Боги живут повсюду (Аскольд; G; джен)

      Древние боги живут повсюду. В грозовых тучах отражается лик Перуна и голос его гремит громовыми раскатами. Пройдет дождь, который Мокошь на землю посылает, выглянет умытое солнце-Ярило, согреет лучами травы, высушит, вольет новую жизнь во вспаханное поле. Вырастут колосья — будет хлеб, будет урожай. Зимой — хуже, это время Карачуна, когда повсюду демон-Мороз бродит, потому договариваться с ним надо: а приходи к нам кути поесть, а не придешь — так и не ходи морозить жито-пшеницу…       Аскольд на идол Перуна смотрит, прямо в глаза, на дереве искусным мастером вырезанные. Щеки ветер овевает — это Стрибог, это его ветры летят, что кони быстрые. Везде они, в каждом листочке, в каждой травинке, в каждом камушке, везде — боги, их воля, их сила.       Отказаться от них — немыслимо, но…       Но что, если не они превыше всего? Неведомо людям смертным, что из земли родились и в землю уйдут, что там, за облаками, выше, где по ночам сияют звезды. Неведомо, как был сотворен этот огромный дивный мир. Поют, что когда не было еще ни земли, ни неба, а было только синее море, и посреди моря зеленый явор, а на нем три синие птицы…       Аскольд закрывает глаза и видит тех птиц. Слышит песню, которую поют на солнцестояние зимнее. Солнце тогда новое рождается… а византийцы говорят — Бог. Единый Бог. Не много их, один Он — и в ветре, и в жите, и в грозах. Сыном Своим Он пожертвовал, чтобы грехи человеческие искупить. Византийцы Ему молятся, и тех, кто Ему молится, и уважают больше…       Что, если принять этот крест?       Что, если правы византийцы в вере своей?       Смотрит Аскольд на идол Перуна и в голове его песня звучит, и светит солнце-Ярило на его землю, ярким летним теплом все живущее согревая.