Часть 26. Ex-man lookin at me like I’m Lucifer

Машина двигалась сквозь влажный, дышащий смогом город, нити дождя размывали стекло, будто мир за окном плавился. Всё было серым — не город, а сгусток чужих мыслей. Хоуп вела молча, сжав крепче руль. Леон сидел рядом, не шевелясь, смотрел в окно, но не видел. Под глазами — тень. Лицо бледное, будто выкатили всю кровь. Голова гудела, как будто в ней всю ночь маршировал целый отряд пехоты. На вкус во рту — горечь, перемешанная с остатками виски и сна, который он никак не мог выбросить из головы. — Ты совсем никакой, — раздался голос Хоуп, ровный, но с лёгкой заботой. Она держала руль одной рукой, а другой поправила свои распущенные волосы. — Расскажешь, что тебе снилось? Леон молча провёл рукой по лицу. Хотел отшутиться. Перекинуться какой-нибудь фразой. Но язык будто не слушался. — Леон, — произнесла девушка мягко, но настойчиво. — Мне приснилось, что ты умерла, — проговорил он, не поднимая взгляда. Голос был хриплым, будто ещё не проснулся, но в нём слышалась неустойчивая злость. На себя. На мозг. На этот чёртов сон. Хоуп чуть повернула голову, взгляд скользнул по его профилю. Он выглядел отстранённым, но в голосе дрожало что-то — как будто он едва удерживал обрывки сна, чтобы они не порвали его на части. — Учитывая, сколько раз ты сам едва не умер, думаю, подсознание просто решило устроить реванш. Он посмотрел на неё — коротко, резко. — Это не смешно. — Это просто кошмар, Леон. Подсознание любит драму, — сказала она тихо, стараясь добавить лёгкости. — И вообще, в сонниках смерть близких тебе людей — к переменам. Или к долгой жизни. Он медленно повернулся к ней. Сначала взгляд — усталый, чуть отрешённый. Потом уголок губ, где появилась привычная насмешка. Только вместо смеха — горечь. — Ага. Конечно. Сейчас ещё скажи, что если приснился зомби, это к путешествию, — пробурчал он, прикрыв глаза. Хоуп промолчала. Его голос был ровным, но напряжение в нём срезало фразы как ножом. Она почувствовала, как будто внутри него что-то сорвалось с цепи. — Я проснулся с ощущением, что это было реальнее, чем всё, что сейчас вокруг. Не мог вспомнить, где мы. Что ты жива. Было… дерьмово. Он закрыл глаза, сжав челюсти. — Может, я схожу с ума. На самом деле… — Леон… — Хоуп едва слышно, почти прошептала. Но он не дал ей сказать больше. — Серьёзно. Иногда мне кажется, что всё это… мы с тобой, эта машина — кадры из фильма, который вот-вот оборвётся. А я окажусь в пустой комнате, где ты уже умерла. Машина свернула на парковку. Дождь почти стих, но его эхо всё ещё вибрировало в воздухе. Она выключила двигатель. Салон наполнился тишиной, напряжённой, как перед признанием, которое нельзя взять обратно. — Леон, — сказала она серьёзно, повернувшись полностью. Её голос был твёрдым, но не резким. — Я понимаю. Всё, что случилось за последние дни — это слишком. Но ты должен понять одну вещь. Он посмотрел на неё. По-настоящему. — Не нужно накручивать себя из-за того, чего не было. Понимаешь? Он не двинулся. Не сказал ни слова. Только смотрел. Её глаза были слишком близко. Её дыхание — тёплое, ускользающее, словно дразнящее. Рука Хоуп медленно скользнула к его щеке, и Леон не отстранился. Он закрыл глаза — будто этот жест был тем, чего ему так не хватало. Поцелуй случился не резко. Почти невесомо. Его рука легла ей на талию. Когда они отстранились, у обоих дыхание было сбито. Ни один не хотел говорить. Потому что всё, что было — было здесь. Между ними. Леон первым потянулся к дверце. — Вообще-то, — хрипло сказал он, — мы договаривались приезжать по отдельности. Ради приличия. Хоуп усмехнулась, бросая ключи в сумку: — Подвезти коллегу-развалину с похмелья — это не нарушение субординации. Это благотворительность. Они вышли, не говоря больше. Просто пошли рядом, к лифту, в этом городе, где всё тонула в тумане, но хотя бы один человек был рядом. Лифт встретил их пустым зеркальным отблеском. Когда двери закрылись, Леон снова бросил короткий взгляд на неё.

***

Кабина ехала медленно. Хоуп стояла чуть впереди, руки в карманах пальто, волосы уже слегка распушились от влажного воздуха. Леон — сзади, всё ещё с налётом постсна и головной боли. Напряжение растворилось в воздухе после их разговора, но не ушло. Просто притихло. Лифт замер. Открылись двери. И как будто по заказу — Ник. Тот самый, которого Леон надеялся сегодня не увидеть. Безупречный, как всегда. Чёрный лондонский стиль: тёмное пальто, светлая сорочка, уверенная осанка. В руке — планшет. Ник вошёл внутрь с отмеренной, почти ленивой паузой. Он быстро осмотрел двоих: Хоуп — немного растрёпана, на губах остатки помады. Леон — уставший и слишком тихий для самого себя. Двери закрылись. — Мило, — выдал Ник, без тени улыбки. — Теперь вы даже на работу приходите вместе? Он бросил долгий взгляд Хоуп, затем — на Леона. — DSO теперь официально поощряет нестандартные формы субординации? Хоуп резко повернула голову, прищурилась. — Доброе утро, Ник. Леон молчал. Пальцы на левой руке начали незаметно подрагивать. В голове всё громче стучало: гнев, давление, виски. Раздражение. — Я понимаю, дело молодое… — Ник качнул головой, сделал шаг ближе. — Но, может, всё-таки стоит вспомнить, что ты здесь для другого, Кеннеди? — Остынь, бро, — глухо бросил Леон, не отрывая взгляда от двери. — А может, это тебе остыть и свалить нахер из Лондона? — резко. Без улыбки. Без притворства. — Ты уже исчезал. После Редстоуна. После того, как трахнул её и испарился, как призрак. Что, я не прав? — Что ты несешь? — Хоуп уверенно и жестко подалась вперёд. Ник повернулся к ней. — Ты не вспоминала его. Ни разу. Ни имени, а теперь он здесь — и ты снова смотришь на него, как побитая собачка. — Ник, достаточно! — повторила Хоуп ещё более твёрдо. — Я сделал тебе предложение, Хоуп, — он резко мотнул головой. — Я не торопил, ждал. Но ты сказала, что не готова. А теперь, он свистнул — ты побежала. Это у тебя такая готовность? Или ты просто скучала по команде «лежать»? Ник сделал шаг ближе к девушке, и его рука дёрнулась — будто он хотел коснуться её запястья. Но не успел. Резко рванув вперёд, Леон вжал Ника в стену лифта всей массой тела, плечом под ключицу, локтем в сонную артерию. Пальцы впились в ворот его рубашки. Удар — глухой, с хрустом ткани и коротким всхлипом. — Ещё хоть раз услышу от тебя такой тон, — Леон прошипел почти в самое ухо. Голос дрожал от ярости, но не повышался. — Я сломаю тебе челюсть. — Ты… спятил?! — Ник захрипел, попытался перехватить дыхание, упереться рукой в грудь Леона — тщетно. — Нет. Я просто предупреждаю. — Леон, отпусти! — Хоуп кинулась к ним, обеими руками хватая его руку, плечо. — Всё в порядке. Он просто… Но Леон не отпускал. Он вжимал Ника сильнее, всё тело напряжено как струна, а глаза наполнились ледяной яростью. — Просто не трогает чужое, — не оборачиваясь, бросил Леон. Его голос звенел от напряжения. — И не говорит с тобой, как с вещью. Леон снова посмотрел на Ника и ещё раз его встряхнул, вжав в стену лифта. — Думаешь, раз был рядом, то и рот свой открывать можешь? Ник закашлялся, но ухмыльнулся, с трудом сдерживая хрип. — Я хотя бы всегда рядом… — прохрипел Ник, вцепившись в его руку. — А вот ты тут, чтобы трахнуть её и снова исчезнуть, как жалкий трусливый ублюдок. — Заткнись, пока я тебя не задушил, сука, — Леон наклонился ближе и сильнее надавил на горло Ника. Тот хрипнул, краснея. — Леон, ну же! — Хоуп вцепилась в него сильнее, обеими руками. Голос надломился, в глазах — паника. — Он этого не стоит. Леон не сразу услышал. Тело гудело, как после выстрела. Но её голос пробился — сквозь гнев, боль, сквозь пелену. Медленно. Очень медленно. И Леон отпустил. Резко. Жестко. Как будто выдернул себя из чьих-то рук, не своих. Он сделал шаг назад. Ник тяжело осел в стену. Кашель его был сдавленный, с рваным всхлипом воздуха. — Ты не продержишься долго, — выдохнул Ник сипло. — Ни с ней. Ни здесь. Я тебя добью, Кеннеди. Лично. Он нажал кнопку. Лицо белое, губы сжаты в тонкую линию. — Попробуй, — бросил Леон, стоя ровно, не отводя взгляда. Голос стал ниже, холоднее. — И молись, чтобы мы не оказались где-то, где никто меня не остановит. Двери открылись. Ник вышел, не оглядываясь. Хоуп осталась. Стояла рядом с Леоном, всё ещё дыша так, будто бежала по лестнице. Он не смотрел на неё. Только поднял руки и провёл по лицу. Словно пытался стереть с себя этот момент. — Что на тебя нашло?! Леон даже не посмотрел на Хоуп, прислонившись к стене. Он закрыл глаза и ощутил, как челюсть свело от напряжения. — Это… перебор, — глухо. — Я знаю. — Нашел на кого реагировать, я тебя никогда таким не видела… Леон усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли иронии. Только усталость. И злость. На самого себя. — Добро пожаловать в мой обычный распорядок дня: бессонница, кошмары, похмелье… и внезапные приступы нарушения протоколов. Леон сделал резкой выдох, и его волосы качнулись в такт. — Ладно. Мне… надо, — шагнул к двери. Голос был глухим, словно в нём осталось только пепелище, — выдохнуть. Пока я не сорвался окончательно. — Леон… — Если спросят — скажи, что я занят… обдумыванием своего неприемлемого поведения. Леон вышел, направляясь в сторону своего кабинета. Или стены, в которую можно врезаться — лбом или кулаком. На выбор. Оставляя Хоуп в лифте с тяжёлым, тягучим молчанием внутри, которое даже мысли уже не перебивали.

***

Дверь в кабинет Хоуп хлопнула не громко, но глухо — будто за ней осталось утро. Все это чёртово, невыносимо, перекошенное утро. Хоуп вошла, всё ещё как будто во сне. Лифт, Ник, Леон — всё это мелькало в голове не кадрами, а глухим фоном, будто кто-то забыл выключить тревожную музыку. Она скинула пальто, но небрежно — так, что рукав остался наполовину висеть на руке. Села за стол, включила ноутбук. Экран загорелся медленно. Входящий вызов. Ребекка. Хоуп нажала ответ, поправив волосы по инерции. — Хоуп? — голос был бодрый, как всегда. — Господи, ты в порядке? Ты выглядишь… — Я в норме, — коротко перебила Хоуп. — Просто утро… из тех, когда кофе как-то не помогает. — Хоуп, я ж тебя знаю, — мягко, но настойчиво. — Что-то случилось? Хоуп чуть выпрямилась в кресле, откинулась назад. — Не сейчас. Честно. Я просто… потом. — Ладно, — выдохнула Ребекка. Она не обиделась. Просто сменила тему, но голос стал мягче. Почти извиняющимся: — Тогда — по делу. Хорошая новость, кстати. Антивирус готов. Официально. Хоуп подняла брови, но усталость не дала эмоции прорваться полностью. — Это правда… отличная новость. Спасибо, Бекки. — Его доставят завтра спецбортом. Везёт один из «наших». Он летит по личным причинам, но согласился прихватить груз. Ребекка прищурилась, с лёгкой полуулыбкой. — Не беспокойся, ты с ним точно найдёшь общий язык. Хоуп кивнула. Неспешно. Где-то внутри — всё ещё пульсировал шум из лифта. — Хорошо. Свяжусь с транспортом. Встретим. — Ты даже не спросила, как его зовут, — мягко поддела Ребекка. — И не улыбнулась. Хоуп… что там у тебя? — Ничего, — Хоуп усмехнулась. — Просто… у меня сегодня немного перегруз. Это временно. — Хорошо, не давлю. Но ты мне всё равно позвони. Ладно? — Постараюсь. Звонок завершился. Хоуп выдохнула беззвучно. Следом она потянулась к ящику стола и пальцы нащупали упаковку. Таблетка. Вода — глоток. Всё по сценарию, как сто раз до этого. Девушка потянулась и достала из кармана пальто флешку — металлическую и холодную. Указательный палец задержался на ней чуть дольше, чем нужно. Плотный пластик, острые края. Сейчас Хоуп не знала, что важнее — вставить её в порт, оставить только то, что важно или оставить как есть. Поэтому сделала третий выбор. Положив флешку в ладонь, она вышла из кабинета. Куда — пока не знала. Но точно подальше от этого места.

***

Леон прошёл к столу и сразу сел — небрежно, тяжело, скинув куртку на спинку стула. Пальцы дёрнулись, заскользили по столешнице, нащупали ящик с замком, открыли. Внутри фляжка — матовая, чёрная. Почти в тон его настроению. Он не пил с утра. Почти не пил. Но сейчас… Сейчас горло было сухим, как будто его жгли изнутри слова. Ты просто вернулся, чтобы трахнуть её и снова исчезнуть… …как жалкий трусливый ублюдок. Леон зажмурился. Глоток. Второй. Не почувствовал вкуса — только тепло, разлившееся в груди. Как поджигатель, устроивший пожар внутри себя. — Тварь, блять, — выдохнул он, не открывая глаз. Он знал, что Ник хотел его задеть. И попал. Точно. В то, в чем он сам себе не признавался. А что, если он прав? А если всё, что он делает — это берёт то, к чему не имеет права? Любовь ли это… или привычка терять и возвращать? Он выдохнул и снова сделал глоток. Виски щипало губы. Горло. Но боль нравилась. Это был контроль. Хоть какой-то. Он вспомнил её глаза в лифте. Как она вцепилась в руку. Откинувшись в кресле, он пару секунд просто сидел. Ни звука. Ни дыхания. Только мысли, которые гудели, как рой. Он открыл ящик. Достал фляжку поменьше. Старый запас, на чёрный день. Сегодня — подходящий оттенок чёрного. Леон не знал, зачем. Не знал, как остановиться. Он просто знал, что если сейчас не выпьет — снова кого-нибудь ударит. А если выпьет побольше, хотя бы не сможет дойти. Виски жгло горло. Фляжка была почти пуста. Внутри — всё гудело, как после взрыва. Он сидел в кресле, полурасстёгнутый, со скрещёнными руками, уставившись в одну точку. На столе — её фото. Официальное. Слишком далёкое от той, которую он знает. Снова глоток. Щека дёрнулась. Словно тело больше не хотело терпеть, но ум — не мог отпустить. И тут оно пришло. Вспышкой. Резко. Как запах того лета. США. Год после Редстоуна. Поздний вечер. Мотель на окраине Редстоуна. Комната — дешевая, но с душем. Они снимали её уже в третий раз. Старались видеться между его миссиями. Ничего не менялось: кофе из автомата, одежда на спинке стула, и она — на кровати, с ногами под себя, в его футболке. — Мне предложили место в Лондоне, — сказала Хоуп, будто между прочим. — В BSAA. Леон стоял у окна, смотрел в темноту. Ночь за стеклом казалась плотной, как вода. Он слышал, как капает кран в ванной. Как где-то за стенкой щёлкает телевизор. — И ты согласишься? — спросил он, не оборачиваясь. — Я уже согласилась. Пауза. Липкая, густая. Он не оборачивался. Но уже знал. Знал по тону её голоса. По тому, как она сказала это — спокойно, окончательно. Без обвинений. Без эмоций, которые можно было бы оттолкнуть. А ему казалось… Чёрт, ему казалось, что всё наконец встало на место. Что их секс, звонки, их ругань по пустякам — это и есть жизнь, такая, какая должна быть. Что этот год — больше, чем просто встреча двух людей. Он думал, что впервые не один. Что между заданиями у него есть она. Есть куда вернуться. — И ты решила так попрощаться? Хоуп выпрямилась, она не оправдывалась, а объясняла. — Я не прошу тебя поехать со мной. Я знаю, ты не сможешь. У тебя своя война — и она никогда не заканчивается. Пауза. Он молчал. А она продолжила, уже тише: — Мне нужно куда-то двигаться. Расти. Делать что-то, что не заканчивается этим городом. Ты ведь сам говорил…. Он медленно подошёл, сел рядом и посмотрел в её глаза. В них впервые была взрослая решимость. — Ты всё обдумала? — выдохнул он. — Да. — И если ты выбрала не Вашингтон, а Лондон… значит, ты не хочешь, чтобы я мешал твоей новой жизни? Эти слова дались ему с трудом. Он произнёс их, будто вырвал из себя. — Ты всегда можешь приехать. В любой момент. Я не закрою дверь. Он провёл пальцами по её щеке. Осторожно, как будто боялся, что она исчезнет, стоит ему коснуться сильнее. Большой палец задержался у уголка её губ. Она не отводила взгляда — в нём было всё: и то, что она не говорит, и то, что он никогда не спросит. Леон наклонился. Целовал её долго, глубоко, будто хотел вшить в память вкус её дыхания. Как будто через этот поцелуй можно было удержать время. Как будто всё, что он не мог сказать — говорил за него этот поцелуй. Она отвечала так же и не говорили больше ни слова. Просто двигались навстречу друг другу. Одежда срывалась неровно, спешно, пальцы дрожали, но никто не торопил. Это была не страсть — это была отчаянная попытка остаться внутри воспоминания. Они занимались любовью быстро, жадно, будто пытались запомнить, как дышать вместе. Словно тела поняли раньше разума: это в последний раз. Леон держал её крепко, с почти болезненной нежностью. И в этой тишине, полной вздохов и полустонов, было больше чувств, чем во всех их разговорах за год. — Я приеду, — прошептал он ей в волосы, когда она лежала на его груди. — Как только мне дадут выходной. Я что-нибудь придумаю. Обещаю. — Я знаю, верю… Леон резко моргнул. Вдох — как от удара в живот, и виски застучали снова. Он медленно потянулся к фляжке, сделал ещё один глоток — уже не осмысленно, а машинально. Горечь от напитка была слабее той, что внутри. Он взял её фото со стола. Пальцы сжались по краям, но не мяли, не рвали. Леон сидел, держа фотографию, вдруг понял. Ник и правда был прав. Ведь всё, что он тогда считал «правильным» — было самым трусливым поступком в его жизни.

***

Леон не сразу заметил, как открылась дверь. Этим вечером комната была полутёмной. Свет только от лампы за спиной — тусклый, жёлтый, будто выцвевший от долгой службы. Повсюду спертый запах алкоголя. Леон сидел спиной к двери. Он провёл в кабинете весь день не потому что не было никаких дел. Просто он решил напиться. Когда Хоуп вошла, он обернулся. Медленно. Как будто ожидал кого угодно — кроме неё. Девушка сразу заметила его мутный взгляд. — Занятая ты была сегодня, — пробормотал он, не вставая, с намёком на иронию. Вышло, как всегда в таком состоянии, дерьмово. — А ты, вижу, решил превратить кабинет в бар, — отозвалась она, закрывая за собой дверь. — Что, куртку вешать уже лень стало? Он усмехнулся, едва-едва. Хоуп подошла к столу и молча отодвинула фляжку, видя, как Леон посмотрел сначала на неё, а затем — на Хоуп. Она не говоря ни слова, отодвинула её еще чуть дальше, чтобы при желании мужчина не дотянулся. Леон хмыкнул, но не стал противиться этому жесту. — Завтра привезут антивирус. Спецборт. Американское отделение вместе с каким-то «нашим», как выразилась Реббека. В ответ Леон только потёр переносицу. То, что антивирус был готов его, кажется, не волновало. Во всяком случае в таком состоянии. — В BSAA, как всегда — слои секретности в слоёной секретности. Никакой, блять, конкретики у вас. Хоуп фыркнула. — Прости, но это у вас буквально девиз: «Мы ничего не знаем, но всё равно что-то сделаем…может, сработает». Леон поднял бровь, едко усмехнулся на шутку Хоуп. — Отличный план, правда? Хоуп покачала готовой и посмотрела в его глаза. Она видела — как Леон держится, но только потому, что она вошла. Иначе… он бы пил дальше. Может и до утра. Леон был всё ещё в себе, но грани внутри него плыли. Хоуп встала напротив и сначала — наблюдала. Потом медленно, почти не глядя, отодвинула ещё одну фляжку. Он заметил. Конечно. Но не сказал ни слова. Только следил за её руками, потом встретил взгляд. И остался в молчании. Она достала флешку. Небольшую. Положила на стол — между ними. Как аргумент в споре, которого ещё не было. — Это запись, — сказала она спокойно. — С камеры. Из дворца. — С дворца? — Леон нахмурился, медленно пытаяясь состыковать слова. — Ты теперь получаешь сводки напрямую? Сильно. — Это подарок от герцога. У короля был архив. Неофициальный. Параноик, как и все, кто дожил до поста, — Хоуп наклонилась. Леон посмотрел на флешку. Потом — на неё. Потом снова на флешку. Медленно, почти неуверенно взял её в пальцы. Повернул рефлекторно — как будто что-то может быть не так. Но пока все сходилось… — Что на ней? — Один из людей министра. Мы его видели в день атаки. За полчаса до взрыва он прошёл в здание. Не торопясь. Спокойно, — Хоуп хмыкнула. — Проверил все входы. Лифт. Вышел через служебный спуск. Камера засняла, как он уходит к бункеру. Они готовили всё заранее. Готовили эвакуацию Киллпатрика. Пока остальные… Леон слушал и верил — потому что был слишком пьян, чтобы спорить, и слишком уставшим, чтобы сомневаться. — Сольём через Ханниган, — он покачал головой. — Пустим по каналу. Анонимно. Утечка. Они отреагируют, дёрнутся. — И кто-то вылезет наружу, — тихо добавила Хоуп. — Кто-то, кого ещё можно поймать за хвост. Леон выдохнул и сжал флешку в руке. — Ты молодец, — сказал он, глядя прямо. — Я… не знаю, почему это не говорю чаще. Девушка усмехнулась, и её взгляд упал на фото. Официальное, выцветшее. Она — сжата в кадре, строго, неестественно. Лоб немного напряжён, Хоуп не улыбается. — О… ты мог бы выбрать фотокарточку получше, — усмехнулась она, шагнув ближе. Леон хрипло усмехнулся, с задержкой от опьянения. — А мне нравится. Это ж… твой первый рабочий день, да? Хоуп коснулась снимка пальцами, как будто хотела вспомнить ту себя. — Какой-то из первых. Если честно, не помню. Они были… скомканными. Всё было слишком быстро. Леон провёл ладонью по лицу — жест резкий, выдернутый, будто хотел стереть что-то липкое изнутри. Потом посмотрел на неё. — Я ведь тогда почти приехал, Хоуп. Но потом вызов, второй. Потом я сам себе стал объяснять, что тебе проще будет без меня. — Но я тогда не просила проще, — она усмехнулась. Леон молча кивнул и медленно подойдя к двери, закрыл её — замок щёлкнул, как выстрел. Потом — к окну. Жалюзи легли ровно. Комната стала глухой, как бункер. Он повернулся. Пьяный, открытый. В глазах — всё сразу: вина, тоска, злость на себя, и… желание. — Теперь я понимаю, что тогда испугался. Так что… в чём-то этот ублюдок итальянский был прав, хотя он все равно мудачье сраное. Леон подошёл ближе, взгляд — горячий, без фокуса. Коснулся её губ. Осторожно, как будто боялся, что всё это — галлюцинация. Она не отпрянула и подалась ближе. Хоуп показалось, что мгновенно стало душно. — Здесь? — прошептала она, срываясь. — Здесь, — выдохнул он. — Прямо сейчас… Он поднял её, почти без усилий, но с неожиданной неуклюжестью — как будто внезапно забыл, куда девать руки и ноги. Пьяное тело не слушалось, и, зацепив локтем пластиковый лоток с канцелярией, он опрокинул его на пол. Скрепки, маркеры и какая-то дурацкая линейка рассыпались под ноги с глухим звоном. — Твою мать, — пробормотал он, инстинктивно дёрнувшись, чтобы что-то поймать, но в итоге просто задел фляжку. Та покатилась, звякнула о ножку стола и, разумеется, остановилась в идеально неловкой тишине. Щёлкнуло кресло за стенкой. Кто-то явно зашевелился. Они застыли. Хоуп с приподнятыми бровями, Леон — с выражением человека, которого только что поймали на месте преступления, но он ещё не понял, какое именно это было преступление. — Если нас сейчас услышат… — прошептала она, и в её голосе сквозила и тревога, и сдерживаемый смешок. — Похер, — хрипло выдохнул он. — Скажем, что… я уронил тебя случайно. — Ага, раз двадцать. В ритм, — она едва не засмеялась, но тут он всё-таки дотянулся до её блузки. Движения были неуверенные, пальцы дрожали. Он запутался в пуговицах, потом в собственных рукавах, потом чуть не ткнулся лбом ей в подбородок. Следом он коснулся её шеи губами — не сразу попал, сначала поцеловал куда-то ближе к ключице. Алкоголь в нём мешал сосредоточиться, движения были чуть запаздывающими. Но когда он вдохнул её запах — тепло, морской аромат духов — будто на секунду протрезвел. — В следующий раз — в моём кабинете, — прошептала она, скользя пальцами по его затылку. — Там хоть стены толще. — В следующий раз? — Леон приподнял бровь. — Значит, ты планируешь повторить безобразие? Она только усмехнулась и снова потянулась к его губам. Поцелуй вышел слишком жадным и пьяным. Блузка была уже наполовину расстёгнута, и сейчас Леон возился с её джинсами, дёрнув молнию не в ту сторону, потом чуть не оторвал пуговицу. — Ты вообще помнишь, как джинсы снимаются? — прошептала она, едва сдерживая смех. Он вскинул на неё глаза — щурясь, как будто от яркого света. — Хах, — он сделал обиженное лицо, — я между прочим стараюсь. Просто у этих джинсов своя чёртова защита от пьяных дураков. — Тогда у тебя нет шансов, — подколола она, но в её голосе не было серьёзности — только шутка. Леон наконец-то сдался и стянул джинсы целиком, как будто сдавая экзамен по выживанию с третьей попытки, чуть не грохнувшись, наступив на одежду и ухватившись за стол. Несколько листов упали на пол, а следом — флешка. Та глухо ударилась об пол, прокатилась, будто специально, под самый стол. Дыхание сбивалось, становилось всё громче, срываясь с губ, но им было плевать. Хоуп откинулась назад, опершись ладонями о край стола. Её блузка окончательно распахнулась, ткань медленно сползла с плеч и обнажила голую грудь и твердые розовые соски. Это было неожиданно естественно — и в то же время будто первый раз. Леон застыл, словно что-то пробило его сквозь алкогольный туман. Он посмотрел на неё, будто весь мир вокруг не существовал. Выдохнув с хрипотцой, Леон проговорил почти благоговейно: — Даже так… — Она не просвечивает, — пробормотала Хоуп с усмешкой, но её голос предательски дрогнул. Она потянулась к нему — нет, не просто тянулась. Она требовала. Леон не выдержал. Подхватил её за бёдра, потянул ближе к себе так, как будто в нём вспыхнул страх: вдруг она исчезнет, вдруг он проснётся. Он был пьян и чувствовал остро, до кончиков пальцев: запах, её тепло. Его руки гладили её вдоль спины, по рёбрам, вдоль шеи. Жадно ловя её губы, Леон потянул её трусики в сторону — и когда он их снял, а её ноги обвились вокруг его талии, реальность отступила. Был только этот момент, и она, горячая мокрая между ног и полностью голая. — Леон… — выдохнула Хоуп, когда ощутила, как теплая головка его члена коснулась её половых губ. — Я здесь, — прошептал Кеннеди и вошёл сразу глубоко и напористо. Он знал, как ей нравится. Первый её сдавленный вздох был словно ток по коже, и он усмехнулся, снова выйдя и войдя в неё медленно, с плотным нажимом. Одна рука скользнула к её груди — массируя, чувствуя, как сосок твердеет под его пальцами. Больше всего сейчас Леон хотел слышать, как она стонет под ним. Пьяный, горевший от желания, он наклонился, втягивая поочерёдно её соски в рот — жадно, с влажным поцелуем. Её тело отзывалось на каждое движение. Он чувствовал дрожь в её животе, в её голосе, в горячих пальцах, которые сжимали его плечи. — Да, пожалуйста, сильнее… — прошептала она, закрывая глаза. Он не ответил, лишь подчинился. Словно её просьба — не просьба вовсе, а его собственное желание, озвученное вслух. Движения стали глубже, а ритм стал сбивчивый. — Леон… пожалуйста… — её голос сорвался, и он почувствовал, как её бёдра сжали его крепче, ощущая, что хочется большего. — Что, милая? — выдохнул он, прижимаясь губами к её уху. Он крепче обхватил её талию, сделал толчок — резкий, сильный, и услышал её тихий стон. Влажный звук шлепков кожи о кожу наполнил комнату. С каждым шлепком — прерывистое «да» от неё, становилось почти молитвой. За стенкой кто-то прошёл. Хоуп на мгновение вздрогнула, но Леон не позволил ей отстраниться — руки крепко сжали её бёдра. — Мы на спецзадании, — пробормотал он, делая медленный, тянущий толчок. — Проникновение в тыл врага. Она тихо рассмеялась — горячо, коротко, на вдохе, но стон сорвался раньше, чем смех затих, когда он снова вбился в неё со звуком, от которого её глаза затуманились. — Если ты так собираешься шутить весь процесс… — задыхаясь, выговорила она, — мне придётся требовать вторую волну. Потому что первая… ускользает. Он наклонился, провёл языком вдоль её шеи и, нащупав точку над ключицей, прикусил её, достаточно нежно, чтобы вызвать мурашки. — Всё предусмотрено, — прошептал, едва касаясь губами её кожи. — Второй этап допрос с пристрастием. — Ты сорвёшь мне голос, — простонала она, обхватывая его крепче, — и я не смогу отчитаться перед Ником. — Это будет его худшая неделя, — Леон ткнулся лбом в её лоб, тяжело, пьяно простонав. Она глянула вниз, туда, где они соединялись. В её взгляде было нечто — горячее, бесстыдное, и в ответ на это Леон почувствовал, как его темп снова сбивается, но он уже был не в силах контролировать это. — Забей и просто продолжай… — выдохнула она, запрокидывая голову. Её руки легли на грудь, пальцы легко сжали свои соски, чтобы поласкать себя. Леон хрипло простонал, снова вбиваясь в неё, сильнее. — Хоуп… — он выдохнул её имя, смотря на то, как девушка закусила губу и сильнее сжала свою грудь. Дайсон содрогнулась под ним, и он зажал её крепче, чтобы не упустить ни звука, ни движения. И когда она затряслась в его руках, сжимая его в себе, Леон отдался ей, так, как ещё никогда. Глухой стон сорвался с его груди. Её имя снова на губах. — Твою мать, боже… ммммм…. — начала Хоуп, но голос предательски дрогнул и пропал, его следующие толчки лишили её даже попытки выговорить хоть слово. Леон ускорился, инстинктивно, неосознанно — ведомый только телом. Стол под ними жалобно скрипел и подрагивал, движения стали сбивчивыми, резкими, и Кеннеди уже не мог остановиться. И через несколько секунд всё внутри него сжалось — короткий, почти мучительный выдох, и он ощущает её полностью. Но, кажется, Хоуп даже не заметила, что он кончил раньше, потому как её собственный оргазм накрыл её вслед за ним. На вздохе Хоуп резко вцепилась в его руки, впиваясь ногтями в кожу. Рваное, судорожное дыхание. Их тела остаются сплетёнными ещё мгновение. Последние дрожи проходят сквозь тело, как волны — мягкие, обессиливающие. Леон, тяжело дыша, медленно выходит из девушки и, опуская взгляд ниже, — замирает. Между её бёдер, медленно стекали густые белые капли. Его. Они были частью их близости — без защиты, без оглядки. Его часть осталась в ней. Слишком буквально… В комнате стояла тишина, почти угрожающая в своей плотности. Только тяжёлое дыхание. Пульс в ушах. Леон всё ещё держал её за талию — пальцы будто застыли на коже, как если бы отпустить её значило признать: это произошло. И в этом не было ничего романтичного. Только необратимая реальность, накатившая с запозданием. Сначала Хоуп показалось, что он всё ещё внутри. Нет — он вышел. Но ощущение тепла… не исчезло. Оно растекалось медленно и не отпускало. — Леон… — её голос был почти беззвучным, но в этом имени слышалось всё: тревога, страх, вина, а ещё — очень тихая, почти безнадежная надежда, что он поймёт, не дожидаясь вопроса. Он посмотрел на неё, глаза мутные, тяжёлые от алкоголя и шока. Он уже знал, о чём она. Но всё равно ждал, пока она скажет. Хоть часть. — Мы ведь… без… Она не договорила. Но воздух сам подвёл черту. Леон сглотнул, провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть момент и что случилось. — Я подумал… после, — сказал он тихо и сам себе не простил этих слов. Хоуп села, прикрывшись блузкой, не застёгивая. Сидела, молча, без истерики, без драмы — но в этой тишине было только хуже. — Ладно, — кивнула она, но в голосе не было согласия — только попытка поставить временную запятую в панике. Леон кивнул в ответ. Больше себе, чем ей. Как если бы подтверждал: да, я не подумал. Да, я облажался. Только вслух это не произносилось. Молчание между ними было густым, как дым после взрыва. Он стоял, не зная, что сказать, как удержать её. Но она уже встала. Медленно, словно каждое движение проходило через невидимое сопротивление. — Пойду… прогуляюсь, — тихо произнесла она, не глядя на него. Её голос дрогнул в самом конце. Почти незаметно. Леон отступил. Не подошёл. Не удержал. Он смотрел, как она застёгивает джинсы, запутывается в пуговицах на блузке. Словно это были не вещи — а панцирь. Каждое движение было защитой. От него. От самих себя. От последствий. Её пальцы легли на дверную ручку. На секунду она замерла. Мужчина думал, что Хоуп обернётся, но она не обернулась. Просто вышла, чтобы все исправить пока не стало слишком поздно. А он остался. В комнате, где остался запах её кожи… и в груди — пустота. А если всё-таки?... Мысль, как шепот, прошила его череп. А если?.. Идиот. Всю жизнь просчитываешь каждый шаг. Но только не с ней. С ней — всегда инстинкт. И теперь, что? Ты готов? Да ни черта…