⋨ 4 ⋩

      Самый ранний конный патруль жандармерии Парижа неспешным шагом двигается по набережной Сены. Солнце только-только начинало подниматься из-за крыш домов, расцвечивая город бледно-розовым и золотистым.       Жандармы уже успели проехать Пон-Нёф и держали путь по набережной Лувра, как тут на глаза одному из офицеров попадается весьма странная спящая на лавке парочка. Спали эти двое в обнимку — девушка (а жандармы не сразу признали в ней девушку, потому что одета барышня была как мужчина, а короткие волосы вводили в заблуждение) головой лежала на коленях у мужчины, подсунув под щёку руку и спрятав лицо под кепкой; мужчина, изредка всхрапывая, спал сидя, запрокинув голову назад и тоже надвинув кепку на лицо, одной рукой приобнимая спутницу за плечи. Для любовников было очень странное время, слишком рано, да и одеты они были… весьма чудно для типичной влюблённой парочки; для бродяжек их одежда была слишком опрятной и приличной; на загулявших алкоголиков они как-то тоже не походили — бутылок рядом не было, да и запах характерный отсутствовал.       Переглянувшись, жандармы дружно чешут в затылках.       Один из офицеров решительно спешивается, оправляет на себе фуражку и деловым шагом подходит к лавке. Нависнув над даже не пошевелившейся парочкой, жандарм, чтобы придать значимости и грозности фигуре, упирает руки в бока и суровым тоном громко заявляет:       — Уважаемые месье и мадемуазель! Потрудитесь-ка объяснить, почему вы спите в неположенном месте?       Эти двое резко вздрагивают от окрика и распахивают глаза. Молодой мужчина, довольно симпатичный зеленоглазый блондин, приподнимает козырёк кепки, виновато розовеет и сконфуженно выдаёт:       — О-ой…       Его спутница, бледная голубоглазая и русоволосая девушка с не очень выразительным лицом, с трудом разлепив глаза приподнимается на руках, неуверенно опираясь на колени приятеля, осоловело хлопает ресницами, пытаясь понять, что вообще происходит.       — Прошу прощения, господин офицер! Мы просто… — блондин подскакивает с лавки первым, оказываясь, к великому неудовольствию жандарма, выше того чуть ли не на голову.       — Мы приносим свои извинения, — кое-как придя в себя ото сна, молодая женщина, свесив ноги на землю, встаёт и одёргивает на себе куртку. — Похоже, мы заснули, где не следует.       Когда она распрямляется, то оказывается, что она макушкой своему спутнику где-то по нос — и это весьма уязвляет невысокого офицера.       — Мы не планировали спать на лавке… — нервно посмеивается мужчина, почёсывая шею и ероша волосы на затылке. Он виновато улыбается, как-то заискивающе глядя на жандармов. — Господа офицеры, честное слово…       — Похоже, мы оказались в столь патовой ситуации из-за моего жутчайшего желания посмотреть на восход солнца. Очень ранний подъём и долгая дорога вымотали наши весьма неподготовленные к таким издевательствам тела. Решили передохнуть, присели на лавочку — и заснули.       Ещё пару раз сонно хлопнув глазами и размяв затёкшую поясницу, девушка переводит взгляд с возмущённого жандарма на его только подошедшего коллегу, ведущего обеих лошадей под уздцы.       «Значит, и правда влюблённая парочка. Чудные какие-то,» — недовольно думает низенький офицер, оглядывая парочку перед собой пристальным и строгим взглядом.       — Прошу, простите наше непристойное поведение в публичном месте. Мы обещаем, что такого больше не повторится.       Приложив ладонь к груди, девушка в виноватом жесте наклоняет голову. Её спутник, для пущего эффекта стянув с себя кепку, повторяет за ней.       — Ну, думаю, со всяким бывает, — добродушно замечает офицер, придерживающий сбрую лошадей, и толкает коллегу в бок локтем. — Молодо-зелено. Загорелись романтической идеей, но не осилили.       — Что ж, на этот раз мы вас отпустим, без штрафа. Но впредь больше не спите на улице!       Полюбовники синхронно кивают седлающим лошадей жандармам и провожают их долгими взглядами.       Оставив этих двоих, офицеры напоследок оглядываются и смотрят друг на друга:       — Странные нынче парочки пошли. Чудные.       — Не пьяные и не сношающиеся на публике, и ладно. Загулялись чутка, не грешно.       — И то правда, и то правда…       Когда конные офицеры отъезжают достаточно далеко, чтобы уже не слышать их, Алекс с шумом выпускает из себя воздух, окончательно просыпаясь, и закатывает глаза.       — Твою мать… Verdammte Scheiße! — шипит Меланшон, хлопая себя по лицу и добавляя к первому ругательству ещё пару крепких словечек на немецком. Роланд, хотя ему очень интересно узнать, что же такое выдала его подруга, не решается спросить у Алекс перевод. — Спасибо, Господи, пронесло. Я уже подумала, что этот чёрт усатый не купился на мой бредовый экспромт.       — Каждому бы так складно импровизировать, — не без уважения замечает Фортис, возвращая кепку на голову. — Да и звучало правдоподобно!       Он белозубо улыбается Алекс, но та не отвечает взаимностью.       — Как мы только умудрились… Уснули на улице! Дважды позорища!       — Да ладно! — Роланд хлопает ухнувшую и прогнувшуюся от столь внезапного нападения Меланшон по спине и, удержав за плечи, притягивает к себе. — Нам не впервой с тобой спать абы где!       — Я предпочитаю спать на мягкой и удобной кровати! — огрызается покрасневшая Алекс, и про себя добавляет: «А не на мужских коленках, чёрт побери…»       Мрачно взглянув на здание Лувра, Алекс оправляет кепку за козырёк и заявляет:       — Ладно, возвращаемся. Надо узнать, что с охранниками и посмотреть, не осталось ли следов.       Они снова, как какие-то воры, крадучись, пробираются к заднему входу в Лувр, тихонько открывают дверь и пробираются в задний зал с всяческим скрабом. На их счастье, ночные охранники (целые и невредимые!) ещё не ушли, обмениваются со сменщиками информацией и новостями.       — О, здрасьте, господа церковники! — приветствует вздрогнувших и дружно чертыхнувшихся Паладина и Экзекутора, скромно выглядывающих на охрану из-за угла, охранник, тот, что был повыше, — Так-то, как ваше исследование ночью? Нашли кого-нибудь?       Заметив, как кривятся лица вышедших к ним Охотников, охранник вздыхает и трёт шею.       — Да этой ночью было на удивление спокойно! — вклинивается в разговор второй охранник, пониже. — Месье церковник, правда, напугал меня порядком, выскочив как чёрт из ниоткуда, но это, ей Богу, мелочи!       Роланд поводит глазами по комнате, стараясь состроить как можно более невинную мину. Алекс же наоборот мрачнеет в осознании, что все злоключения ночи достались именно им двоим.       — Думаю, мне надо перед вами извиниться, месье, — собравшись с духом и приняв самый серьёзный и строгий вид, на который она была сейчас способна, заявляет Меланшон, обратившись к охранникам. — Признаться, услышав ваши показания, я решила, что вы привираете, в попытках сокрыть распитие алкоголя на рабочем месте, но…       Она выдерживает небольшую паузу, устало цыкает и поджимает губы.       — Вы были правы. Мы видели этой ночью с коллегой то же, что и вы.       Паладин кивает в знак подтверждения её слов, а охранники шумно охают.       — Поэтому мы хотели бы ещё раз пройтись по залам, возможно, нам удастся наткнуться на следы ночного происшествия, пока не пришли посетители и уборщики не убрали помещения перед открытием.       — Да не вопрос, так-то… Время до открытия ещё есть, да.       — Тогда мы вас оставим, месье. Роланд, пойдём!       Бодрая походка Третьего Экзекутора сходит на нет, стоит им двоим оставить охранников и пройти вглубь залов. Алекс моментально сникает, позволяет зевнуть во всю ширь рта, не забыв, правда, прикрыть его ладонью, и ссутуливается.       — Господня срань, голова вообще не соображает, — шипит она себе под нос, мучительно пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то, но не может, потому что отступившая ненадолго сонливость снова начинает брать своё. Она даже не реагирует на возмущённый щипок за щеку от Фортиса за непотребное высказывание.       Роланд, несколько мгновений рассматривая чуть пошатывающуюся перед ним Меланшон, принимает наконец решение: он деловито сгребает её в охапку и оттаскивает в недалеко расположенный зал Античности и сажает женщину на лавочку возле одной из множества голых статуй, в которых он категорически ничего не понимал.       — Так. Оставайся здесь, а я кое-что проверю! — деловито заявляет Паладин, снимая с себя кепку и куртку. Головной убор он всучивает балансирующей на грани дрёмы Алекс, а куртку, подумав, накидывает ей на плечи. Взглянув напоследок на скуксившуюся на лавочке женщину, он лишь качает головой: «Не ранняя ты пташка, вот совсем».       Закончив с этим, мужчина решительным шагом возвращается к охранникам.       — Месье, подскажите, а есть у вас план помещений Лувра при себе? — спрашивает Роланд, заглядывая в небольшую комнатушку, в которой обычно отдыхала охрана.       — Вы ж разве не успели всё тут заучить, месье церковник, пока туда-сюда носились? — с долей сарказма интересуется один из сменщиков, обмениваясь с соседом картами. Фортис на подколку не реагирует, совершенно не меняясь в лице и продолжая приветливо улыбаться мужчинам.       Ещё не успевший покинуть Лувр один из ночных сторожил, тот, которого Роланд успел потрясти, перепутав с нечистью, молча лезет в один из шкафчиков и достаёт оттуда несколько скреплённых между собой пожелтелых листков.       — Вот, держите. Надеюсь, подойдёт!       — Благодарю! — Паладин расцветает в ещё более широкой улыбке и с благодарностью принимает план помещений. Он открывает было рот, чтобы попросить что-то, чем можно писать, и тут же получает протянутый ему карандаш. Отсалютовав новоприобретённым, Роланд покидает пост охраны и резвой рысью подрывается в ближайший зал, чтобы проверить возникшую в его голове догадку и зафиксировать её на бумаге.       Алекс, шумно всхрапнув забившимся носом, клюёт головой вниз, ухает с лавки и резко просыпается от болезненного столкновения коленок и локтей с мраморным полом, со стыдом осознавая, что она опять, второй раз уже за этот короткий промежуток времени, заснула, где не следует. Шипя и ругаясь сквозь зубы, она кое-как принимает позу на четвереньках и поднимает голову, чтобы взглянуть на каменного истукана над собой.       — Что, смешно тебе, Милон, а? — бубнит Меланшон себе под нос, приглядываясь к экспрессивной позе статуи. Каменный Милон Кротонский вовсе не имел никакого насмешливого выражения лица, наоборот, демонстрировал всем своим видом страдание, но Третий Экзекутор была слишком не в духе от прошедшей ночи, посему готова была даже до статуи над собой докопаться. Сощурившись, женщина присматривается к левому бедру Милона, на которое спадали складки плаща. Не поверив своим глазам, она осоловело хлопает ресницами, снова щурится и даже подползает поближе, пытаясь убедиться в том, что полуслепые со сна глаза её не обманывают.       — Это что… ш-ш-шов?!       Да быть того не может.       А нет. Наверное, может. Это же та самая статуя, от которой Оливье отволакивал Роланда чуть ли не за шкирку за якобы беспардонное разглядывание.       — Да как такое может быть? Неужели дефект? — бормочет Алекс, буквально заползая на постамент статуи в попытках разобрать, что же ей такое привиделось. При ещё более близком рассмотрении, Меланшон уверяется, что это не дефект на камне. — Срань Господня, да это и правда шов..!       — Алекс! Ты почему на полу сидишь?       Женщина приходит в себя от громкого восклицания вернувшегося к ней Роланда. Фортис, сунув какие-то бумаги за пояс брюк, а карандаш за ухо, помогает ей встать и даже отряхивает, пока Алекс переваривает полученную информацию.       — Шов, — она тычет пальцем в ногу Милона Кротонского. — Это же та статуя, да, Роланд? Она? Со швом!       Паладин, прищурившись и почесав макушку, приглядывается к статуе. Узнавание происходит через пару секунд и, удивлённо охнув, Роланд повторяет жест Меланшон, указав на статую.       — Точно он! Этот мрачный дед со львом!       Алекс не знает, смеяться ли ей или плакать от такого описания античного истукана, а ещё стоит ли ей выдать наглому Яшмовому щелбан.       Неожиданно Роланд хмурится и серьёзно смотрит на подругу. Он достаёт бумаги из-за пояса и берётся за карандаш.       — У меня для тебя есть новости. Хорошие и плохие. С каких начать?       Экзекутор трёт заспанное лицо и мрачно взирает на Паладина, продолжая стискивать щёки руками.       — Начинай с плохих, чего уж там.       — Рам, которые выделяются по своей конструкции, стало больше. Теперь их двадцать.       Алекс жмурится и шипит, как кошка, сводя брови на переносице.       — Ещё я нашёл штук десять статуй с похожими швами, — Фортис карандашом указывает на Милона. — Не считая этого зала.       — И что… это значит?       — Это значит, что, судя по всему, Лувр обокрали.       — О Господи.       Алекс зарывается пальцами в волосы и присаживается на краешек скамейки, чтобы не осесть на пол.       — А теперь хорошая новость — мне кажется, я начинаю понимать, что произошло не только ночью, но и в принципе, что творится в музее. Но для начала…       Роланд всучивает Меланшон бумаги, которые на деле оказались исписанными планами помещений, и карандаш, подходит к другой статуе в зале, изображающей Александра Македонского, и, абсолютно не стесняясь последствий, лезет на постамент.       — Ты с ума сошёл, дурень, что ты делаешь? — взвизгивает Алекс, заполошно подскакивая, чуть не роняя из рук план, и, теряя по дороге куртку Фортиса, мчится к экспонату.       — Проверяю свою теорию, — спокойно отзывается Паладин, ловко переступая на постаменте так, чтобы приблизительно сравнить свой рост с Македонским. — Ну… похоже на то, что я видел вчера.       — Что?       — Присмотрись к его лицу, — Роланд указывает на левый глаз статуи. — Видишь, на нём словно вмятина и как будто штукатурка облетела.       — На каменных статуях не может быть вмятин и штукатурки, идиот, — огрызается было Алекс, но тут до неё доходит. Видя просветление на её лице, Фортис картинно стучит по шлему великого завоевателя, и они слышат… металлический звук.       — Да, у каменных статуй такого не бывает. Но если это металлическая кукла на астермите — причём, металл не самый прочный и довольно пластичный — то такой след запросто можно оставить кулаком. Тем более, — Роланд демонстрирует ей сжатый кулак и ободранные костяшки. — я не мог поранить так кожу о живое существо.       Меланшон тупо глазеет на истукана перед собой, не веря своим глазам и ушам.       — А теперь посмотри вот сюда. Ты сказала, что попыталась пырнуть напавшего на тебя ножом, но лезвие словно соскользнуло, будто он был в доспехах. Ты была весьма недалека от истины, — мужчина трёт пальцем грудь Македонского возле складок плаща — на подушечке остаётся след чего-то белого — и её взгляду открывается царапина бронзового цвета.       — Это же…       — Искусная подделка, полностью повторяющая во всех деталях оригинал. Астермитовый автоматон, которого поставили на месте украденной статуи, чтобы скрыть факт пропажи.       — Нас поимели, — жёстко констатирует Алекс, окончательно просыпаясь и чувствуя, как её тело буквально вспыхивает жаром от ярости.       — Увы, — Роланд облокачивается о плечо статуи и серьёзно смотрит на женщину, подперев голову рукой. — У нас увели этой ночью из-под носа как минимум пять, если не больше, экспонатов.       — Кража из Лувра — это, конечно, дело жандармерии, но я не планирую отпускать этого вора, унизившего нас, как детей, — рычит Экзекутор, комкая план музея в руке. — Я не спущу с рук никому — ни вампиру, ни человеку — насмехательства над Господином Парижа и Церковью. Мы его поймаем.       На лице Фортиса появляется улыбка — хитрая и хищная, такая, какая обычно трогает его губы, когда он берёт след вампира на охоте, — а глаза по-лисьи щурятся.       — Ты прямо читаешь мои мысли, мадемуазель Меланшон. Мне тоже весьма не терпится преподать урок этому самозванному Рокамболю за насмешку над исполнителями Воли Святой Церкви.       Если бы кто-то зашёл в этот момент в зал, то ему бы предстала весьма изумительная картина: мужчина, без зазрения совести облокачивающийся на статую великого завоевателя античных времён, статью и ликом сам достойный быть выточенным из мрамора, и женщина, гордо вздёрнувшая подбородок и со взглядом, которым могла бы обладать ослеплённая Фемида, стоящие друг на против друга под золотистыми лучами утреннего солнца, проникающих в зал сквозь стеклянную крышу Лувра.       Композиция, которую можно было запечатлеть хоть в камне, хоть в масле.       Они становятся первыми посетителями в только-только открывшейся кафешке при Лувре. Оккупировав один из столиков, Роланд и Алекс, с большим трудом дождавшись свой заказ, жадно набрасываются на тосты, щедро смазанные маслом и вареньем, и яичницу, запивая всё это горячим кофе.       — Итак, что мы имеем, — облизав пальцы от масла, Роланд уже хочет взяться за план культурного оплота Парижа, но Меланшон, цыкнув, суёт ему салфетку, чтобы он как следует вытер руки. Закончив с этим, Фортис, дождавшись, пока Алекс раздвинет тарелки и освободит место, раскладывает исчёрканную бумагу на стол перед ними. — Двадцать с лишним картин, и почти пятнадцать статуй. Я выписал все названия и пометил, в каких они залах.       Он берётся за новый тост с тарелки, услужливо принесённой по их просьбе официантом, пока Меланшон, жующая круассан с шоколадом, изучает его заметки.       — Большая часть из всех экспонатов — не самые значимые картины и статуи, — тянет Алекс, прихлёбывая кофе из чашки и не глядя откусывает от подсунутого ей под нос тоста, — Но даже так, это безумная сумма франков.       Женщина подчёркивает одной чертой наименее важные из утраченных шедевров. Двумя линиями она отчеркивает более значимые картины и статуи.       — Здесь нет ничего, уровня «Свободы», «Коронации Наполеона», работ Рубенса или даже Джоконды, — хмыкает женщина, задумываясь. Она забирает из руки Роланда надкушенный ею же тост и уныло дожёвывает хлеб с маслом.       — У меня складывается впечатление, что всё украденное, если судить по расположению залов, словно ведёт к одной точке. К главной цели вора, — взяв у неё карандаш, Фортис ведёт грифелем по схеме Лувра, пытаясь визуализировать свою мысль.       — Ты имеешь в виду, что оно, как веер, только в обратную сторону, — она растопыривает пальцы, пытаясь поддержать его мысль. — Вор начал с «внешних» залов, подменяя по сколько-то экспонатов за ночь, планомерно продвигаясь к большому кушу?       — Да, причём статуи, заменённые на автоматонов, и картины, которые он подменил на двигающиеся конструкции, должны отпугивать любопытных ночью от следующего места кражи.       — Значит, есть вероятность, что сегодня наш вор будет брать жемчужину для своей коллекции? — морщит лоб Алекс, следя за карандашом. — А если мы его спугнули своими воплями и беготнёй?       — Я думаю, его это, наоборот, может подстегнуть действовать быстрее, чтобы изъять самое ценное и сбежать. А если он будет спешить, то может начать совершать ошибки.       В этом был смысл.       — Я только никак не пойму, как он обманул сигнализацию… — бормочет женщина, ковыряя ногтем столешницу.       — Очень просто, — хмыкает Роланд, берёт салфетку и начинает на ней что-то чертить. Развернув какую-то схему, он начинает объяснять. — Вот смотри, так приблизительно выглядит локальный контур сигнализации. В каждом зале Лувра он свой, с уникальным шифрованием, но также они все встроены в единую цепочку, опоясывающую всё здание музея.       Алекс, сведя брови и подперев голову руками, молча внимает пояснениям.       — Чисто технически, ни один контур сигнализации не был взломан, — иначе бы охрана давно бы это заметила, у них же есть приборы, следящие за состоянием астермита в цепи всех помещений.       — А как тогда…       — Вариант первый, — Роланд назидательно поднимает указательный палец. — Наш вор — действительно вампир, и он переписывает Структуру астермита, заставляя контур на необходимый промежуток времени, скажем, минут на десять, «засыпать» и игнорировать всё происходящее в зале.       — Вампиры разве не конечно переписывают Структуру? — хмурится женщина, приподнимая бровь и с недоумением глядя на друга. — Я имею в виду, если они переписали Структуру астермита в сигнализации, не значит ли это, что камень должен был остаться сломанным?       Фортис ей чуть улыбается, словно одобряя ход мыслей.       — Я тоже об этом подумал. Поэтому, вариант второй и, как мне кажется, более правдоподобный, — он разгибает второй палец, — это всё дело рук человека. Очень умного, толкового, отлично разбирающегося в механизмах и структурах, содержащих в себе астермит, а также имеющий обширные знания в шифровании данных, что даёт ему возможность вписывать в код программы сигнализации лишние команды, которые лишь на время глушат её охранные свойства, не нарушая общий функционал.       — А если наш умелец-Рокамболь ещё и куклы сам с картинами создал, то он вообще уникум. Даже жалко, что такой талант утекает в криминальный мир.       Немного подумав, Алекс вздыхает. Теперь по крайней мере ей ясна картина всего происходящего. Неизвестные ужасы ночи — как на ладони, раскрыты и понятны, и более не пугают.       — Не ожидала, что ты так много знаешь и понимаешь в механизмах и прочих таких штуках, — замечает Меланшон, заглядывая в чашку и допивая последние пару глотков остывшего кофе. Сама она была полным профаном в подобного рода вопросах. — Ты восхитителен. Я бы вообще никогда не додумалась до такого объяснения с сигнализацией.       Роланд мило смущается, улыбаясь и рдеясь.       — Ой, да ладно тебе! Мне просто всегда нравились дирижабли, и я когда-то зачитывался книгами о дирижаблестроении. Ну и сейчас иногда почитываю что-нибудь по конструированию и механике.       «Надо будет купить ему что-нибудь на день рождения на эту тему. Написать, что ли, месье Сокалю и спросить, не знает ли он кого в своих писательских кругах, кто мог бы посоветовать популярную нынче в этой сфере литературу? Или модельку Небесного Кита раздобыть… Роланд, как ребёнок, от счастья прыгать будет.»       Она мысленно отмечает себе эту мысль на память и встаёт из-за стола, позволяя себе сделать нечто, что она обычно никогда не делает: расцеловывает совсем не ожидавшего такого проявления чувств от Третьего Экзекутора Фортиса в обе щёки, отчего Паладин краснеет как маков цвет.       — Вот и чтобы я без тебя делала, умница ты моя? — спрашивает Меланшон, продолжая тискать лицо Роланда в ладонях. Тот ошарашенно, как зачарованный, хлопает на неё зелёными глазами.       Она почти никогда не обменивалась поцелуями в щёку с друзьями — сама так точно не проявляла инициативу, но иногда позволяла Роланду и Оливье (и когда-то Гильому) чмокать себя в щёку. Меланшон позволяла себе расцеловаться в обе щеки, пожалуй, только с некоторыми из Экзекуторов — и то, больше в виде приветствия, чем в виде какого-то дружеского или уж тем более романтического жеста. Роланд сам лез же с поцелуями к ней куда чаще и охотнее, чем Оливье, и порой даже без повода, чем поначалу сильно раздражал. Но потом Алекс смирилась с тем, что Фортис умеет весьма виртуозно нарушать чужие личные границы и при этом умудряться сохранять рамки приличия.       Отпустив наконец-то щёки мужчины, она самодовольно хмыкает под невнятное блеяние всё ещё ничего не понимающего, но определённо восторженного Роланда.       — Ну что, друг мой, значит у нас с тобой есть план? — хитро прищурившись, спрашивает женщина, стараясь удерживать стойкую мину и самой не раскраснеться, как девочке, от смущения.       — Ещё как есть! — с энтузиазмом подскакивая с места, восклицает воодушевлённый похвалой и поцелуями Роланд, радостно вскидывая кулак в воздух. — Мы возьмём этого воришку сегодня же ночью!       «Ох уж эти мужчины, — думает Алекс, посмеиваясь про себя. — Поцелуй их, похвали — и вот они уже готовы ради тебя горы свернуть.»