Часть 9

Снейп позволил себе редкость — неделю отдыха, а по её завершении принял решение больше не возвращаться за прилавок. Вместо этого он стал появляться лишь раз в неделю — чтобы урегулировать необходимые вопросы и проследить за тем, как идёт работа в его отсутствие. Дом постепенно наполнялся вещами, которые на первый взгляд казались незначительными, но именно они задавали новый ритм жизни: горячая еда на столе, тепло живого тела под боком, мягкий белый котёнок, которого поначалу в шутку окрестили Комиком. Но позже, как будто отдавая дань тому, что он появился в самую тёмную ночь, переименовали в Люмена — и это имя прижилось. Гермиона, никогда не нуждавшаяся в сочувствии и не искавшая лёгких выходов, приняла истину, которую давно уже чувствовала: родителей не вернуть. Ни словами. Ни заклинаниями. Ни упрямой верой, за которую она столько лет держалась как за последний оплот. Но в этом принятии не было капитуляции — напротив, оно стало внутренним сдвигом, толкнувшим её к новому размышлению: где заканчивается помощь и начинается насилие? В какой момент желание спасти превращается в форму власти? Так родилась идея новой книги — «Этика магического вмешательства: где заканчивается помощь и начинается насилие». И с этого началась её новая полоса. Она писала много. Говорила вслух. Спорила, перечёркивала, возвращалась. И каждый раз её мысли оставались в доме: в воздухе, в блокнотах, в случайных обрывках фраз. Он слушал. Иногда отвечал. Чаще — молчал, но замечал, как его собственные размышления начинают обретать форму. Сначала это были отдельные мысли. Потом — короткие заметки на пергаменте. Со временем они начали складываться в структуру, пока не оформились в первую главу. Так он начал писать свою книгу. Не ради признания. Скорее — вопреки ему. Он собирался публиковаться под псевдонимом — что для волшебников почти неслыханно. В этом мире было принято выставлять себя напоказ, ждать одобрения, восхищения. Он же всегда предпочитал тень. Но то, что он мог дать, могло стать важным. Именно это стало и причиной, и вдохновением. Секс постепенно отошёл на второй план. То Гермиона не хотела — уставшая, истощённая; то Снейп возвращался из подвала под утро, увлечённый своей книгой или работой в лаборатории. Он был строг к ней в вопросах распорядка и отдыха, но сам не щадил себя. Внизу, в подвале, разместилась небольшая лаборатория, откуда порой доносились взрывы и отборные ругательства. И так, день за днём, наполненный запахом кофе и шелестом страниц, прошли месяцы. Осень медленно сменилась зимой — с каждым утром становилось холоднее, с каждым вечером — темнее. Прошло почти три месяца с тех пор, как в их дом прилетела та злосчастная сова. И вот так — незаметно, как и всё последнее время — подкралось рождество.

***

Рождественский вечер в их доме не был похож на праздник — по крайней мере, в его привычном представлении. Они не наряжали ёлку, не развешивали гирлянды, не надевали свитеров с оленями. На столе — вино и пара простых закусок, в камине — потрескивающие поленья. На полу, у их ног, развалившись на пледе, дремал Люмен — уже не котёнок, но ещё и не взрослый кот: белый, мягкий, ленивый, с привычкой забираться под руку, когда один из них читал. Они не ждали ничего особенного от этого вечера. Снейп протянул свою коробку первым. Не сказал ни слова — просто поставил её рядом с бокалом Гермионы. Бумага была крафтовой — без украшений, без банта. Только аккуратно завязанный тонкий тёмный шнурок. Он протянул коробку буднично, словно это был не подарок вовсе. Вообще, на то, чтобы Снейп научился дарить подарки, Гермионе потребовалось немало времени — и не столько для того, чтобы объяснить саму концепцию, сколько для того, чтобы помочь ему найти в этом жесте не раздражающее обязательство, а форму проявления близости. Первое их совместное Рождество они решили вообще обойти стороной — без обмена подарками, без обязательных улыбок и бумажных коробок, потому что он терпеть не мог праздники и особенно — тратить время на размышления, что именно «следует» преподнести. Праздник как социальная декорация вызывал в нём скорее раздражение, чем воодушевление. Но в её день рождения что-то изменилось. Подарок тогда был не материальным — и, возможно, в этом заключалась его ценность. Он согласился на то, чего раньше даже не допускал: выйти из добровольного заточения, покинуть знакомый ритм и отправиться с ней в Италию. А потом был его день рождения. И Гермиона предложила кое-что своё. Она согласилась воплотить его фантазию об анальном сексе. Всё это время её пределом была пробка, а разговоры о большем казались болезненными и пугающими. И, как ни странно, это согласие не было ошибкой. Первые разы, конечно, сопровождались напряжением и телесной неловкостью, но со временем напряжение уступило место удовольствию. Развязав узел, Гермиона развернула бумагу — медленно, как будто оттягивая момент. Внутри, на бархатной подложке, лежал золотой кулон — крошечный, изящный, в виде изогнутого перчика чили. Она сразу его узнала. В Италии такие украшения встречались повсюду — символ защиты и благополучия. Их носили и женщины, и мужчины, и даже дети. Тогда, прогуливаясь по залитому солнцем рынку, где в воздухе витали ароматы специй и свежей выпечки, она присматривалась к подобным вещицам, но так и не решилась купить одну — решив, что дешёвая бижутерия быстро выйдет из строя. А теперь он был здесь. Не безделушка с прилавка, а тонкая работа, выполненная с вниманием и отлитая в золоте. Она потянулась к шее, чтобы снять цепочку с повседневным кулоном, но вдруг замерла. Улыбка угасла, лицо напряглось, выдавая внутреннюю борьбу. Ей стало горько и стыдно от мысли, что она никогда не сможет носить этот подарок. Снейп, заметив её смятение, наклонился чуть ближе, мягко приподнял её подбородок двумя пальцами и тихо прошептал: — Просто примерь. Гермиона не пошевелилась. Тогда он поднялся с кресла, помог ей встать и подвёл к зеркалу. Откинув копну её кудрявых волос, он осторожно расстегнул старую цепочку. В отражении проступило то уродство, которое она так тщательно скрывала — от других и от самой себя. Не в силах вынести это зрелище, она отвела взгляд, но Снейп непререкаемым тоном произнёс: — Смотри. И хотя всё в ней противилось этому, она подчинилась. Золотой перчик лёг поверх уродливого шрама на груди, слегка холодя кожу. Как только застёжка щёлкнула, произошло нечто неожиданное: шрамы, который она ненавидела, разгладились, и кожа стала ровной. Рука скользнула по новому украшению, и яркая улыбка осветила лицо. Он предусмотрел всё. Гермиона развернулась и, встав на носочки, страстно поцеловала Северуса в губы, а разорвав поцелуй, прошептала: — Теперь мой. Он ничего не ответил. Только обнял крепче. Мягко высвободившись из объятий, она призвала прямоугольный увесистый свёрток — в такой же крафтовой бумаге. Снейп развернул подарок: переплётённый, отпечатанный вручную экземпляр его книги. Гермиона знала: уже пару недель, как он завершил работу, но всё никак не решался перейти к следующему шагу. Обложка — глубокого тёмно-серого цвета, плотная, почти бархатистая на ощупь, без лишних украшений. Только тиснённое название: «О нестабильных носителях. Практика переходных состояний в пятиступенчатых зельях». Тема узкая, почти не исследованная, но из тех, что могли бы изменить многое — если подойти правильно. На титульной странице — пустая строка, оставленная под имя автора. Рядом, в той же коробке, аккуратно уложено, лежало прыткопишущие перо — зачарованное так, чтобы следовать за мыслью, не требуя чернил, не отвлекая на детали. Идеальное для тех часов, которые он проводил в лаборатории — с записями, схемами, черновиками, где всё должно было идти в такт рассудку. — Осталось только выбрать имя, — сказала она тихо, почти шёпотом. Он не ответил сразу. На лице — сдержанная, почти натренированная невозмутимость, но Гермиона знала: под ней сейчас — смятение. Радость, благодарность, растерянность. Всё сразу. Это было видно. — Это прекрасно, — наконец проговорил он, коснувшись губами её виска. Сделав вид, что поправляет голос, чуть прокашлявшись, добавил: — На самом деле… у меня есть ещё один подарок для тебя. Он усадил её в кресло и, будто ниоткуда, извлёк ещё одну коробку — на этот раз оформленную совершенно иначе: чёрная, плотная, дорогая бумага, перевязанная гладкой алой лентой. Гермиона развернула упаковку, заглянула внутрь — и расхохоталась. Снейп, явно не ожидавший такой реакции, чуть приподнял бровь, сохраняя ледяное спокойствие, за которым, впрочем, прятался немой вопрос. Сквозь смех она наконец выговорила: — Подожди. И стремительно скрылась в комнате. Вернулась с коробкой — один в один. Та же форма, тот же размер, даже бумага — будто с одной полки. Протянула ему с полуулыбкой. — Я собиралась подарить это на твой день рождения, но… раз тут такое дело, то вот. Снейп без промедлений разорвал обёртку — и наконец понял, что же вызвало смех. В его коробке лежал точно такой же кожаный паддл. Даже гравировка была выполнена в аналогичном стиле, слово в слово: Obedience suits you — S.S. Северус молча достал паддл из коробки и, не говоря ни слова, вернулся в кресло, прихватив с собой бокал вина. Его движения были размеренными, почти ленивыми, но в этой сдержанности таилась угроза, от которой воздух в комнате стал гуще. Он откинулся назад, держа бокал в одной руке, а паддл — в другой, и его взгляд, тёмный и непроницаемый, остановился на Гермионе. — Встань, — это был приказ, не терпящий возражений и означающий, что игра началась. Гермиона поднялась с места, чувствуя, как тепло от камина мягко окутывает её ноги, но внутри неё уже разгорался другой огонь — тот, что неизбежно вспыхивал, когда он брал власть в свои руки. Она не решалась встретиться с ним взглядом; её взгляд был устремлён в пол, туда, где белый мех Люмена, дремлющего на пледе, казался единственным островком спокойствия в этом напряжённом моменте. Снейп едва заметно взмахнул рукой, и зеркало, стоявшее в углу комнаты, плавно переместилось и остановилось слева от него. Теперь её отражение было полностью в его власти — он мог видеть её, а она могла видеть себя, и от этой мысли по её коже побежали мурашки. — Раздевайся, — продолжил он, поднося бокал к губам и делая медленный глоток. — Полностью. И не смей отводить взгляд. Её слегка дрожащие пальцы потянулись к поясу халата. Ткань с тихим шорохом соскользнула с плеч, обнажая тело, и вскоре на ней остались лишь красные кружевные трусики. Она заставляла себя смотреть в зеркало, подчиняясь приказу, и то, что представало взору, вызывало смятение и острое, почти болезненное возбуждение. Снейп не раз говорил, что она прекрасна в своей покорности, но теперь она видела это сама: изгиб шеи, напряжённые плечи, лёгкий румянец на коже. Когда трусики упали к ногам, она осталась стоять перед ним — обнажённая, уязвимая, сгорающая от стыда, который только подливал масла в огонь её желания. — На колени, — бросил он, небрежно закинув одну ногу на другую, словно происходящее было для него привычным ритуалом. — В позу. Гермиона опустилась на колени, положив ладони на бёдра, и по привычке склонила голову, опустив взгляд. Он не стал сразу указывать ей на ошибку. Вместо этого он дал ей время — ровно столько, чтобы ноги начали ныть от жёсткого пола и нарушенного кровотока, чтобы она сама осознала свою ошибку. Затем он поднялся, подошёл ближе и, схватив её за волосы, оттянул голову назад, заставляя выгнуться. Его губы оказались у её уха, и он прошептал, низко и угрожающе: — Ты нарушила приказ. Не давая ответить, он прижал её щеку к полу, вынуждая задрать бёдра вверх. Холод деревянной поверхности контрастировал с жаром кожи, и эта поза — унизительная, открытая — заставила сердце забиться ещё сильнее. — Не двигайся, — добавил он, отходя назад. Она услышала его тяжёлые шаги, а затем резкий свист рассекаемого воздуха — он проверял паддл, пробуя его жёсткость на руке. Звук эхом отозвался в её теле, и она напряглась, ожидая неизбежного. — Десять средних. Четыре сильных. Считать не нужно, — объявил он. Первый удар обрушился внезапно. Кожаная поверхность с громким шлепком ударила её по ягодицам, и она дёрнулась, сдерживая вскрик. Боль вспыхнула ярко, остро, но тут же сменилась теплом, разливающимся по телу, как эхо удара. Снейп не дал ей передохнуть — второй удар, такой же сильный, пришёлся чуть ниже, и на этот раз тихий стон вырвался из её горла, несмотря на все попытки его подавить. Третий удар пришёлся на внутреннюю сторону бедра, где кожа была тоньше и уязвимее, и она задохнулась от жжения, чувствуя, как дрожат ноги. — Расставь ноги шире, — приказал он, и его пальцы скользнули между её бёдер, легко касаясь половых губ, уже влажных от возбуждения. Она инстинктивно сжала ноги, но он тут же схватил её за волосы, рывком приподнимая голову: — Хочешь ещё десять ударов? — его голос стал ещё ниже, почти звериным. — Как вы посчитаете нужным, профессор, — простонала она, и в этих словах было столько покорности, сколько он требовал. Он отпустил её волосы, но лишь для того, чтобы взять второй паддл — тот, что был его подарком. Теперь в каждой его руке было по инструменту, и Гермиона поняла, что он не собирается останавливаться. Удары посыпались один за другим — ритмичные, выверенные, чередуя резкую боль с краткими мгновениями тишины, которых едва хватало, чтобы вдохнуть. Кожа горела, каждый шлепок отзывался дрожью, и она уже не могла скрывать ни стоны, ни слёзы, которые текли по щекам, оставляя горячие дорожки. Снейп остановился, с глухим стуком бросив паддлы на стол. Он опустился перед ней на колени, взял её лицо в ладони, заставляя смотреть ему в глаза. В них не было жалости — только тёмное, властное удовлетворение, от которого её сердце сжалось. — Непослушная девчонка, — произнёс он, вытирая её слёзы большими пальцами, и в этом жесте было что-то одновременно жестокое и заботливое. Поднялся, потянув её за собой, и подвёл к зеркалу — тому самому, в котором недавно исчез её шрам. Теперь отражение показывало иное: покрасневшую кожу, влажные следы от слёз, её наготу и его фигуру, возвышающуюся за спиной, как тень, от которой не укрыться. Он прижал её к себе, обхватив одной рукой за талию, а другой сжав горло — не сильно, но достаточно, чтобы она ощутила его контроль. — Смотри, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло её ухо. — Смотри, какая ты красивая. Гермиона задрожала, но не отвела взгляд. Боль, стыд, желание сплелись в ней в тугой узел, и под его руками она чувствовала себя одновременно раздавленной и живой. Он был прав: покорность ей шла. — Раздвинь ноги, — снова приказал он, и его голос, резкий и низкий, пробрал её до костей. Она подчинилась, хоть и медленно, чувствуя, как стыд заливает её новым жаром. Движения были неуверенными, почти сопротивляющимися, и это, казалось, только раззадоривало его. Снейп отпустил её горло, скользнув рукой вниз — по груди, по животу, пока его пальцы не замерли между её бёдер. Он не торопился, лишь слегка касаясь, изучая её реакцию, и Гермиона выгнулась, кусая губу, чтобы сдержать стон. — Не смей молчать, — прорычал он, и его пальцы проникли внутрь с резкой, почти болезненной силой. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности, от того, как безжалостно он вторгся в неё. Его движения были грубыми, точными, и каждый толчок отзывался в ней жжением, смешанным с нарастающим удовольствием. Она попыталась отвернуться от зеркала, но он схватил её за подбородок, заставляя смотреть. — Я сказал: смотри, — в его голосе была ледяная одержимость. — Смотри, какая ты похотливая. Её щёки пылали, к глазам снова подступили слёзы, но она не могла отрицать его слова. Её тело предавало её, отвечая на каждое его прикосновение, и это было видно в зеркале — влага, стекающая по бёдрам, напряжённые мышцы, дрожь, которую она не могла унять. Снейп убрал руку, и она пошатнулась от внезапной пустоты, но он не дал ей опомниться. Резким движением он развернул её к себе, толкнул спиной к стене рядом с зеркалом и прижал своим телом. — На колени, — бросил он снова, и она опустилась, чувствуя, как горит кожа, всё ещё чувствительную после ударов. Снейп стянул с себя штаны, освобождая член, и его возбуждение было очевидным — твёрдый, напряжённый, готовый. Он схватил её за волосы, откинув голову назад, и без лишних слов вошёл в её рот. Гермиона задохнулась от его размеров, от неожиданности, но он не дал ей времени привыкнуть — начал двигаться, глубоко, властно, игнорируя её приглушённые стоны. Она упёрлась руками в его бёдра, но он сильнее сжал волосы, заставляя принять всё. — Глубже, — прорычал он, и она подчинилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с её слюной. Боль в горле смешивалась с унижением, но где-то внутри разгоралось тёмное, первобытное удовольствие от его полного контроля. Он вышел из её рта, рывком поднял на ноги и снова прижал к стене. Руки обхватили бёдра, поднимая, и она обвила его талию ногами. Без предупреждения он вошёл — резко, до предела, и Гермиона закричала, не в силах сдержаться. Боль от его вторжения смешалась с наслаждением, и каждый толчок был глубоким, беспощадным, сотрясающим тело. Его ритм стал яростным, почти хаотичным, и он излился в неё с низким гортанным стоном, не обращая внимания на её собственное напряжение. Из глаз хлынули слёзы — горькие, отчаянные, тело кричало о разрядке, которой он ей не дал. Не выходя из неё, Снейп перенёс плачущую Гермиону в кресло. — Раздвинь ноги, — приказал он, но всхлипывания заглушили его голос. Резкая пощёчина привела в чувство, и она вздрогнула, глядя на него сквозь слёзы. — Раздвинь ноги, — повторил он, чеканя каждое слово, и она, всхлипывая, подчинилась. Он опустился перед ней на корточки. Одной рукой он принялся стимулировать клитор быстрыми, резкими движениями, а другой вошёл внутрь — грубо, глубоко, не давая ей передышки. Гермиона громко застонала, пытаясь вытолкнуть его пальцы, но он лишь сильнее вдавил их, удерживая внутри. Оргазм настиг внезапно, вырвавшись мощной струёй, залившей обивку кресла и пол под ним горячей лужей. Тело обмякло, дрожащее и опустошённое. Она не знала, где заканчивается унижение и начинается любовь. Но в его руках — это не имело значения.