4. Петербург-Мурино

– Нет, мы так ни к чему не придём, если будем просто сидеть и молчать, – Петербург решительно встал из-за стола, за который только было сел, и кивнул Мурино. – Денис, встань, пожалуйста. – Это ещё зачем? – настороженно буркнул тот, впрочем, тоже поднимаясь и искоса испуганно поглядывая на отца. Саша тяжело вздохнул. Миша и Данила вопросительно смотрели на них. Рубикон, впрочем, уже был перейдён – отступить он не мог: гордость не позволяла. – Денис, выскажи всё, что ты обо мне думаешь, – сдержанно попросил он. Пауза. – … чё? – Денис, опешив, уставился на него круглыми глазами. Саша поморщился, но прикусил язык – не стал-таки одёргивать за правильность речи. – … чё слышал, – мрачно фыркнул он. – Давай, не сдерживайся. Разрешаю материться, кричать… посуду желательно не бить, хотя при крайней необходимости можно – я заплачу. Обещаю тебя не перебивать. Мурино обескураженно покосился на Москву. – Он твой отец, – Миша пожал плечами. – Раз он разрешает… Денис покраснел. Потом побледнел. Судорожно сжал кулаки и упрямо взглянул в такие же серые, как у него самого, глаза Саши. – Ты сам попросил, – процедил младший Романов. – Одну секунду, – Саша снял очки, положил их на стол рядом с тарелкой с нетронутой шарлоткой и снова поднял глаза. – Начинай. Денис замер на мгновение. *** – … ты думаешь, я не знаю, что всегда недостаточно хорош для тебя?! – Мурино говорил уже минут пять, и чем дольше говорил, тем больше повышал голос (хорошо ещё что столик действительно был далеко от других посетителей – Михаил Юрьевич предусмотрел). – А я, может быть, и хотел бы – но у меня не получается, слышишь, не получается, потому что для тебя быть хорошим – то же самое, что быть тобой, а я не ты! – он почти кричал. Серые глаза его потемнели от злости. Саша был бледен, но по-прежнему молчал, как и пообещал. Только губы его сжались совсем в тонкую ниточку. – Да, я – не ты, и никогда таким стать не смогу! – крикнул Денис. – Ты думаешь, я не пытался?! Я пробовал, бесконечно пробовал, но ты меня только ругал за ошибки, ошибки, ошибки, блядские ошибки в каждом моём слове, в каждом моём действии, жесте, взгляде, чём угодно! Я не усидчивый, не образцово-показательный, я не умею читать внимательно, я не умею разбирать ноты и играть на пианино, я ничего не запоминаю, меня бесит это, бесит, до трясучки! – его в самом деле мелко потряхивало. Он схватился за голову. – Я пытался это полюбить, но у меня не получилось, и я решил, что буду ненавидеть! Я всеми силами пытаюсь тебе показать, что я другой, но из-за этого ты только закатываешь глаза и уходишь! А ты, блядь, знаешь, каково это – жить в постоянном ощущении, что на тебя постоянно смотрят, как на дерьмо, потому что ты по умолчанию хуже своего бати и никогда не сможешь стать таким же крутым и классным, как он?! Знаешь?! Да нихуя ты не знаешь! – голос Дениса срывался то на фальцет, то на хрип. – Тогда нахер мне даже пытаться что-то делать?! Пусть всё горит синим пламенем! Пусть меня все ненавидят! Я тоже буду всех ненавидеть! И тебя в первую очередь! Потому что я никогда не смогу стать тобой! И потому что я знаю, что ты меня тоже ненавидишь, как и все остальные! Его хриплый крик затих где-то под сводами зала. Данила невидящим взглядом смотрел куда-то прямо перед собой. Михаил Юрьевич машинально потирал холодными пальцами виски, глядя в стол. Александр Петрович всё ещё смотрел в глаза Денису. – Ещё что-то? – тихо спросил он. Мурино мотнул головой, злобно глядя на него исподлобья. Он был уверен, что только что сжёг все мосты. Если раньше какое-то примирение было возможно, то теперь… – Тогда… позволишь мне ответить? – Петербург прикусил губу. Денис, которого всё ещё мелко потряхивало, насмешливо приподнял тонкие тёмные брови: – А разве я могу не позволить? – Можешь, – Саша опустил голову и теперь тоже смотрел на сына исподлобья. – И я приму это. Денису вдруг стало холодно. Потом, через мгновение – очень жарко. Да что он может на это сказать? – Ответь, – почти одними губами сипло выдохнул он. Саша провёл ладонью по глазам и болезненно улыбнулся: – Спасибо, – он снова взглянул на сына. – Потому что я хотел сказать, что никогда не ненавидел тебя. И больше того – я тебя… любил и люблю, Денис. Мурино застыл. *** – Понимаешь, Денис, я всегда хотел тебе только самого лучшего, – Петербург говорил мягко, спокойно. Но в каждой ноте его голоса сквозило сожаление. – Я хотел, чтобы ты был счастлив. Денис открыл было рот, но Саша поднял руку: – Позволь, пожалуйста, высказаться теперь мне, – он разминал пальцы, пытаясь хоть так себя успокоить. – Дело в том, что я… очень ценю тех, кто мне близок. Возьмём хотя бы Михаила Юрьевича, – Саша кивнул в сторону поднявшего голову Миши. – Я не просто ценю, но уважаю его право быть собой, со своими заморочками, заскоками, проблемами… Так же я уважаю право быть собой других взрослых – Камалии Мухаммадовны, Константина Петровича, Николая Александровича… – он шумно вздохнул. – … но ты всё-таки не взрослый – ты мой сын. И когда ты появился, я пообещал себе воспитать тебя так… чтобы твоя жизнь была счастливой. Мурино не шевелился. Его глаза поблёскивали в приглушённом свете люстр. – Всё шло довольно неплохо до девяностых, – через силу улыбнулся Петербург. – Мне тогда… немного сорвало крышу от нахлынувшей свободы, назовём это так. Я не мог контролировать себя, что уж говорить о тебе. А когда я спохватился в новом веке, было уже поздно, – он немного помолчал. – Я правда испугался. Ты смотрел на меня волком и огрызался на любое слово. Мне было страшно. Я пытался что-то сделать. Я тогда подумал, что никого из моих близких нельзя назвать действительно счастливым, – Саша вдруг совершенно по-мурински сжал кулаки до побелевших костяшек. – Но в один из дней, когда мы с Михаилом Юрьевичем гуляли по Невскому, я понял… что счастлив сам. Денис облизал пересохшие губы. Сердце глухо колотилось об рёбра. – И тогда я решил попытаться сделать тебя счастливым насильно, – Саша нервно хмыкнул, – как бы это ни звучало. Я пытался заставить тебя читать книги и изучать историю, чтобы ты больше знал и не повторял наших ошибок. Я пытался привить тебе любовь к театру, музыке и живописи, потому что мне казалось, что это подарит тебе способность не хвататься за сиюминутное и находить радость в вечном. Я пытался научить тебя хорошо и правильно говорить, потому что я видел, как литературный язык и манеры открывают двери в обществе и учат любить родину. Я пытался воспитывать тебя молчанием потому, что мне казалось недостойным и неправильным повышать голос на ребёнка; и я совсем забыл, что игнорирование может ранить куда больнее, – Александр болезненно сглотнул. – … Я пытался сделать тебя собой не потому, что я тебя ненавижу, Денис, а потому, что я не знаю, каково это – быть другим и в чём для других счастье. А тебе никогда не нужно было быть мной, ведь ты – это ты, а не я, – пауза. – Прости меня. В погоне за твоим счастьем и воспитанием я совсем забыл спросить, что же такое счастье для тебя самого. Мне очень жаль. Повисла потрясающая тишина. Миша с искренним восхищением смотрел на Сашу. Он видел, как Петербургу больно было слышать слова Мурино и как страшно – признаваться в своих слабостях и ошибках. Саша очень не любил ошибаться. Но – что делало ему честь – никогда не убегал от этих ошибок. Уметь лицом к лицу встретить свой страх – это ли не смелость и это ли не сила? – Папа, – Мурино едва ли не впервые с декабря так обратился к Петербургу, – ты всё это сейчас… серьёзно?.. – Абсолютно, – твёрдо кивнул Саша. И усмехнулся: – Что, не веришь, что я могу быть настолько идиотом? – Нет, я… – Денис в свою очередь прикусил губу. – Я просто… Он ни с того ни с сего шмыгнул носом, выскочил из-за стола, опрокинув свой стул, чуть не споткнулся о стул Миши и об собственные ноги – и всё-таки, зажмурившись, налетел на растерявшегося Сашу. – … просто прости меня тоже, пап! Я столько хуйни себе на ровном месте придумал!.. Саша озадаченно заморгал – и, просветлев лицом, крепко обнял Дениса в ответ. Мурино уткнулся носом в его плечо. Запах. Всё тот же, что и в детстве. Что бы ни происходило, какой бы хаос и бардак вокруг ни творился, от Саши всегда неуловимо пахло чем-то приятным и для него, Дениса, уютным и домашним. Ну конечно. Как ему вообще могло прийти в голову, что отец его ненавидит? Стоило вспомнить, как они вместе проводили время в советские годы, чтобы понять всю абсурдность этой идеи! – … как насчёт начать всё заново? – тихо предложил Петербург, гладя сына между острых лопаток. – … д-да, – пробормотал Денис, у которого почему-то зуб на зуб не попадал. – Давай попробуем!.. – … замечательно, – Саша растроганно улыбнулся. – Тогда… может быть, сходим на неделе в кино?.. – Давай, – снова шмыгнул носом Денис. – … на «Пророка»! – На «Пророка»? – изумился Саша, отстранившись от Мурино и взяв его за плечи. – Ты же сам сказал, что ты всякую литературу… – Так я про литературу, а не про кино, – буркнул Денис, отведя глаза. – И вообще… вот ты любишь реп? – Терпеть не могу, – искренне признался Александр. – Терплю его только в исполнении Уфы, и то выборочно… – Вот! Значит, нам обоим будет, что поругать! – эмоционально выпалил Денис, быстро воровато глянув на Сашу. – Я слышал, что совместные возмущения очень сближают! Петербург хихикнул, притянул Мурино к себе и опять крепко обнял: – Дурачок ты, Денис! Весь в меня! Если в декабре Денису показалось, что с души свалился огромный камень, то теперь он ответственно был готов заявить, что… – Знаешь, пап… я счастлив. *** – Браво, Романовы, – усмехнулся Михаил Юрьевич, когда Денис и Александр Петрович всё-таки сели за стол на свои места. – Вот это я понимаю, семейное примирение!.. – А чего ты так обрадовался? – Саша приподнял брови. – Ты же в курсе, что теперь ваша очередь? Миша как-то резко помрачнел. – Мне кажется, мы можем и как-нибудь позже… – промямлил он, глядя снова куда-то в сторону. Саша нахмурился, но сказать ничего не успел. – Нет, пап, у меня нет больше сил держать это в себе, – Данила встал и напряжённо глянул на Мишу исподлобья. – Можно я тоже… выговорюсь? Ты можешь промолчать и ничего не делать, просто… – он опустил глаза. – Я очень устал. Москва искоса удивлённо взглянул на него. Химки выглядел непривычно серьёзным, сдержанным… и замученным? А может, это результат его сегодняшних приключений? О чём там Саша говорил?.. Миша тоже поднялся на ноги. – Говори, – кивнул он сыну. – Я тебя слушаю. Пауза. – Тогда у меня просьба, прежде чем я начну, – у Данилы сердце колотилось где-то в пятках, он весь был серовато-бледный, но явно решился не отступать. – Какая? – Миша приподнял густые светлые брови. – … поставь, пожалуйста, телефон на беззвучный режим. Александр Петрович тихо присвистнул. Денис уважительно вздохнул. Михаил Юрьевич, глядя в такие же голубые, как у него самого, глаза сына, вытащил телефон из внутреннего кармана пиджака, не глядя, нажал пару кнопок и продемонстрировал Даниле погасший экран. – Чтобы наверняка даже соблазна не было, – мрачновато усмехнулся он, отложив выключенный гаджет на край стола. Химки кивнул. В горле пересохло, но он был готов: – Скажи честно, пап, – тебе на меня плевать, правда?