⋨ 2 ⋩

      Поход в Лувр для Оливье — нечто привычное и довольно обыденное, не вызывающее трепета и удивления.       Поход в Лувр для Алекс — почти рутина. Знакомство с небезызвестным художником на Монмартре сделало ей почти завсегдатаем знаменитого Парижского музея и не только его.       Поход в Лувр для Роланда — это что-то близкое к выходу в большой — очень большой — свет. Ему неуютно от осознания своего скудного на фоне друзей образования, особенно в сфере искусства.       Их гордая троица чинно шествовала по залам музея, изредка останавливаясь подле того или иного экспоната. Алекс процессию возглавляла, производя неизгладимое впечатление своим обликом на знатное общество: строгая сутана с колораткой, фривольно расстёгнутая снизу до самого пояса и оставляющая свободу ногам, скромный серебряный крестик с лазуритовыми бусинами на груди, её неизменные блестящие туфли с вызывающе синими каблуками и трость чёрного дерева в руках. Образ дополняла вычурная золотая оправа без линз на носу, украшенная полудрагоценными крохотными камушками-висюльками. Оливье шёл вторым и, как всегда одетый достаточно сдержанно, но, вместе с тем, по последней моде, тоже притягивал к себе взгляды посетителей: мужчины косились на статного молодого человека в дорогом чёрном костюме и при цилиндре с завистью, а женщины оглядывались, чтобы получше рассмотреть миловидное лицо с благородными чертами. Оливье вниманием самодовольно упивался и вообще чувствовал себя, как рыба в воде. Роланд, замыкающий их маленькую, но яркую компанию, как-то терялся на фоне друзей: он не мог пощеголять слишком изысканной одеждой, хотя и одет он был опрятно и даже в какой-то мере стильно — добротная куртка (одна из немногих по-настоящему дорогих вещей, которые Фортис позволил купить чисто себе) и штаны, чистые сапоги и кепка. Безусловно, его вид выдавал в нём выходца если уж и не из бедноты, то из рабочего класса — и тем самым он контрастировал с Оливье и даже с Алекс. Помимо всего прочего, Роланд просто чувствовал себя не в своей тарелке: он не знал, куда смотреть, что говорить — и стоило ли вообще открывать рот? — поэтому скромно плёлся в хвосте и без особого энтузиазма оглядывал статуи и картины. Если на входе в Лувр, когда Алекс брала им билеты, он думал, что вот сегодня точно у него отличный шанс приобщиться к высокому и прекрасному, то уже на исходе первого зала, он ощутил ущербность своего сознания и бытия, неспособных в полной мере воспринять пафос и возвышенность предметов искусства.       Дойдя до зала, полнящегося картинами кисти французских художников какого-то-там-направления, которое совершенно не отложилось в пустующей голове Фортиса, все трое в очередной раз разбредаются. Роланд с тоской оглядывает монументальные полотна, тщетно пытаясь вникнуть поначалу в хоть какие-то детали, но бросает эту идею. Портреты в восприятии ему даются легче, но в большинстве своём люди на них кажутся ему мрачным и чёрными. На холсты с обнажёнными телами он старается не смотреть, потому что его гложет чувство неловкости и смущения, хотя он и не был ханжой. Из всей этой безумной когорты полотен ему приглянулся лишь портрет женщины с девочкой — уж больно он был нежным и напомнил Роланду о собственной матери и младших сёстрах. Когда бесцельное хождение между экспонатами его утомляет, то мужчина притормаживает у одного из полотен, на котором возлежала нагая барышня, томно взглядывающая на зрителей из-за плеча, в изысканных драпировках (слово-то какое, прости Господи! язык сломаешь, пока скажешь) и с веером.       «Ну вот и что тут такого, что стоило бы демонстрировать большой публике?»       Алекс, покружив по залу и поглазев для приличия на картины (особенное внимание она всё же уделила «Авроре и Кефалу», уж больно ей нравилась цветовая гамма и воздушность полотна), принимается более тщательно рассматривать углы, потолок и стены на наличие чего-то стороннего. В голове у неё до сих пор не укладывалось, откуда в Лувре могла взяться нечисть. Да и не верилось ей, что ночные ужастики, рассказанные охранниками, — и правда дело рук вампиров. Но если это не переписывание Структуры, вызывающие миражи и галлюцинации, то что тогда?.. Устав от пустых и топчущихся на месте мыслей, она взглядом выискивает в толпе посетителей своих приятелей: Оливье созерцает «Посвящение императора Наполеона I и коронование императрицы Жозефины в соборе Парижской Богоматери 2 декабря 1804 года» (Алекс ненавидела тот факт, насколько безобразно длинное и пафосное название было у этой картины) и, кажется, дискутирует с каким-то пожилым господином; а Роланд бездумно рассматривает «Большую Одалиску», словно пытается найти в складках тканей и изгибах барышни сакральный смысл.       Впрочем, сей вид, открывшийся перед Святым Отцом Меланшон был удивительный: обычно шумный и восторженный Роланд Фортис, с удовольствием познающий вокруг себя все прелести столицы Франции, выглядел каким-то поникшим и сконфуженным, даже потерянным.       Алекс смотрит на Роланда, замершего перед полотном прекрасной обнажённой женщины с веером из дорогих перьев павлина в руке, и легонько дёргает того за рукав куртки.       — Ну и что ты замер, аки мраморная статуя? — с лёгкой ехидцей щурится на друга Меланшон, любуясь больше очаровательным смущением Фортиса, нежели картиной, которую она и так видела уже с десяток раз, — «Большая Одалиска» была не так привлекательна для Святого Отца, как реакция Паладина на картину.       Роланд, заметно розовея, прикрывает нижнюю часть лица рукой, продолжая рассматривать полотно в раме.       — Я ничегошеньки не смыслю в искусстве, — едва слышно констатирует он, отводя взгляд от «Одалиски», но не решаясь взглянуть на Алекс. — Совсем-совсем… не понимаю…       — Она тебе не нравится? Эта женщина на картине? — спрашивает было Меланшон, но её прерывает недовольный мужской голос.       — Ну и долго ты будешь тогда торчать перед картиной, как Обелиск на Площади Согласия? — шипит присоединившийся к их диалогу Оливье, дёргающий приятеля за локоть с другой стороны. — Роланд, ну серьёзно! Ты начинаешь привлекать ненужное внимание.       Фортис как-то обиженно хмурится на второго Паладина, но с места не двигается. Алекс решается отстоять честь Роланда и без зазрения совести, отклонившись корпусом назад, дёргает Оливье за концы подвязанных в изящный хвост чёрных волос.       — Цыц. Дай ему выразить свою мысль, Оливье. Не будь таким снобом.       Тот возмущённо сверлит Меланшон взглядом по-кошачьи золотисто-зелёных глаз, но ничего не говорит и лишь раздражённо упирает руку в бок, перекидывая волосы на плечо так, чтобы Алекс больше не могла до них дотянуться.       — Так что, «Одалиска» не пришлась тебе по вкусу, Роланд? — мягко повторяет свой вопрос Экзекутор, заводя руки с тростью за спину, бегло оглядывая изящную фигуру нагой прелестницы перед собой. Алекс не чувствовала к шедевру перед собой ровным счётом никаких эмоций.       — Н-нет… Не в этом дело… Я просто… — Фортис мнётся, явно стесняясь высказывать своё мнение, особенно перед насупленным и строгим взглядом друга, имеющего куда больше знаний в изобразительном искусстве. Женщина легонько похлопывает его по предплечью, давая понять, что он может говорить без опаски.       Роланд вздыхает, бросает какой-то очень печальный взгляд на картину и наконец выдаёт:       — Я категорически не понимаю, как можно выставлять картину с женщиной в подобном виде.       Алекс с Оливье оба таращатся на него круглыми глазами.       — Г-госссподи, — скрипит зубами Обсидиановый Паладин, закрывая лицо рукой. — Ты маленький ребёнок, что ли? Впервые голую женщину видишь?       Алекс давится смешком и вежливо поясняет Роланду:       — Поверь мне, для людей искусства человеческая нагота — излюбленная тема. Они воспевают красоту тела в своих полотнах, запечатлевая для потомков каноны изящества и прелести человека.       Фортис изумлённо хлопает глазами, а Оливье позволяет себе тихонько присвистнуть, оценив словесные обороты.       — В конце концов, какой мужчина, не обделённый художественным даром, откажется изобразить свою любовницу в первозданном виде? — чуть более едко заключает Алекс, прищурившись и ядовито улыбнувшись. — В этом заключён весь род мужской.       Оливье кашляет в кулак, уязвлённый её комментарием, а Роланд неожиданно заявляет:       — Если бы я был художником, я бы не стал выставлять полотно со своей любимой женщиной в обнажённом виде перед другими!       Меланшон, всё ещё улыбаясь, недоумённо приподнимает брови, начиная понимать такое смущение друга.       — Это же… — он пытается подобрать слова, чтобы описать свои ощущения. — Это же неприлично! Я имею в виду, что да, это безусловно красиво, женское тело всегда красиво, но всё же!       Роланд тушуется и смущённо надувает губы, заметно розовея.       — Такой образ приятно хранить в своей голове, любоваться ею в таком виде, когда вы наедине, но не выпячивать напоказ посторонним.       Оливье закатывает глаза, позволяя себе цыкнуть, а Алекс, напротив, чувствует в груди тепло и неожиданное умиление реакции Роланда.       — Господь милосердный, ты рассуждаешь, как мальчишка, который никогда не видел барышню без одежды, — фыркает Обсидиановый, вновь возводя глаза к потолку. — Это искусство! Оно создано для того, чтобы демонстрировать красоту всем!       Фортис очень-очень странно смотрит на друга, а затем, прищурившись, тихо уточняет:       — Фотографии голых женщин в фривольных журналах — тоже искусство? Но их же ты не рассматриваешь на публике.       Тут же повисает неловкая тишина, в которую Оливье пытается что-либо сказать, отчаянно краснея от понимания, что был выставлен в самом дурном свете.       — Я совершенно не удивлена, что вы забавляетесь подобными вещами, вот честно.       Мужчины напряжённо переглядываются и с опаской смотрят на улыбающуюся им снизу вверх Меланшон. Её прищур и ледяная ухмылка не обещают им ничего хорошего.       — Я не… Вовсе не..! — пытается оправдаться Оливье, но Роланд «добивает» друга:       — Ещё как да. Кто со мной делился недавно..?       — Замолчи, ты, засранец..!       — Ещё одно слово, и я выставлю вас обоих из галереи и продолжу работать одна.       Оба Паладина сдавленно ухают, потому что им по спинам прилетает тростью. Они, стараясь ни издать ни звука, хватаются за отбитые поясницы.       — В следующий раз буду бить по почкам. Бесстыжие охальники.       Мужчины в очередной раз уверяются, что лучше не злить Третьего Экзекутора Святой Церкви.       — П-прости, — одновременно извиняются те под раздражённое фырканье женщины.       Пару минут проигнорировав эту парочку, Алекс всё же вновь обращается к своим спутникам. Сжалившись над ними и вдоволь упившись их раскаянием, она, переведя взгляд на «Одалиску», замечает скучающим тоном:       — К слову, уважаемые месье, я вас разочарую, но прелестница перед вами — обладательница сломанной анатомии.       Роланд с Оливье недоумённо переглядываются, а потом смотрят на Алекс. Та, довольная их вниманием, покачивает тростью в руке и указывает им на картину:       — Приглядитесь. В позвоночнике мадемуазель пара лишних позвонков, её правая рука неправдоподобно длинна, а левая нога — определённо сломанная! — вывернута под весьма неестественным углом.       Мужчины во все глаза таращатся на холст на стене и, кажется, начинают видеть то, о чём вещает им подруга.       — Естественно, столь откровенные анатомические допущения сделаны в угоду выстроенной художником композиции. Если не знать таких нюансов, вам никогда не бросится в глаза тот факт, что у одалиски слишком длинная спина или рука, а нога её не может физически так лежать.       Паладины всё ещё гипнотизируют обнажённую барышню, написанную их соотечественником маслом.       — Композиционная гармония нивелируют физические несовершенства, создавая прелестную в своей простоте картину.       Роланд и Оливье смотрят на Алекс с неподдельным интересом.       — Я уже молчу о том, насколько грамотно месье Энгр пользуется цветами.       Она хочет сказать что-то ещё, даже поднимает трость в менторском жесте, но сама себе останавливает:       — А впрочем ладно, если я продолжу распинаться про колористику и светотень, мы с вами останемся здесь ещё минимум на полдня.       Мужчины неожиданно разочарованно вздыхают, явно ожидавшие послушать лекцию подруги по изобразительному искусству. Они напоследок вглядываются в «Большую Одалиску» и одновременно морщатся.       — Что с вашими лицами? — хмыкает Меланшон, складывая руки на груди.       — Я себе представил, как бы барышня выглядела, если бы стояла к нам лицом во весь рост, — кривится Оливье.       — Я тоже…       — Жуткая картина.       — Весьма и весьма непривлекательная.       Алекс посмеивается себе под нос и аккуратно поправляет декоративную золотую оправу на носу, служащей лишь имитацией очков.       — Ну что, месье, мы продолжим наш путь, коли «Одалиской» вы насмотрелись?       — Кстати! Вот если судить о том, какая картина мне нравится больше, то мне по душе вот тот портрет! — Роланд указывает пальцем в сторону другой стены, которую они уже успели пройти в своём чинном походе по залам Лувра. Алекс бросает быстрый взгляд в нужном направление и улыбается самым уголком губ: внимание Фортиса, оказывается, завоевал портрет женщины, нежно обнимающейся с маленькой девочкой. Вздохнув, Экзекутор аккуратно тростью заставляет Роланда опустить руку и чуть качает головой в молчаливом укоре неприличному в публичном месте поведению.       — М, это автопортрет мадам Виже-Либрён с дочкой. Согласна, нежное и трогательное полотно. Несколько чрезмерно идеализированное, да и фон слишком плоский, но лица прелестны.       — Это женщина нарисовала? — в глазах Роланда загораются знакомые задорные огоньки детского интереса, которые потухли ещё где-то в середине первого зала музея.       — Написала, — деликатно поправляет друга Меланшон. Тот агрессивно кивает, соглашаясь с ней. — Да, женщина. Благодаря влиянию своего мужа, Элизабет Луиза была вхожа в аристократические круги и даже писала портрет Марии Антуанетты.       Под восторженное «ого» Роланда, Святому Отцу приходится проследовать за Фортисом, решившему вернуться к уже просмотренному портрету. Он с надеждой смотрит на Алекс, на что она ему устало отвечает, мотнув головой:       — Дорогой мой, если я тебе и Оливье буду рассказывать про каждую картину, мы не покинем Лувр до самой ночи, а главное, не сделаем ничего нужного по нашему делу.       Тот вздыхает с лёгкой тоской, но не спорит, прекрасно понимая всю резонность её замечания.       — Давай как-нибудь в другой раз, хорошо? Правда я не представляю, как буду тебе вещать, у меня уже язык отсох столько болтать.       — Стесняюсь спросить, откуда у тебя столь обширные познания в изобразительном искусстве? — ворчливо интересуется нагнавший их Оливье. — Ты знаешь на удивление много деталей.       Алекс картинно возводит очи к потолку, закидывает трость на плечи и средним пальцем оправляет оправу, тихонько зазвеневшую крохотными камушками-подвесками.       — Солнце, тебе напомнить, что я, вообще-то, имела честь посещать занятия и лекции в Школе Изящных Искусств? Я проучилась там не меньше пяти лет.       Глядя на то, как мужчины пытаются посчитать, в какой же временной период она училась, Меланшон со вздохом поясняет:       — Я начала посещать Школу, будучи двенадцатилетней соплюхой.       — То есть, за три года до..? — уточняет Обсидиановый, почесав подбородок.       — Да. И два года после. Я до семнадцати лет не принимала участия ни в каких охотах. Дядя Гиль просто занимался моим обучением и тренировками.       Её спутники понимающе кивают, а Алекс пожимает плечами и разводит руками:        — Тем более, хорошие мои, мой прекрасный друг Огюст имеет склонность зазывать меня на их художественные посиделки и салоны. Распитие дорогого вина под созерцание прелестных натурщиц и глубокие беседы за прекрасное в обществе богемы Парижа — весьма приятное времяпрепровождение, знаете ли.       Оливье осуждающе поджимает губы.       — Ты викарий! И не стыдно тебе, как священнослужителю, предаваться подобным грехам?       Меланшон задумчиво теребит нижнюю губу пальцем, ещё немного гримасничает и выдаёт:       — Ни капли. Вам же не стыдно рассматривать порнографические журналы и увлекаться прелюбодеянием с девицами?       — Но у нас нет сана!       — Поверь мне на слово, многие священники любят крепко выпить, нажраться до отвала и развлечься с красотками. А потом замаливают свои грехи в исповедальне. Паладин всё ещё негодует, но Алекс игнорирует его возмущение: — Не так уж грешно выпить и отведать достойных блюд, покутить и возлечь с понравившимся человеком. Уж точно это не встанет в одну линию с растлением несовершеннолетних, кровавыми жертвоприношениями, умышленными убийствами, распространением наркотиков и прочей грязью, которой полнится не только Париж, — весь мир. Так что, в каком-то смысле, это даже не грех, а так, маленькая шалость.       Роланд и Оливье замирают под серьёзным и строгим взглядом подруги. Она могла быть не самой верующей в Церкви и Ордене и имела свой, весьма специфичный, взгляд на религию, но это не значило, что она не умела исполнять свои обязанности священника и Экзекутора.       — Тем более, — Алекс, сменяя суровость тона на паясничество, вскидывает ладонь вверх. — Я ответственно заявляю, что все богемные пиршества, которые мне удалось посетить, были благословлены самим Господом Богом через мои уста!       Фортис не удерживается от смеха, который ему тщательно приходится заглушать закрывающей рот ладонью, а Оливье шипит как кот.       — Ты отвратительна! — Обсидиановый в шоке от разглагольствований Меланшон. Не то, чтобы он не знал, с кем водится…       — Неправда! — не соглашается с ним Шестой Паладин, давясь смешками и слезами. — Ты просто прелесть! Благословление пафосных застолий! Звучит как индульгенция с моментальным эффектом!       Роланд, конечно, был искренне, но не до фанатизма истово верующим, — в отличие от лучшего друга, он куда снисходительнее относился к часто проскакивающим у женщины богохульным заявлениям и даже мог над чем-то из этого посмеяться.       — Пожалуй, стоит это внести в список оказываемых услуг Сен-Пьер-де-Монмартр, — самодовольно хмыкает Алекс. — На таком и заработать можно.       — А если где-то на званом вечере обмолвишься, то аристократия всенепременно засыплет тебя золотыми франками, возжелав благословить свои посиделки!       — Мне нравится ход ваших мыслей, месье Фортис!       — Господи, с кем я общаюсь! — в ужасе взмахивает руками Оливье. — Вы ужасны! Оба!       — Ладно-ладно! — Алекс в примирительном жесте поднимает руки. — Пошутили и будет. Месье, мы начинаем вести себя с вами, как дети малые, что весьма непотребно для такого места, как Лувр. Так давайте же соберёмся и вернёмся к нашим обязанностям — а именно, попытаемся найти, если они, конечно, есть, следы вампирского вмешательства.       Роланд с энтузиазмом кивает в ответ. Оливье, чуть помедлив, всё ещё строя из себя оскорблённую невинность, тоже соглашается:       — Нам стоит сосредоточится и быть внимательнее. Мы столько проходили здесь, но ничего подозрительного нам так и не попалось на глаза.       — Мне почему-то всё ещё кажется, что это не вампиры… — тянет Алекс, задумчиво потирая подбородок. — Как будто это дело рук людей.       — Ну если это обычная кража из музея — пусть и весьма мудрёно обставленная — то это точно не работа для Паладинов и Экзекутора! Это дело жандармерии! Я до сих пор не понимаю, почему директор Лувра попросил о помощи тебя!       — Как минимум потому, что месье Вилло меня порекомендовал Пьер Огюст. А я не могла отказать в помощи хорошему другу.       Алекс хмурится и пристально смотрит на мужчину. Оливье чуть морщит нос, всем видом давая понять его отношение к ситуации.       — Да, у нас нет доказательство того, что в этом деле замешаны вампиры, — соглашается Меланшон, рассеянно почёсывая висок набалдашником трости. — Но шутка в том, что у нас нет и доказательств, опровергающие данное предположение! А ещё есть показания ночных охранников…       — Байки напуганных людей, и только. У страха глаза велики.       — Это, конечно, так. Но опять же, по заверениям месье Вилло, ничего не пропало из залов. Экспонаты вроде как все на месте. Точно ли мы говорим о краже?       — А если это какая-то очень хитрая уловка? — неожиданно вставляет свои пять франков Роланд. — Ну, я к тому что… Что если кража уже состоялась, но об этом пока никто не узнал?       — Это как? — хмурится Оливье, не улавливая ход мыслей друга.       — Ну знаешь, как в «Похождениях Рокамболя»! — радостно отзывается Фортис, явно загоревшийся своей идеей.       — Что, прости?       — «Похождения Рокамболя или Парижские драмы», — поясняет Алекс. Роланд одобрительно кивает. — Серия авантюрных романов. Я помню, их даже в газете печатали. Вечно просила папу купить мне номер, когда он шёл на работу — так хотелось узнать, что там было дальше.       — У меня всё собрание скуплено! — хвастается Шестой Паладин, довольный своей коллекцией. — С удовольствием перечитываю! Оливье смотрит на них так, будто перед ним стояли туземцы диких племён.       — Главный герой — Рокамболь — в первых произведениях серии был преступником. Он был виртуозным авантюристом и вором. И я думаю, Роланд имеет в виду, что, возможно, мы имеем дело с неким недобросовестным господином, возомнившим себя талантливым вором и использующим некие хитрые приёмы, чтобы скрыть совершённое преступление. Ну или же тщательно подготавливающий почву для будущей кражи. Как-то так.       Обсидиановый удивлённо поднимает тонкие брови. Он не ожидал подобной логической цепочки.       — Ты как всегда чудесна! — зардевшись, очаровательно улыбается женщине Роланд, с обожанием глядя на неё. Алекс чуть розовеет от его слов и отводит глаза. — Это именно то, что я хотел сказать!       Оливье подозрительно косится на Фортиса, потом переводит взгляд на Меланшон.       — Ну тогда не кажется ли тебе, что это совершенно точно дело жандармерии? — ворчит Паладин, устало массируя переносицу. Он с самого начала не горел желанием принимать в этом участия — скорее, пошёл за компанию, чтобы развеяться, раз уж предоставилась возможность прогуляться по Лувру.       — Для начала найди мне доказательства, что это «совершенно точно» их дело! — несильно толкнув его в плечо тростью, констатирует Экзекутор. — А потом поговорим.       Их троица возвращается к своему Крестовому Походу в поисках зацепок и подозрительных следов.       Когда они проходят по залам со скульптурами, Алекс лишь поверхностно оглядывает мраморных истуканов, пусть очень изящно выточенных в камне. Зато она замечает, как Роланд весьма пристально изучает одну из статуй французского скульптора, имени которого Меланшон, к своему стыду, никак не могла вспомнить, хотя имя прямо на языке крутилось, — она вообще не так хорошо разбиралась в этом ответвлении искусства, в отличии от живописи. Женщина, глядя за тем, как Фортис кружит вокруг мраморного тела и с весьма странным интересом заглядывает под складки вырезанной одежды, начинает задумываться, уж не отвесить ли приятелю подзатыльника, — но с этим успешно справляется Оливье, вполголоса отчитывая за непотребство поведения Шестого Паладина и, когда Роланд пытается оправдаться, добавляет вторую затрещину.       — Как ребёнок, — шипит Оливье, уволакивая Роланда за руку дальше по залу. — Дай только волю, будет причинные места статуй разглядывать.       — Ты не понял! — возмущается Фортис, пытаясь вырваться из захвата друга. — Меня вовсе не «причинные места», как ты выражаешься, интересовали! Мне показалось, я видел странный шов на камне…       — Странный шов! На мраморных статуях не бывает швов! Окстись! Дитя малое, ей Богу, за что ты мне достался в наказание…       Алекс сводит брови к переносице, с сомнением вслушиваясь в их диалог. Она не могла быть уверена, что Роланд действительно увидел что-то инородное: увы, Паладин не разбирался в искусстве от слова совсем и мог принять за «странный шов» что угодно — от складки или маленького дефекта до неудачно упавшей тени. Тем не менее, женщина, поразмыслив, решает оставить эту мысль у себя в голове и постараться её не забыть. Возможно, в этом что-то и было.       В очередном зале с картинами они почти не любуются полотнами мастеров масла или эскизами графики: они в три пары глаз сканируют помещение, пытаясь найти ну хоть что-то подозрительное. И, честно говоря, Алекс уже даже отчаивается, мысленно смиряясь с тем, что ей придётся сказать, что она делегирует расследование ночных ужасов жандармам, ведь нет ну совершенно никаких признаков вмешательства вампиров!       В этот раз Роланд находится у одной из самых непримечательных картин — чей-то портрет, Меланшон даже не пыталась вспомнить, чьё это художество, — мужчина, внимательно сощурившись, рассматривает деревянную раму.       — Странно как-то… — бормочет Фортис, наклоняясь и так, и эдак, в попытках разглядеть толщину рамы. — Чудная она…       — Что ты имеешь в виду? — интересуется Алекс, вставая рядом с Паладином и глядя на бледное лицо на холсте. Картина была, мягко говоря, отталкивающей.       Роланд невольно вздрагивает, услышав голос подруги, но всё же поясняет:       — Рама у этой картины словно неправильная. Она как будто слишком толстая.       Когда Меланшон недоумённо поднимает брови, скривив при этом губы, показывая мужчине, что не понимает его, тот взмахом руки указывает на торец холста:       — Ну посмотри сама! Глубина явно отличается от прочих полотен на стенах!       Алекс всё ещё категорически не понимает, как это связано с их делом.       — Может, конкретно этому холсту нужна такая рама? — пожимает она плечами, но голос её звучит неуверенно.       — Я видел ещё несколько точно таких. В разных залах.       Святому Отцу охота возмутиться и стукнуть многострадальную голову Фортиса в наказание за молчание, но она тут же одёргивает себя и остывает: Роланд и так был большую часть их тура, как в воду опущенный, не желающий принимать участие в их с Оливье дискуссиях, потому что не мог поддержать разговор о высоком творчестве. Резонно, что Шестой Паладин решил, что его замечание по части картинных рам будет неуместно.       — Несколько — это сколько? Много?       Роланд задумывается; подняв глаза к потолку, он шевелит губами, явно вспоминая, в каких залах видел похожие рамы, и загибает пальцы.       — Штук пятнадцать. Не меньше.       Это могло значить что угодно. Алекс, нахмурившись, чешет в затылке.       — Даже не знаю, что делать с этой информацией, — тянет она и видит, что Фортис заметно сникает, очевидно приуныв от потенциальной бесполезности своих наблюдений. Поэтому женщина с тяжёлым вздохом пытается его приободрить: — Не будем пока списывать её со счетов. Может статься, нам она всё же как-то пригодиться.       Паладин без особого энтузиазма кивает.       Их тур по Лувру начинался за здравие, а заканчивается за упокой, как любят говорить в народе.       — Ни-че-го, — устало заключает Алекс, размашисто плюхаясь на плетённый стул за столиком кафе, где они решают пообедать и обговорить их положение. Она свешивает голову вниз и сплетает пальцы между собой, уперев локти в колени. — Абсолютно ничего. Зеро. Мы убили столько времени и не узнали ничего дельного.       — Да уж, нам нечем обнадёжить директора музея, — поддакивает Роланд, пододвигая свой стул и пристраиваясь рядом.       — А я вам сразу сказал, что надо вызывать жандармов — и все дела, — ядовито замечает Оливье, присоединяясь к друзьям, но тут же смягчает тон. — Ну впрочем, если рассматривать этот день, как культурно проведённый выходной, то не так уж плохо мы и прошлись по Лувру.       — Пообедаем, и я вернусь тогда к месье Вилло с предложением передать это дело в жандармерию, — вздыхает Алекс. — Есть хочу, умираю. И ноги отваливаются.       Она стягивает с носа оправу, крутит её в пальцах и убирает в небольшой плоский футляр, извлечённый из кармана брюк. Спрятав футляр, женщина трёт переносицу: мужчины видят, что она очень разочарована в результатах их экскурсии.       — Паршиво как. Ощущение, что подвела Огюста, — ведь я пообещала во всём разобраться!       — Ну, ты как минимум попыталась что-то сделать! — пытается утешить её Роланд, легонько потрепав по плечу. — Это всё же лучше, чем ничего.       Алекс лишь грустно хмыкает и качает головой.       Обед проходит в горестном молчании. Меланшон даже кажется, что еда тут какая-то слишком пресная и неудобоваримая — но это совершенно точно вина её испортившегося настроения, а не местного повара. Видя, как без аппетита она ковыряет свою буженину, Роланд снова хочет её подбодрить, но он совсем не знает, что ей сказать, чтобы поддержать. Поэтому вместо слов мужчина просто накрывает её руку своей ладонью. Оливье, со вздохом оглядев своих спутников, достаёт из нагрудного кармана золотые часы на цепочке.       — О, — он чуть удивлённо приподнимает брови, взглянув на циферблат. — Время-то как пролетело, пока мы по Лувру ходили.       Алекс, уныло покусывая вилку, гипнотизирует недоеденный гарнир.       — Опять на свиданку бежишь? — без особого энтузиазма спрашивает она, перекатывая кусок картофеля по тарелке. Роланд смотрит на неё с лёгким укором; то ли из-за того, что женщина играется с едой, то ли из-за замечания другу.       — Разочарую тебя, но нет, — хмыкает Паладин, вставая со стула и оправляя пиджак. — Нужно зайти в пару салонов, присмотреть сестре подарок.       Меланшон беззвучно складывает губы в «о» и многозначительно кивает, продолжая издеваться над картофелиной. Фортис, которому надоедает смотреть за мучениями картошки, берёт свою вилку, накалывает кусок и отправляет себе в рот. Алекс смотрит на него с видом глубоко оскорблённого человека.       — Это была моя картофелина.       — Не моя фина, что ты её не ефа, — с набитым ртом отвечает женщине Роланд, за что удостаивается на редкость презрительного взгляда.       — Сначала прожуй, потом говори.       Тот лишь пожимает плечами, дожёвывая еду.       — Что ж, ладно, я вас оставлю. Иначе до ночи не управлюсь. А то моя сестра барышня строптивая, поди ей подарок подбери.       Оливье обменивается с Роландом рукопожатием, затем жмёт — чуть осторожнее, чем другу, — руку Алекс и прощается с ними. Женщина напоследок машет ему, и Обсидиановый покидает парочку.       Как-то раздражённо вздохнув, Меланшон складывает руки на столе, а голову кладёт сверху.       — Ни черта не понимаю. Зря только днём ходили по музею — толку от этого, как от козла молока.       Фортис заглядывает в уже довольно давно пустую чашку кофе и качает головой:       — Может, то, что мы ничего не нашли, только подтверждает тот факт, что нет в музеи никаких вампиров? Может, просто охранники повели себя… недобросовестно? Напились на рабочем месте, вот им и примерещились нехристи?       Дождавшись, пока официант уберёт грязную посуду со стола, Алекс, задумчиво постучав ногтями по предплечьям, прикрывает глаза:       — Может. Всё может быть. Вот бы залезть им в головы, чтобы увидеть то, что видели они…       Меланшон раздражённо кусает ноготь на большом пальце, как-то зло глядя в сторону Лувра, высящегося над Сеной.       — А ещё лучше самим бы посмотреть, что там ночью творится.       Роланд удивлённо приподнимает брови и неожиданно выдаёт:       — Я умею вскрывать замки.       Алекс смотрит на него, как на дикого. С опаской оглядевшись, не подслушивает ли кто, она шикает на Паладина:       — Ну с ума-то только не сходи! Мы не будем вламываться в музей, как какие-то преступники!       — Я просто предложил… — чуть надувшись, обижается Фортис, сложив руки на груди. Экзекутор грозит ему кулаком, вставая из-за стола.       — Ладно, — аккуратно оправив волосы у виска, Алекс трёт переносицу. — Пойду к месье Вилло, разочарую его.       Прихватив трость и задрав голову повыше, будто бы не она оплошала, а вампиры, просто заслышав её имя, позорно сбежали, Третий Экзекутор деловой походкой направляется ко входу в Лувр. Всю дорогу до дверей музея, до кабинета директора и пока она ждёт Вилло её не отпускает мысль о том, что проверять всю ситуацию надо было ночью, а не днём.       «Ну, попытка не пытка, скажу, что, может потребоваться проверка музея ночью. Не согласится, спихну всё жандармам.»       Поздоровавшись с месье Вилло за руку и откашлявшись, Алекс с ходу вываливает несчастному директору:       — Увы, месье, мне нечем Вас порадовать. Никаких посторонних лиц, нарушений в рабочей системе астеримита при нас или неопознанных следов не нашлось. Возможно, я просчиталась и совершать обход музея нужно было ночью…       Она даже не успевает договорить, как абсолютно отчаявшийся Жак Вилло протягивает её связку ключей.       — Месье..? — Алекс не осмеливается взять ключи из рук директора. — Что Вы…       — Прошу Вас, Святой Отец! Если есть нужда, то проведите осмотр нашего обожаемого Лувра ночью! Я предупрежу охрану, что Вы появитесь… — Алекс, не успевая вклиниться словесно, показывает мужчине два пальца, обозначая потенциальное количество человек на «ночную экскурсию», — не одна в музее ночью! Только избавьте нас от этого ужаса и позора!       — Вы так бесстрашно доверяете мне ключи, — кривовато улыбнувшись уголком губ, замечает Меланшон, глядя на Вилло с лёгкой насмешкой в глазах. — Вы даже не знаете, что я за человек. То, что я — священнослужитель, не делает меня тем, кому можно безоговорочно вверить такое сокровище, как ключи от Лувра.       Впрочем, она не дожидается ответа директора и забирает у него связку. Вилло, жалостливо пискнув, заверяет (скорее себя, чем её):       — Я верю суждениям уважаемого Пьера Огюста! Он бы не привёл к нам человека неблагонадёжного и опасного!       Хмыкнув себе под нос, Алекс убирает ключи в карман брюк и отвешивает мужчине поклон.       — Что ж, тогда я постараюсь всё же не ударить в грязь лицом и найти того, кто баламутит воду в Лувре по ночам.       Возвращается она к столику кафе чуть ли не вприпрыжку — но позволяет женщина себе такую вольность, только когда покидает стены оплота культурного наследия всея Франции. Роланд даже не успевает рта раскрыть, чтобы спросить подругу, как всё прошло, как Алекс победоносно демонстрирует Паладину ключи.       — Он дал тебе ключи?! — аж подпрыгнув на месте, Фортис подскакивает к ней, с ошарашенным восторгом разглядывает связку.       — Он дал мне ключи.       — Сам?!       — Сам! Так что этой ночью мы идём с тобой ловить достопочтимого «вампира». Роланд с предвкушением в глазах провожает прячущиеся в кармане ключи.       — Ну или не вампира. Возможно, найдём доказательства разгильдяйства охраны.       — Или вора.       Алекс видит, как шаловливые искорки загораются в изумрудном взгляде Фортиса, и думает о том, что у него чертовски яркие и выразительные глаза. Да ещё и в обрамлении таких длиннющих пушистых ресниц.       «Вопиющее безобразие,» — рассуждает она и тут же одёргивает себя.       — Или вора, — вслух соглашается женщина, упирая одну руку в бок, а во второй задумчиво раскручивая трость. — Возвращаемся в Нотр-Дам, отдохнём и подготовимся к ночному визиту.       — Берём с собой оружие? — спрашивает Роланд, подмигивая подруге и галантно предлагает ей локоть. — Или ты хочешь просто изучить обстановку?       — Сразу ломиться в Лувр с оружием рискованно, — помедлив, Алекс всё же берёт мужчину под руку и старается не розоветь, когда Фортис бессовестно накрывает её пальцы второй рукой. — А вдруг нет там никакого вампира?..       — Мы можем его случайно — если он, конечно, существует — спугнуть своим появлением, — хмурится Роланд, серьёзно глядя на Меланшон. — И тогда он сбежит.       — В принципе… даже если мы упустим вампира, это же не будет такой большой катастрофой? — морщится Алекс, чуть отводя взгляд. — Я к тому, что в деле нет пострадавших людей. Ни чьей крови не было пролито или выпито. В каком-то смысле, мы не можем казнить вампира. А кража из музея — не наша юрисдикция. Роланд поводит бровями, задумчиво что-то мыча и неуверенно кивает.       — Наверное…       — Хорошо, — видя сомнения Паладина, Экзекутор предлагает альтернативу: — Мы можем взять с тобой по паре шприцов с эликсиром и по кинжалу. При таком раскладе, мы сможем, если что, хотя бы ранить вампира, а в лучшем случае даже обезглавить. Фортис кивает, соглашаясь с её предложением.       — Отлично, так и поступим, — заключает Алекс, взмахнув тростью.