуда — видимо, кто‑то устроил тайную вечеринку. Гермиона же не хотела ни смеха, ни разговоров. Только тишину. И хоть каплю покоя. Она подошла к комоду, провела пальцами по резной крышке — дерево было холодным. Выдвинула нижний ящик и достала красиво обёрнутую бутылку. Фиолетовая бумага с серебряными завитушками — Луна любила всё необычное. Гермиона купила это вино ещё в начале месяца, специально для её дня рождения. Но Луна, покрутив бутылку в руках, лишь улыбнулась своей улыбкой: «О, спасибо, Гермиона… но я предпочитаю чай с лепестками фиалки. Они поют мне о ветре». И вернула подарок, пробормотав что‑то невнятное. «Что ж, её потеря», — подумала Гермиона, срывая обёртку. Теперь эта бутылка казалась символом всех её несбывшихся ожиданий: подарки, которые не приняли, слова, которые не услышали, чувства, которые проигнорировали. Когда она открыла пробку, позади раздалось визгливое «мяу». Гермиона резко обернулась — и на губах сама собой расцвела улыбка. — Живоглот, ты нашёл себе друга, — мягко проговорила она, разглядывая чёрного кота, стоявшего у её кровати. Это был тот самый кот — она видела его однажды, когда в панике бежала от мадам Помфри после очередного приступа слабости. Тогда он шмыгнул в щель между дверьми: ей было не до чужих питомцев. А теперь он здесь — будто и не бродяжничал вовсе. Скорее всего, он удрал, когда я открыла комнату в то утро. Но раз он здесь, значит, тут живёт его хозяин. И… наверное, это хорошо. Она протянула руку — кот тут же подошёл, тёрся о пальцы, мурлыкал. Гермиона невольно погладила его — и на миг почувствовала, как напряжение отпускает. Тепло животного, тихий ритм мурчания… Это было так просто. Так по‑домашнему. Она налила вино в единственную чашку. Напиток пах сливой и чем‑то терпким, незнакомым. Кот запрыгнул на кровать, устроился рядом. Гермиона откинулась на подушки и закрыла глаза. Прошло немного времени, прежде чем на нее хлынул поток собственных эмоций. Гермиона не заметила, как выпила больше, чем собиралась. Вино оказалось крепче, чем она ожидала, — или, может, её истощённое тело просто не справлялось даже с малым количеством алкоголя. Сначала было тепло. Потом — странно легко. Мысли, которые днями давили на виски, вдруг отступили. Она смеялась над чем‑то — кажется, над тем, как кот пытался поймать собственный хвост, — а потом вдруг осеклась. Смех оборвался. Слезы пришли неожиданно, горячие, горькие. Она уткнулась лбом в колени. — Почему… почему всё так сложно? — прошептала она в пустоту. — Я просто… просто хочу быть в порядке. Хочу помогать, хочу быть нужной… а вместо этого… Вместо этого — слабость, раздражение, одиночество. И Рон. Рон, который смотрит на неё, но не видит. Кот ткнулся носом в её ладонь. Гермиона провела пальцами по его шерсти. — Ты хотя бы не притворяешься, — пробормотала она. Гермиона не заметила, как задремала. Сон пришёл неожиданно — не тяжёлый, как в последние дни, а лёгкий, будто её убаюкивал тихий ритм мурчания кота. Ей снилось что‑то смутное: коридоры Хогвартса, шелест страниц, голос Луны, произносящий: «Иногда самые важные вещи прячутся в самых обычных местах». Она вздрогнула и открыла глаза. В комнате было тихо. Кот исчез. На подушке лежал клочок бумаги — аккуратно сложенный, с печатью в виде полумесяца. Гермиона села, потёрла глаза. Сердце забилось чаще. Голова жутко болела. Она удивленно развернула записку. Почерк был тонким, чуть наклонным — незнакомым. «Спасибо за тепло. P.S. Кот вернётся, когда тебе будет нужно. — Х» Гермиона нахмурилась. Х… Кто это? Нотт? Но его почерк она видела — резкий, угловатый, совсем не такой. Мерлин, почему вообще именно он всплыл в сознании… Может, Луна? Но она бы подписалась «Л» или вообще не подписалась бы, оставив вместо имени рисунок бабочки. Она провела пальцем по печати. Полумесяц… Девушка огляделась. На столе — пустая чашка, на полу — обрывок фиолетовой обёртки от вина. Всё выглядело так, будто вчерашний вечер был сном. Но записка… Записка была реальной. Гермиона нахмурилась, мысленно перебирая возможные объяснения. Это пугало — сильнее, чем вызывало интерес. Пароль от комнаты старост известен только ей, а защита не поддаётся взлому. Вчера был слишком странный день. *** 30.10.1988 — Ты действительно веришь, что это закончится хорошо? — Нет. Но мы всё равно попробуем, — спокойно произнёс Нотт, добавляя в котёл щепотку розмарина. — В конце концов, где ещё найдёшь столь упрямую помощницу? Гермиона подавила желание закатить глаза. — Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать. Дурман, язык топеройки и мята отправились в бурлящий котёл сразу после самоуверенных слов парня. Следом омела и ложечница бесследно растворились в тёмной, кипящей жидкости. Эта околесица вовсе не вызывала у Грейнджер восторга — скорее наоборот, тихий ужас. Смешивать столь разные по структуре ингредиенты, да ещё и все разом… Мягко говоря, затея дрянная. — О, я и не говорил, что это развлечение, — он усмехнулся, помешивая зелье. — Просто мне приятно работать с девушкой, которая не падает в обморок при виде запрещённых ингредиентов. Его льстивость бесила Гермиону до скрежета. Он знал, что её это раздражает, но она уже привыкла. — Ложечница — не просто «запрещённый ингредиент», — возразила Гермиона. — Она вызывает галлюцинации. — А ещё — проясняет сознание, если знать, как её использовать, — Нотт поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что‑то, чего она не смогла распознать. — Как думаешь, почему древние алхимики смешивали противоположности? — Потому что это опасно, — отрезала она. — Потому что только так можно достичь равновесия, — он наклонился ближе к котлу, будто делился тайной. — Как и в жизни, красотка. Иногда, чтобы увидеть правду, нужно немного… пошатнуть реальность. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок. Не нравилось ей это прозвище. — И ты, конечно, знаешь, как это сделать. — Конечно, — он выпрямился, улыбаясь. — Иначе зачем бы я заключил с тобой пари? Гермиона промолчала. Жидкость в котле быстро начала менять цвет: сначала с ярко‑фиолетового до бледно‑розового, а потом и вовсе стала зелено‑синей с белой пеной. Пахло оно не лучше, чем выглядело — терпко, с оттенком горечи и чего‑то металлического. — Гадость, — проронила Гермиона, скривившись. Нотт лишь рассмеялся — тихо, с оттенком триумфа. Как она вообще дошла до того, чтобы заключить спор со слизеринцем? Это забавная история — и, похоже, весьма глупая, ведь сейчас она была в опасной близости от проигрыша. Случилось это невпопад: просто они с Тео вместе ходят на дополнительные занятия Слизнорта, и, конечно, по иронии судьбы оба состоят в клубе слизней. Профессор сказано разделиться по парам и поставил их вместе — что у девушки вызвало досадное разочарование, потому что Нотта было слишком много. Слишком. Много. И это было опасно. Но возражать она не стала: это показалось бы странным и нелогичным, а для некоторых, возможно, грубым — учитывая их… противоположные ценности. Потому пришлось тихо смириться. И если сначала всё шло хорошо, то потом они оба не могли решить, что готовить.Точнее… каждый был не согласен с другим. По Нотту можно было сказать, что он просто специально выводил её — и его это развлекало, а в Гермионе больше говорила ее упрямость. Итог: они решили поспорить. Если Нотт удивит её чем‑то, чего она не знает или не понимает, то она согласится на его предложение, а если нет — он уступит ей. Так и началось. Она должна была отказаться. Должна была сказать «нет» и вернуться к рецепту из учебника. Но что‑то в его тоне — эта смесь вызова и едва заметной провокации — заставило её кивнуть. И вот. — А ты думала, откровение пахнет розами?— Он помешал зелье ещё раз, и поверхность вдруг замерцала, словно под ней шевелились тени. — Готово. — И что теперь? — Гермиона невольно отступила на шаг. — Ты хочешь, чтобы я это выпила? — О, нет, — Нотт покачал головой. — Не нужно пить. Просто… посмотри. Он перестал мешать зелье. Поверхность котла застыла, точно стекло. А затем — внутри зашевелились образы. Не абстрактные видения — а чёткая сцена из детства Гермионы: Она, лет семи, стоит у книжного шкафа в гостиной. Перед ней — толстая книга с золотым тиснением. Она проводит пальцем по строчкам, шепчет: «Магия… существует…» За её спиной — мать, улыбается и гладит её по голове: «Ты особенная, милая. Однажды ты увидишь мир, о котором мы только мечтаем». Гермиона замерла. Её лицо побледнело. — Это… это невозможно, — прошептала она. — Я… я забыла этот момент. Нотт кивнул, его взгляд стал серьёзнее. — Оно не не показывает будущее или не читает твои мысли — просто вытаскивает наружу то, что ты сама спрятала глубоко внутри. То, что боишься вспомнить или то, что похоронила сама того не зная. — Но как?.. — Гермиона коснулась края котла, будто хотела стереть видение. — Это же уровень легилименции! — Немного алхимии, немного чар, немного отчаяния, — пожал плечами Теодор. — У меня много страстей. Гермиона подняла на него взгляд. В первый раз за весь спор в её глазах не было раздражения — только чистое, неподдельное удивление… — Похоже ты выиграл, — произнесла она тихо. Нотт улыбнулся осторожно улыбнулся. — Значит, ты идёшь со мной на бал. Гермионе сначала показалось, что ей послышалось. Ну точно — ослышалась. Она вскинула взгляд: лицо Нотта было серьёзным, без усмешки, без даже намёка на шутку. Это не было шуткой. Она неверяще округлила глаза. Что им вообще движет? — С чего бы? — попыталась отступить Гермиона, невольно делая шаг назад. — На такое не было договора. Нотт приподнял брови и чуть прикусил щеку — едва заметный жест, выдававший его внутреннее торжество. — Был. Ты обещала согласиться на моё предложение. — Но там не было уточнения! — возразила она. — Верно, — теперь уже победно улыбнулся Тео, давая ей понять, что та не отвертится. — Ты согласилась на условия, не уточнив детали. Гермиона стиснула кулаки. Слизеринцы! Ну конечно. Она полная дура. Надо было догадаться, что даже здесь дойдёт до хитрости. Но что б такой?… — Это глупо, — наконец выдавила она, стараясь сохранить самообладание. — Придумай что‑то другое. Нотт недовольно обвёл её взглядом — так, что ей даже стало неловко. Должно быть, ему редко отказывали. — Не хочу, — просто ответил он, вновь надевая маску беспечности. — Разве благородный гриффиндор не держит слово? Гермиона закатила глаза, но не ответила. Держит. Конечно, держит. И в этом вся проблема. Она молча сжала край стола, глядя на затухающее зелье. В нём ещё мерцали отголоски её детства — тот момент, когда она впервые поверила, что магия реальна. Теперь этот образ казался далёким, почти нереальным. — Ты специально это подстроил, — произнесла она тихо, скорее утверждая, чем спрашивая. Нотт не стал отрицать. Лишь слегка наклонил голову, признавая её догадку. — Может быть, — признался он без тени стыда. — Но ты сама согласилась. Гермиона вздохнула. Да, согласилась. На мгновение перед глазами всплыла картина: Рон, краснеющий и неуклюжий, танцует с Лавандой Браун. Её смех, его смущённая улыбка — всё то, от чего Гермиона старательно отворачивалась последние недели. Он даже не предложил мне пойти с ним. Даже не подумал. Она невольно сжала губы. Да, Нотт — слизеринец, самоуверенный, вечно играющий по своим правилам. Но… он хотя бы обратил на неё внимание. Не как на «умную подругу», не как на «помощницу в домашних заданиях» — а как на девушку. И разве так уж плохо пойти на бал с тем, кто хотя бы хочет видеть ее рядом? Мысль удивила её саму. Она тут же одёрнула себя: Нет, это абсурд. Нотт — это Нотт. Очнись Гермиона! Но где‑то в глубине души шевельнулось непривычное чувство Что, если это будет не такая уж ужасная идея? — Хорошо, — сказала она наконец, выпрямляясь. — Я пойду с тобой на бал. Но это не значит, что я одобряю твои методы. Нотт усмехнулся — на этот раз без злобы, почти мило. Кажется он без тени сомнения был уверен, что своего добьется с самого начала. — А я и не жду твоего одобрения, Грейнджер. Мне достаточно твоего присутствия. Он собрал оставшиеся ингредиенты, бросив на неё последний задумчивый взгляд. — До встречи на балу, — произнёс он и вышел, оставив Гермиону одну. Она осталась стоять у котла, глядя на тёмную жидкость, в которой ещё дрожали отблески её забытого детства. Что же ты задумал, Нотт?