Часть 8

Снейп вернулся домой чуть раньше, чем планировал. Уже поднимаясь по ступеням, уловил нечто, от чего кровь в жилах похолодела: надрывный крик, не похожий на испуг или раздражение — это был вопль боли, невыносимой и безысходной. Он едва справился с замком — ключ выскальзывал из пальцев, и, влетев в дом, не потрудился даже прикрыть за собой дверь. Подобное он слышал лишь тогда, когда люди теряли себя под действием Круциатуса. Но ни одно охранное заклинание не сработало, значит, внешней угрозы не было. А вот внутренней — вполне. С тревожно сжимающимся сердцем он шагнул в гостиную. Взгляд скользнул по комнате — и застыл. Его ведьма сидела прямо на полу у книжного шкафа, сгорбленная, будто пытаясь стать меньше самой себя, сжавшись до предела. Лоб упирался в колени, тело содрогалось в конвульсиях рыданий, нос шмыгал, дыхание срывалось — и всё это звучало так пронзительно, что у Снейпа стиснулись зубы. Он видел её в разном состоянии. Видел злую, страстную, упрямую. Но такую — никогда. Не произнёс ни слова. Просто опустился рядом, прислонился к шкафу и аккуратно подтянул её к себе на колени, обнимая осторожно, как будто боялся повредить ещё сильнее. Никаких расспросов, утешений, уговоров. Он просто был рядом — тёплый, надёжный, молчаливый. Она не отстранилась. Наоборот — словно внутри что-то оборвалось, обмякла в руках, прильнув лбом к его плечу, вцепившись в рубашку пальцами. Он покачивал её на руках, чуть раскачиваясь вперёд-назад, сам не знал, зачем — просто потому, что это движение казалось чем-то правильным — родительским, безусловным. Сколько прошло времени — не заметил. Постепенно крик растворился в хрипах, те — во всхлипах, и, наконец, в полной тишине. Он наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо, думая, что она уснула. Но нет. Она смотрела прямо перед собой, в его грудь, и взгляд был… не пустой даже — отсутствующий, как у человека, чью душу что-то вышвырнуло из тела. Осторожно освободившись от её хватки, помог подняться, сам поднялся следом. Казалось, она двигалась по инерции, не сопротивляясь — молчаливая, податливая, как кукла. Когда оба поднялись, её тело оказалось на руках, и шаги понесли в сторону спальни. Там, под тёплым одеялом, лицо коснулась ладонь, следом — мягкое очищающее заклинание и два знакомых зелья. Те же, что часто помогали ему в собственные тяжёлые ночи. Он не ушёл. Не заговорил. Просто сел рядом, молча, и положил руку на бедро поверх одеяла. Медленно, размеренно поглаживал, наблюдая, как дыхание выравнивается, а безмолвная боль, всё ещё застывшая в глазах, постепенно теряет форму, уходит вглубь, растворяется в сновидении. Только когда стало ясно, что она действительно спит — глубоко, тяжело, без сознания, — аккуратно встал. Поправил одеяло, задержался на мгновение, глядя на лицо, опухшее от слёз, и вышел из комнаты. Прошёл в прихожую, запер наконец входную дверь. Вернулся в гостиную. Бумага всё ещё лежала на полу — мятая, влажная. Он поднял её, развернул и, сев в кресло, начал читать.

Уважаемая мисс Грейнджер!

Вынуждены сообщить вам, что в ходе проведения процедуры восстановления памяти вашей матери, миссис Хелен Элизабет Грейнджер, произошли непредвиденные осложнения.

Процесс ремодуляции памяти не был завершён должным образом: спустя несколько минут после активации чар у пациентки начался острый сердечный приступ. К счастью, вмешательство медиков, находившихся в режиме наблюдения, оказалось своевременным.

В настоящий момент миссис Грейнджер находится в одной из специализированных маггло-медицинских клиник в Мельбурне. Состояние оценивается как тяжёлое, но стабильное. Врачи уверяют нас, что её жизни ничто не угрожает, однако потребуется длительная реабилитация.

Мы глубоко сожалеем о случившемся и берём на себя полную ответственность за последствия.

На основании оценки медиков и сотрудников центра сообщаем: повторное применение процедуры к миссис Грейнджер невозможно. Даже при условии полной стабилизации состояния повторная попытка восстановления памяти может повлечь необратимые последствия, вплоть до летального исхода.

Понимая всю чувствительность и моральную нагрузку настоящей ситуации, вынуждены обратиться к вам с вопросом:

Считаете ли вы возможным проведение процедуры в отношении вашего отца, мистера Ричарда Эдварда Грейнджера?

Мы отдаём себе отчёт в том, насколько деликатен этот выбор, особенно после произошедшего. Принять его можете только вы. Просим сообщить нам ваше решение.

P.S. Мисс Грейнджер,

Мне жаль, что наше сообщение принесло вам боль. Я видел, как ваша работа вдохновляла коллег, и лично верил в успех процедуры. Мы сделали всё возможное, но, к сожалению, магия и человеческое тело не всегда соглашаются друг с другом. Надеюсь, вы найдёте в себе силы принять решение, которое будет правильным именно для вас.

С уважением — доктор Элериас Монтрой

Снейп откинул лист пергамента на журнальный столик и устало потёр глаза. Ситуация была крайне паршивой.

***

На следующий день Снейп не пошёл в аптеку — решил остаться. Гермиона выглядела не лучше, чем накануне: всё так же плохо, но иначе. На редкие вопросы, которые он всё же осмеливался задавать, она отвечала молчанием. Попытка накормить её не принесла результатов. Только один раз, утром она выбралась из кровати, чтобы справить нужду, после чего вновь скрылась под одеялом, предусмотрительно задернув шторы. Остаток дня либо проводила, глядя остекленевшим взглядом в одну точку, либо проваливалась в сон. Когда он спросил, собирается ли она писать ответ доктору Элериасу, она лишь глубже зарылась в складки ткани, будто сама мысль о внешнем мире была невыносима. Тогда Снейп сообщил, что сам отправит письмо от её имени, попросив для неё время на раздумья — и, не услышав возражений, так и поступил. Ближе к вечеру, после того как очередная, уже третья попытка заставить её поесть окончилась провалом, он не выдержал. Молча собравшись, ушёл, оставив Гермиону одну — вариться в собственных мыслях. Когда хлопнула дверь, словно что-то оборвалось. В груди вспыхнула острая, обжигающая боль. Как он мог… — даже не мысль, а спазм. Горячие слёзы хлынули из глаз, на этот раз — беззвучные, горькие. Она знала: так продолжаться не может. Весь остаток жизни — в этом одеяле, в темноте, в тишине? Нет. Решение уже было. Она просто не хотела его принимать. Одеяло служило укрытием — от дневного света, от ответственности, от самой себя. Она лежала на боку, не шевелясь, чувствуя, как от бездействия ныло тело. Но эта боль ничто — по сравнению с той, что поселилась внутри. Это уже была третья потеря И, пожалуй, самая мучительная. В первый раз она утратила их по собственной воле — стоя в тени родной гостиной, с дрожащей палочкой в руке, и шептала заклинание, стирающее память. В груди горело, руки тряслись, но внутри звучала чёткая команда: так надо. Ради их безопасности. Ради будущего, в котором она исчезнет с войной, оставив после себя лишь пустоту. Тогда это казалось необходимым. Даже правильным. Тогда ещё оставалась надежда. Второй — когда она вернулась и осознала, что содеянное необратимо. Ни одно из известных заклинаний, ритуалов, теорий не сработало. Пришлось учиться жить с мыслью, что, может быть, никогда. Но надежда — упрямая вещь. Она держится за цифры, за вероятности, за теории. И как казалось до вчерашнего вечера, не зря. И вот — третий раз. Мама. Женщина, боявшаяся грома, пекшая печенье по воскресеньям, пахнущая лавандой и чем-то неповторимо своим. Теперь она — в реанимации, в тяжёлом состоянии, чуть не умерла. И всё из-за неё. Эта вина лежала в груди тяжёлым, неподъёмным камнем, и с каждым вдохом она ощущала, как он становится всё тяжелее. А отец? Он читал сказки на ночь, учил ездить на велосипеде, знал, когда лучше просто посидеть рядом. Он ещё жив. И всё ещё может вспомнить. Но если он останется один, тот, кто помнит — это разрушит всё. А если не сделать ничего… если оставить всё, как есть? Он останется тем, кем стал за эти годы: чужим. Человеком, для которого Гермиона — лишь незнакомка с печальными глазами. И теперь она лежала под одеялом. Прячась. Понимая: четвёртого раза, не будет. Но нужно было время — чтобы принять это. Размышления сплетались в глухой, бесконечный круг, и где-то посередине него она снова уснула.

***

Дождь не лил — вёл себя коварнее. Моросил: настойчиво, изнуряюще. Сырость просачивалась под воротник, впитывалась в кожу, оседала в костях. Снейп шёл медленно, не имея цели. Мысли упирались в тупик. Он ушёл от неё. Сбежал — как последний трус, с наивной надеждой, что прогулка поможет обрести решение. Раньше страдания других были пейзажем: мрачным, привычным, не трогающим. А теперь — она. Молча страдает, и он не знает, что с этим делать. Если бы кричала, злилась — он бы выдержал. Нашёл бы решение. Но молчание выбивает из равновесия. Даже сильнее, чем в прошлом выводили из себя совместные занятия слизеринцев с гриффиндорцами. Он знал: она соберётся. Гермиона всегда собирается — упрямо, по кускам. Вернёт лицо, порядок и ту привычную жизнерадостность. Но как быть сейчас? Как существовать в этом промежутке, где она молчит? Ответа не было. Поэтому он чувствовал себя особенно ничтожным. Порыв холодного ветра прорвался сквозь пальто. Воздух пах влажным асфальтом и пожухлой листвой. И вдруг — всплывшая из ниоткуда фраза: «Когда мне совсем плохо, я покупаю карамельное мороженое и съедаю всё ведро за раз. Это глупо, знаю. Но становится легче». И сейчас это не казалось глупым, а было единственным достойным решением. Как выяснилось, не в каждом магазине можно найти нужный вкус. Пришлось обойти три-четыре места, прежде чем в руках оказался заветный холодный контейнер с карамельным мороженым. Привычка Гермионы курить всегда раздражала, но сейчас возникло странное желание попробовать — как будто дым мог хоть немного приглушить то, что происходило внутри. Стоя у выхода, всё ещё колеблясь, не стоит ли вернуться и поддаться внезапному, плохо понятному желанию, Снейп вдруг услышал писк. Звук был тихим, почти теряющимся в шуме дождя. Писк повторился — жалобный, едва уловимый. Под деревом — белый комок. Мокрый, грязный, с прижатыми ушами. Котёнок. Дрожащий, со слипшимися глазами — щёлками. Медленно присел. Протянул руку. Котёнок вздрогнул, но не убежал. Просто смотрел — с той же тупой обречённостью, что была в глазах Гермионы, когда он уходил. Он сжал зубы. «Конечно. Только этого и не хватало». Он мог бы пройти мимо. Дождь скоро кончится. Найдётся другой прохожий. Или не найдётся. Мир полон страданий. Он и сам — доказательство. Но… если Гермиона увидит его — первым делом бросится за полотенцем. Обсушит. Подогреет молоко. Забудет про себя. И, может быть, это его… её спасёт. Снейп выругался про себя и поднял мокрый комок. Тот жалобно мяукнул — будто соглашаясь на всё, только бы было тепло. Так он и вернулся: насквозь мокрый, с ведром карамельного мороженого и с трясущимся котёнком. Весь день он пытался понять, как быть — и теперь нёс в руках две метафоры своей беспомощности.

***

Проснувшись, она не сразу поняла, который час и какой сегодня день. Голова раскалывалась — от сна, от усталости, от слёз, которые были выплаканы до последней капли. Она моргнула и с трудом перевела взгляд на коридор. Где-то вдалеке мерцал мягкий, тёплый свет. Тишина. Ни звуков, ни шагов. Пустота. Казалось, он не вернулся. И эта мысль снова полоснула где-то внутри. Но плакать сейчас, с этой головной болью, было бы худшим решением из возможных. На первый взгляд в комнате ничего не изменилось. Но, скользнув взглядом по привычным очертаниям, вдруг зацепилась за странное — за то, чего здесь точно не было раньше. На прикроватной тумбочке стояло белое ведёрко. Она приподнялась, как ночное животное, осторожно выбирающееся из укрытия, и потянулась вперёд. Это было ведёрко карамельного мороженого. Стенки запотели от чар стазиса. А рядом лежала ложка. Этот маленький жест говорил о многом. Он не ушёл. Он слушал. Он помнил. Он думал — о ней. Она уже собиралась встать — найти его, сказать хоть что-то, — но не пришлось. Он вошёл сам. Застыл на пороге, будто боялся спугнуть момент, держа в руках странно скомканное махровое полотенце. — Спасибо, — сказала она хрипло. После дня молчания эти два слова прозвучали тяжело — но искренне. — Как ты? — Сильно болит голова, — ответила она, морщась от звука его голоса. Снейп подошёл ближе, разворачивая полотенце, — и оттуда показалось нечто. И это нечто, почувствовав возможность для манёвра, со страшным рвением спрыгнуло прямо на пол с громким звуком неудачного падения. Встряхнулось и унеслось под кровать. — О Мерлин, — выдохнула Гермиона, уже сев на колени у кровати. — Он в порядке? — Не знаю. Жив, по крайней мере, — сухо отозвался Снейп. — Я не знаю ни одного заклятия по уходу за животными, поэтому пришлось отмывать его вручную. Все руки исцарапал... — Люмус. Мягкий свет окутал пространство под кроватью. В глубине, среди пыли и теней, свернулась крошечная фигура — влажная, дрожащая, с глазами, светящимися в отражении как два тусклых янтаря. — Эй, малыш… — прошептала Гермиона, опускаясь ниже и протягивая руку. — Тихо-тихо… Котёнок не двигался. Только глаза моргнули — медленно, несмело. — Иди сюда, — подозвала она, поманив пальцами. — Не бойся. Котёнок подполз ближе. Ещё ближе. И в какой-то момент — уткнулся лбом в её ладонь. Она осторожно обхватила его пальцами. — Он тёплый, — почти с удивлением произнесла она. — А я, выходит, нет? — пробормотал Снейп с поднятой бровью. Гермиона чуть улыбнулась и, глядя на котёнка, задумчиво сказала: — Он чем-то напоминает Малфоя. Снейп напрягся. — Прости… что? — Ну посмотри на него: белый, надменный, смотрит снизу вверх с выражением «не прикасайся ко мне, грязное животное». Снейп скривился. — Если ты назовёшь его «Драко», я уйду и заберу мороженое с собой. — А если «Люциус»? — Гермиона. — Хорошо-хорошо, — усмехнулась она. — Без Малфоев. Но признай — сходство пугающее. — Меня пугает другое. Что мне придётся слышать это имя каждый день, а то и по нескольку раз, и каждый раз — с нежностью. — Тогда… назовём его как-нибудь без аристократических ассоциаций. Например... «Комик». — Потому что...? — Потому что я не в лучшей форме для креатива, — фыркнула она, прижимая котёнка ближе. Снейп вздохнул и сделал шаг в направлении двери. — Я принесу тебе зелье от головной боли. — И ещё одну ложку, — послышалось вдогонку. И в этот день Снейп понял: иногда всё, что у тебя есть — это ложка мороженого, мокрый котёнок и желание быть рядом. И даже если это кажется глупым или незначительным — какая разница, если от этого кому-то становится легче.