Глава 13: Я сделаю это его руками

"Виктор" разжал пальцы, отпуская человека, стоявшего перед ним. Облик этого существа был прост и лишён излишеств. Перед ним находилась девушка на вид лет шестнадцати. По сравнению с "Виктором" она была почти вдвое ниже ростом. Короткие кудрявые волосы рыжего цвета — более светлого оттенка, чем у него самого, — беспорядочно обрамляли лицо. Глаза были большими, но тусклыми и мутными, как и у всех, кто находился здесь. Причиной тому служило не только скудное освещение, но и отсутствие души. Глаза — зеркало души, однако в этом месте никто, кроме "Виктора", не обладал собственной душой. Потому ни у кого здесь не было живого блеска во взгляде, ни искры, присущей живым людям. После месяца, проведённого среди смертных, было непривычно видеть существ, выглядящих точь-в-точь как люди, но чьи глаза словно были затянуты плотной плёнкой, не позволяющей им по-настоящему видеть. На девушке была военная форма Российской империи начала XX века. Походный офицерский китель оливкового цвета плотно сидел на фигуре; на груди располагались крупные карманы, такие же находились и внизу. Китель был застёгнут на все пять пуговиц, а аккуратно выглаженный воротник поднимался почти до середины шеи. Поверх него был надет кожаный пояс с наплечными ремнями коричневого цвета. Справа к ремню крепилась кобура для револьвера, слева висела шашка. Из-под кителя выглядывали серо-синие рейтузы, сужающиеся к коленям и заправленные в высокие чёрные сапоги. Несмотря на то что в этом месте боги могли принимать любой облик и создавать любую одежду, многие предпочитали оставаться такими, какими умерли. Это касалось не только внешнего вида, но и самого тела. Старцев среди них было немного: большинство проходивших последний круг умирали в раннем возрасте и, как правило, при странных обстоятельствах. Насколько помнил "Виктор", эта девушка была крестьянкой. Она стремилась попасть на поле боя, желая быть рядом с любимым. Однако, оказавшись там, была убита почти сразу. Тот, ради кого она рискнула жизнью, так и не узнал её: вернувшись домой живым, он решил, что она просто сбежала, не сказав ни слова. Истинный облик самого "Виктора" был куда более внушительным. Его тело отличалось массивным, мощным сложением, а мышцы покрывали его словно броня. По счастливой случайности он помнил своё последнее перерождение — жизнь воина, павшего, защищая родной город, который вскоре после его смерти тоже был разрушен. Его жену опустили до роли сексуальной рабыни, а ребёнка просто убили. Даже спустя сотни лет "Виктор" так и не смог решить, что было бы лучше: если бы она умерла и просто перешла на новый круг или выжила так, как выжила. В любом случае судьба этой женщины и их общего ребёнка до сих пор отзывалась в нём болью. Он хранил её в сердце, хотя никогда не знал, кому принадлежала её душа и где она теперь — среди богов или всё ещё отбывает свой срок на земле. В своём истинном облике "Виктор" выглядел куда более древним, чем казался на первый взгляд. Его одежда не имела ничего общего с привычными тканями поздних эпох — она была грубой, простой и вместе с тем исполненной скрытого достоинства. На нём был надет плотный шерстяной каунак — короткая, тяжёлая на вид накидка, доходившая до колен. Слои густо свалянной шерсти образовывали неровную, почти чешуйчатую поверхность, отчего ткань напоминала звериную шкуру. Цвет её был тёмным — смесь пепельно-коричневого и выжженного солнцем песка, как если бы сама земля древней Месопотамии впиталась в волокна. Каунак крепился на одном плече широкой перевязью, оставляя второе плечо и часть груди открытыми. Под ним не было привычной рубахи — лишь узкая льняная повязка, обёрнутая вокруг торса, защищающая тело от трения и жара. Материя была светлой, почти выцветшей, словно её не раз стирали в мутных водах Тигра или Евфрата. Она плотно облегала тело, подчёркивая мощь мышц, но не скрывала их. Талию опоясывал широкий кожаный пояс, потемневший от времени и пропитанный потом и кровью прошлых жизней. На нём висели простые, но надёжные ножны с коротким бронзовым клинком — оружием, больше похожим на продолжение руки, чем на предмет. Никаких украшений, никаких символов власти — лишь функциональность и память о бесконечных сражениях. Ноги его были обнажены ниже колен. На ступнях — простые кожаные сандалии с широкими ремнями, крепко охватывающими стопы и щиколотки. Они выглядели изношенными, даже не смотря на то, что в этом пространстве ничего нельзя было состарить. Этот облик не был приукрашен. Он не стремился выглядеть величественным или пугающим. Он был таким, каким "Виктор" был когда-то — воином шумерских земель, человеком, жившим в эпоху, когда боги ещё ходили рядом со смертными, а смерть была не проклятием, а частью пути. В этом измерении его волосы имели почти алый оттенок. По длине они были схожи с волосами парня, чьё тело он одолжил, но в отличие от него, у бога они вились. Резко очерченные скулы придавали лицу суровость, а густые брови с чётким изгибом, находясь достаточно низко над глазами, создавали впечатление постоянной хмурости, даже когда лицо было расслаблено. Чтобы смягчить это ощущение, он часто улыбался и слегка приподнимал брови. Богам, разумеется, было безразлично выражение лиц друг друга, но "Виктору" хотелось выглядеть добрее. Он никогда не был грозным — по крайней мере, в своём последнем перерождении. Душа его оставалась чистой, а единственным желанием было дарить людям улыбки. Он был великаном с добрым сердцем, воином, о котором могли бы слагать баллады, если бы его жизнь не оборвалась столь печально. Небольшая горбинка украшала его нос, а глаза, пусть и затянутые мутной вуалью, имели зеленоватый оттенок. К счастью, боги могли менять свой облик. После того как Лира рассказала ему, как скрывать истинные глаза, избегая очищения, бог всегда появлялся перед людьми с полностью серыми зрачками. Однако перед девушкой, стоявшей сейчас перед ним, он не боялся показывать свой настоящий взгляд. Она была его осколком — тем, кто прошёл все испытания и теперь подчинялся его воле, так же как он сам подчинялся приказам Лиры. Обычно боги отпускали своих осколков после обучения, позволяя им отправиться в свободное плавание. Однако некоторые по собственной воле оставались рядом со своим прародителем. Было ли это страхом или иным желанием — неизвестно. Но, как и "Виктор" с Лирой, эта девушка предпочла остаться. — Где Лира? — спросил он. — Она должна была переместиться вместе с нами. Разве не так? — Должна была… — ответила девушка. — Но, Моран, боюсь, она была слишком сильно связана с тем телом. Возможно, её отправили на очищение… или же перебросили в другое место, если кто-то вмешался. Моран — имя, которое он носил в своей последней жизни. Именно им было принято называть богов. По крайней мере, так поступала Лира. Для осколка бог был почти отцом, а потому и имя давал своему дитя. Возможно, Лире просто не хотелось придумывать новое, и она использовала то, которым нарекли человека. Как бы то ни было, каждый раз, слыша имя Моран, сердце бога болезненно сжималось. — Чёрт… — выругался он. — Ну какого… Он хотел продолжить, но выражение лица девушки заставило его замолчать. Моран никогда не был скуп на крепкие слова, однако часто сдерживался: другим они казались слишком грубыми. Сам он не видел в этом проблемы, но, раз окружающим было неприятно, предпочитал не болтать лишнего. Неловко улыбнувшись, он заговорил более спокойным тоном: — Есть ли способ проникнуть туда и прервать процесс очищения? — До сих пор это удавалось лишь Лире, — ответила она. — Боюсь, что только из-за её статуса. Нам туда не попасть. — Тогда, Есения… ты уверена, что она именно там? — Я не заметила никого, кто мог бы вмешаться. Он тяжело вздохнул, закрыл глаза и потёр переносицу. Ему казалось, что всё уже завершилось, но по какой-то причине события лишь начинались. — И почему с ней всегда так сложно… — пробормотал он. Хотя Лира была старше его и, казалось бы, должна была быть разумнее, порой она вела себя поразительно безрассудно. В какие-то моменты Моран даже начинал задумываться: а действительно ли у неё нет собственной души — или же она приберегла одну при себе, просто не была с ним до конца честна? Её поступки были слишком живыми, слишком наполненными чувствами, и это разительно отличало её от остальных богов. Поначалу это не вызывало у него вопросов. Но, познакомившись с другими богами, он стал замечать разницу. Алиса была доброй и всегда предлагала помощь. Она искренне хотела веселиться, любила слушать его рассказы о последней жизни на земле. Есения же, будучи его осколком и зная, что её прародитель обладает собственной душой, никогда не интересовалась его прошлым. Она отвечала чётко, не спорила, беспрекословно подчинялась. Возможно, при жизни она была слишком стеснительной, и эта черта перешла с ней и в божественное существование. Но и другие боги были такими же. Обычно они не разговаривали по пустякам и ничем особенным не занимались. Многие могли веками сидеть, уставившись в потолок, совершенно не заботясь о том, в каком состоянии пребывают их осколки. К счастью — или к сожалению, — большинство богов стали такими лишь в последнее столетие. Ранее многие из них регулярно спускались в мир людей, из-за чего у них появлялись истории и желание делиться ими. Новое же поколение оказалось более послушным и спокойным. В них не осталось ничего человеческого, и находиться рядом с ними было сродни пытке. Моран подметил одну любопытную закономерность: чем старше был бог, тем больше он напоминал человека своим поведением. Те, кто только что прошёл все круги ада на земле, стремились выглядеть предельно серьёзными. Они строго выполняли задачи, боялись ошибиться и подвести — будь то собственные души или более старшие боги. Древние же, напротив, относились к своим обязанностям как к сущей ерунде. Их давно перестали волновать какие-либо проблемы. У них была вечность — и они слишком хорошо понимали, насколько это огромный срок. К тому же они бывали в мире людей ещё до введения запрета. Они знали, насколько человек по природе своей несчастен, и потому пытались хоть как-то развеселить себя, даже оставаясь всего лишь оболочками без души. Именно из-за этой тоски и скуки боги и пришли к игре в карты таро, символизировавшие осколки их душ. К сожалению, эта игра была напрямую связана с человеческими жизнями. Играя, бог мог как проиграть, так и выиграть для своего осколка что-то важное — удачное сражение, долгую жизнь или счастливый исход. У Морана была на одну карту меньше, но даже так он выиграл последнюю партию у Лиры — партию, приведшую к столь печальным событиям. — Как вмешаться в процесс очищения? — спросил он. — Почему ты спрашиваешь это у меня? — ответила девушка. — Мне известно куда меньше, чем тебе. Мне всего лишь чуть больше ста лет. Моран фыркнул и закатил глаза. Скрестив руки на груди, он внимательно посмотрел на неё. — «Всего лишь» чуть больше ста лет. Знаешь, что бы на это сказали люди? — Я знаю, что человеческая жизнь коротка, — спокойно ответила она. — Но в этом и есть наше преимущество. Нам не обязательно узнавать всё в первые годы существования. Мы можем делать это постепенно. — Так вот сейчас я хочу узнать, как прервать процесс очищения, — перебил её Моран. — Алиса не должна его проходить. Произошедшее — ошибка. — Ошибка, допущенная по твоей вине, — сухо заметила Есения. Ей давно надоело, что её постоянно втягивают в чужие проблемы, а потом ещё и заставляют их разгребать. Да, она младше и должна подчиняться, если решила остаться рядом с прародителем. Но порой она всерьёз жалела об этом решении. Единственное, что удерживало её, — страх остаться одной. В этой вечной пустоте исчезнуть было слишком легко. А Моран бы даже не попытался её найти. Он никогда не искал своих осколков. Если они уходили — значит, так хотели. Есения была лишь его осколком и сама решала, оставаться ей или нет. На её плечо неожиданно опустилась тяжёлая рука Морана. Он мягко похлопал её и улыбнулся. — Я знаю, что это моя ошибка. Я прошу тебя лишь о помощи. Прости, что вспылил и говорил приказным тоном. Я не должен был. Девушка тяжело вздохнула, подняла на него взгляд и, поджав губы, изобразила улыбку. Так происходило всегда. Каждый раз, когда человеческая натура Морана давала о себе знать, он извинялся — а ей приходилось прощать. Для неё это было скорее формальностью. Настоящей обиды она не чувствовала и чувствовать не могла. Лишь слабое эхо напоминало ей, что с людьми так не разговаривают. С Лирой Моран всегда был вежлив и сдержан. На Есению же мог сорваться без раздумий. Потом — неизбежные извинения. Ни от одного другого бога слова «прости» или «извини» были невозможны. Бог не чувствовал вины. А Моран — чувствовал. Совесть не покидала его. — Ничего страшного, — наконец сказала она. — Если у Лиры однажды получилось войти и выйти из очищения, значит, и сейчас это возможно. — Только если она попала туда по собственной воле, — ответил Моран. — Если её переместили насильно, выбраться она не сможет. Он прикусил нижнюю губу и, развернувшись, пошёл куда глаза глядят. В этом измерении всё равно невозможно было угадать, куда приведёт путь. Здесь не существовало ни пространства, ни времени. Единственным их подобием оставались карты в руках богов — напоминание о том, что человеческая жизнь конечна. — Ты куда? — окликнула его Есения. — Туда, куда поведёт дорога. — Ты ведь обычно не полагаешься на судьбу. — Говоришь так, будто у меня есть выбор. Он тяжело вздохнул. Богам не нужно было дышать, но этот вздох был жестом смирения. — Мне нужно на землю. — Что?! — воскликнула она. — Ты только что оттуда. Зачем возвращаться? — Я знаю того, кто может спасти Лиру. Или хотя бы попытается. Если я помогу ему, разве это не ускорит задуманное? — Ты всё ещё надеешься на это предсказание? Моран молча посмотрел на неё. Конечно, надеялся. Этот мир ему опротивел. — Это мой единственный шанс, — тихо сказал он. — Если есть возможность изменить этот мир, я сделаю всё, чтобы его изменить. Я слишком долго ждал. С каждым годом существовать становится всё тяжелее. Время здесь тянется медленно, мучительно. Говорят, что бессмертные не замечают его течения. Но мне кажется, на земле время идёт быстрее. Там месяц пролетает незаметно, а здесь он ощущается как годы. Он сделал паузу. — Но это не самое страшное, Есения. Самое страшное — жить без смысла. А когда живёшь так долго, начинаешь обдумывать слишком много вещей. Так назови мне хотя бы одну вещь, которая могла бы остановить меня. Девушка смотрела себе под ноги, не в силах поднять взгляд на Морана. Она знала: перед его волей она бессильна. Рука непроизвольно потянулась к шее, и она едва слышно пробормотала: — Не факт, что хоть что-то изменится. — Я знаю, — ответил он спокойно. — Но кто не рискует, тот не пьёт шампанского. — Ты ведь можешь уничтожить весь мир, — продолжила она. — Возможно, именно такова единственная схема, по которой он способен существовать. Если ты попытаешься её переписать, мир просто рухнет. — Думаю, это будет к лучшему, — сказал Моран. — Такой мир не заслуживает существования. Может, в другой реальности всё будет устроено иначе. Может, там система будет такой, в которой все будут довольны своим бытием. Есения едва заметно кивнула. Она не хотела соглашаться — но и возразить не могла. То ли потому, что слишком долго находилась рядом с Мораном, постоянно слушая его жалобы на устройство этого мира, то ли потому, что сама постепенно начала осознавать, насколько эта система ей чужда. Так или иначе, она последовала бы за ним. Как человек Моран был прекрасен, даже если хорошего бога из него так и не получилось. За его спиной послышались быстрые шаги. Девушка торопливо перебирала ногами, стараясь не отставать. Даже если бы она не замедлялась, ей всё равно пришлось бы идти вдвое быстрее, чтобы держаться рядом с ним. Ростом она едва доставала ему до груди. По сравнению с ней Моран действительно казался горой. Они оба вознеслись с поля боя, но их тела были совершенно разными. Девушке, никогда не державшей в руках оружия, было суждено пасть. И хотя деревенская жизнь, уход за скотом и тяжёлый быт должны были закалить её тело, она всё равно оставалась хрупкой. На вид ей было не больше двадцати лет: большие глаза, длинные ресницы. Если бы не та смерть и не её желание последовать за возлюбленным, она прожила бы долгую жизнь. Возможно, даже рядом с тем, кого любила. Но судьба распорядилась иначе. Вероятно, это испытание и стало для неё последним. Если бы тогда она не решилась пойти на поле битвы, её бы вынудила сама жизнь. Некоторые решения вовсе не зависят от людей. Что бы они ни выбрали, итог окажется тем же самым. Отказ от риска отзовётся иным выбором — и тогда риск станет неизбежным. — Ты со мной? — Моран обернулся и посмотрел на неё самым мягким взглядом, на какой был способен. Им пришлось остановиться почти вплотную друг к другу. Он наклонил голову, чтобы увидеть её лицо; она же, напротив, задрала голову, глядя ему прямо в глаза. — Конечно. Её голос был твёрдым и решительным. В глубине души — как бы иронично это ни звучало — она восхищалась Мораном. Она не могла представить, как можно жить вечно, испытывать эмоции и при этом сохранять такие яркие глаза, в которых до сих пор плясали искры. Он действительно был достоин стать богом. Иногда её поражало, что этот план родился у него лишь спустя семь тысяч лет. На его месте она сдалась бы гораздо раньше. Возможно, руки не дошли бы до подобного, но о повторном очищении она бы точно молила. Моран отвернулся. На самом деле он не считал, что имеет право втягивать в это людей, никак не связанных с происходящим. Его пугала мысль о том, что в случае провала все соучастники понесут наказание. Изначально это была его игра. Посвящать других в свои планы означало навлечь на них беду против их воли. — Так сильно хочешь увидеть, как рухнет мир? — спросил он. Впервые за долгое время в его голосе прозвучала грусть. Всегда улыбчивый, всегда шутящий, он ломался именно в самый тяжёлый момент. Есения не уловила этих перемен и лишь ответила: — Я хочу быть рядом с тобой. Что бы ни случилось. Я твой осколок и хочу помочь тебе. — Ты не устала от того, что я постоянно втягиваю тебя в неприятности? — Устала, — честно призналась она. — Но, даже если слово бога ничего не стоит, я дала обет быть рядом с тобой. И буду его соблюдать настолько, насколько смогу. Моран едва заметно кивнул. Эти слова дались ему тяжело. Не только потому, что слово бога действительно мало что значило. Даже дав обет, бог мог легко его нарушить. У него не было души — а значит, не было и совести. Если он не хотел выполнять обещание, он просто забывал о нём. Лишь люди были связаны своими клятвами. Да, многие нарушали их, но тогда их начинала пожирать совесть. Были и те, кто сумел отказаться и от неё — но таких было меньшинство. — Так куда мы идём? — На землю. Мне нужно связаться с одним человеком. — С тем самым, которого спасла Лира? Есения попыталась вспомнить его, но безуспешно. В тот момент она была слишком занята борьбой с Лирой и душой водителя. Сражаться сразу с двумя — особенно когда один из них мог одним всплеском эмоций вышвырнуть тебя из тела — было почти невозможно. В памяти осталось лишь смутное очертание фигуры в чёрной одежде и шляпе. И вдруг эта фигура предстала перед ними. Пространство вокруг было абсолютно пустым, но из ниоткуда возник мрачный силуэт мужчины в чёрном пальто и шляпе. Место, где они находились, было одновременно всем и ничем. Оно напоминало огромную белую комнату, стены которой расходились на тысячи километров вперёд и назад. Измерить это пространство было невозможно: стоило представить его маленьким — и оно тут же сжималось до размеров крохотной комнаты. Пространство проецировало мысли богов. Захоти кто-то из них представить лес — и здесь мгновенно выросла бы бескрайняя тайга или тёплые, но опасные тропики. Всё зависело лишь от воображения. Но существа, лишённые души, не могли придумать того, чего никогда не видели. Моран мог. Он развлекался, превращая свои сказочные мечты в реальность, пока однажды Лира не поняла, что видеть всё это он не мог — он лишь выдумывал. Опасаясь разоблачения, она запретила ему подобные игры. Но втайне от неё он продолжал создавать свои миры и наблюдать за ними, словно за спектаклем. Фигура перед ними была неполной: без черт лица, без волос. Моран знал его куда лучше, поэтому дополнил образ деталями из своей памяти. И вот перед ними стоял уже не безликий силуэт, а мужчина в старинной одежде. Несмотря на необычный наряд, сам он был неприметным. Без ярких черт, без выразительных глаз. Если бы наложить на него чёрно-белый фильтр, не изменилось бы ровным счётом ничего. Раздался тихий смешок девушки. Моран тут же обернулся, но Есения поспешно сделала вид, будто ничего не произошло. — Что-то не так? — поинтересовался он, вглядываясь в её лицо. — Нет, просто… он такой, — она на мгновение задумалась, подперев подбородок ладонью. — Странный. Живёт в современном мире, а одевается так, будто мой ровесник. Хотя нет… пожалуй, даже чуть старше. — Ну хочется человеку выглядеть так, словно он из прошлого столетия. И что с того? — пожал плечами Моран. — Да ничего, — Есения развела руками и слабо улыбнулась. — Просто забавно. Ещё более странно то, что при такой одежде он совершенно не выделяется ни на улице, ни в толпе. Ты правда уверен, что он сможет исполнить это предсказание? Историй о временах, когда боги свободно спускались на землю, было множество. Может, и это всего лишь ещё один проходной случай, который не приведёт ни к чему? Моран тяжело вздохнул. Его кадык медленно поднялся и опустился, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он сам боялся этих мыслей, и, услышав их вслух, почувствовал, как давно не бьющееся сердце будто сжалось от тупой, тянущей боли. Он слишком долго ждал исполнения пророчества. Его существование давно превратилось в бесконечную погоню за призрачной надеждой. Набрав в грудь воздуха, он наконец ответил: — Тогда я сделаю это его руками. Есения промолчала. Она прекрасно понимала: Моран действительно способен на всё. Он пойдёт против собственных принципов, переступит через чужие судьбы, но достигнет цели. Цена для него не имела значения — важен был лишь результат. — Приму твоё молчание за знак того, что ты не собираешься меня останавливать, — спокойно произнёс он. — А значит, мы можем продолжить путь.