Часть 30. Back to the Future

Ник сидел за столом неподвижно, но в каждом его движении ощущалось напряжение. Пальцы едва заметно постукивали по крышке папки, словно отсчитывая время. Он не пил чай — чашка остыла давно. Взгляд то и дело скользил к двери, будто её щелчок мог стать выстрелом. Он ждал. С каждым мгновением ожидание становилось тяжелее. Двое людей от министра обороны в костюмах рядом выглядели чужими — холодные, как будто их лица были отлиты из бетона. Слов не было, только гул лампы. Когда дверь открылась, все приподняли головы. Но только Ник задержал взгляд — почти сдержал вдох. Леон вошёл спокойно, мгновенно оценив обстановку: мужчины у стены, костюмы, документы на столе. Взгляд скользнул по всем: угрозы нет, оружия нет, пространство ограничено. Кеннеди не торопился, не суетился. Он даже не посмотрел на Ника. И лишь только когда занял место у противоположного края стола, позволил себе короткое: — Господа… Один из людей министра чуть склонил голову. — Леон Кеннеди, благодарим, что прибыли вовремя. У нас короткий разговор. Леон усмехнулся уголком рта, но не от веселья, а предчувствия. — Не сомневался. Ник молчал, не отрывая взгляда от Леона. Его пальцы медленно, почти с наслаждением, подвинули папку к центру стола — точно как выкладывают козырь на покерный стол. На обложке сияла печать BSAA, и от её холодного синего цвета веяло чем-то официально-неизбежным. Улыбка у Ника была едва заметной: почти вежливой, но в ней скрывалось больше, чем в прямой угрозе. Что-то личное. Он собирал эту папку не просто как офицер — как мужчина, чья ревность копилась слишком долго. Каждый скриншот, каждый кадр с камер, каждое зафиксированное пересечение в коридоре — он искал всё. Он вгрызался в потоки данных, как зверь, ищущий кровь. Ник смотрел на свою бывшую невесту и этого ублюдка, ища взгляд, прикосновение. Каждый раз, когда находил хоть что-то, ему было больно. Противно. Ядовито. Потому что каждый найденный фрагмент подтверждал то, чего он так не хотел признавать: она выбрала другого. Всегда выбирала другого. А он в тот момент продолжал верить, что их отношения еще можно спасти, что она к нему вернется. — Вы больше не входите в состав консультативной группы BSAA, — ровно сказал один из людей министра, будто раздавая приговор. С завтрашнего дня ваш допуск к операциям на территории нашего подразделения будет аннулирован по причине потенциальной угрозы объективности в принятии решений. Леон склонил голову чуть вбок, уголки его губ едва дрогнули — нечто между серьезностью и пренебрежением. — Как официально. А по-простому? Ник не ответил сразу. Он щёлкнул замком на папке, будто этот звук должен был расставить все точки. Медленно, с тщательно выверенным спокойствием, раскрыл её — как хирург, готовящийся к болезненному вскрытию. Там лежали аккуратно отсортированные листы: служебные протоколы, схемы перемещений. И чуть ниже — распечатки. Леон открыл папку с тем спокойствием, с каким солдат проверяет оружие перед боем — точно, без спешки, будто уже зная, что внутри. Мужчина перелистывал одну за другой, и с каждой новой строкой понимал: Ник не просто копал, а рыл, как пёс, одержимый добычей. Первая страница — внутреннее заключение наблюдательного отдела BSAA: «Фиксируются регулярные неформальные встречи консультанта Кеннеди и нашего сотрудника мисс Дайсон в рабочее время. Не задокументированы как служебные контакты. Характер — личный». Леон только хмыкнул почти с отвращением, уже зная, к чему это идёт. Вторая страница — кадр с камеры в лифте, где он едва не придушил Ника. Ник щёлкнул пальцем по фото, не отрываясь от него. Голос ровный, но с подколом и злорадством: — Не хочешь рассказать, почему ты так вспылил? Леон не ответил. Даже не дёрнулся. Просто продолжил листать, хотя его челюсть была сжата так крепко, что хрустнули мышцы. К кадру выдержка из аудиозаписи: голос Леона: «Заткнись, пока я не задушил тебя, сука…». Подпись: «Аудио, изъятое с охранной системы в 23:04». Ник даже не смотрел на страницу — просто сказал: — Всё документируется, Кеннеди. Даже героизм. Третья страница — с камер парковки: как они садятся в одну машину. Никакого нарушения, казалось бы. Но всё вырвано из контекста и представлено как «возможное превышение». Далее — маршруты перемещений: Он и Хоуп. Ночь, день. Один случай — 3 часа вне зоны связи. Вместе. Вдвоём. В графе «служебная цель» пусто. Финальные страницы — рапорт: «Личная вовлечённость. Влияние на приказы. Нарушение профессиональной дистанции. Возможный конфликт интересов. Угроза объективности при принятии решений.» А потом пошли фотографии. Кадры, сделанные с камер в коридоре: она подходит к его кабинету. Жалюзи опускаются. Снимок спустя сорок семь минут — Хоуп выходит из кабинета с характерным румянцем. И наконец, заключение аналитика отдела наблюдения, с примечанием: «Поведение, свидетельствующее о вероятной интимной связи на территории штаба». Леон положил папку на стол. Осторожно. Внутри него кипело. Горело. Не от стыда — его не было. От гнева и мерзкой, гнилой тактики. Он поднял взгляд на Ника. — Следишь неплохо, Ник. Почти польщён, — усмехнулся Леон криво, сухо, почти с презрением. — Насколько я понимаю, вы основываетесь на возможности конфликта интересов, — спокойно начал Леон, глядя на мужчин в костюмах. Его голос был ровным, без нажима, почти формальным. — Тогда, раз уж мы говорим об объективности и допустимых границах… Кеннеди чуть наклонил голову, взгляд скользнул по Нику, но не задержался. — Вам ведь известно, что мистер Росси и мисс Дайсон находились в длительных отношениях почти три года. Совместное проживание. Один дом. Одна постель. Они почти были помолвлены, верно? Леон сделал небольшую паузу — не драматичную, не угрожающую. Просто дал словам осесть. — При этом он был её прямой связью между ней и верхом командования. Но, насколько мне известно, вопрос конфликта интересов тогда даже не поднимался. Ни одной жалобы. Ни одной приостановки допуска. Ни одной строчки в личном деле. Леон посмотрел на собеседников. — Возможно, я чего-то не знаю. Или стандарты в BSAA меняются в зависимости от…персоналий? Тишина повисла в комнате, как тонкий лёд. Один из мужчин в строгом костюме, тот, что сидел левее, едва заметно приподнял бровь и, не торопясь, заговорил: — Связь между мисс Дайсон и мистером Росси была официально задокументирована, — сказал он ровно. — Подтверждена обеими сторонами, рассмотрена комитетом по внутреннему взаимодействию. Допуск Николосу Росси был временно перераспределён, и он не имел влияния на работу Дайсон с момента признания личных отношений. Протоколы были соблюдены. Другой продолжил: — Вы же, агент Кеннеди, не уведомляли руководство ни о чём. Ни в момент установления неформальных связей, ни в процессе. — Мы понимаем, что всё может начаться… невинно. Но тут не вопрос морали. Вопрос — в политике и управлении рисками. Леон выслушал всё молча и слегка кивнул — будто в знак уважения к процедуре, к людям и к этому спектаклю, называемому порядком. — Ясно, — коротко бросил он. И в этом «ясно» понимание, и отвращение, и выжженное холодом равнодушие к их объяснениям. Мужчина с сединой у висков выпрямился и заговорил: — Инцидент удушения в лифте квалифицирован как «создание обстановки угрозы и давления». Вы — представитель структур США. Он — офицер BSAA. Ваше поведение противоречит протоколу взаимодействия и компрометирует агентскую дисциплину. — Подобное недопустимо, — продолжил второй. — Этого достаточно, чтобы инициировать внутреннее разбирательство, не говоря уже о дополнительных основаниях для снятия допуска. Он посмотрел на них — по одному. Уверенно. Почти хищно спокойно. — Запишите в рапорте: не душил, а надавил. Потому что если бы начал, вы бы это узнали не по видео, а от судмедэкспертов. — Бумаги уже отправлены в Вашингтон. Президент, как вы понимаете, не может идти против международного протокола. — Конечно, — хмыкнул он, почти лениво, но с холодом под кожей. — А мне, значит, пора собирать чемоданы? — И проходить пограничный контроль, как все, — вставил Ник с тонкой ухмылкой. — Ты здесь неофициально, Кеннеди. Без штампов и без согласований. Леон склонил голову вбок, будто прислушался. Один из мужчин чуть придвинул к себе папку и заговорил снова. Спокойно. Почти буднично. — Вам необходимо покинуть страну в ближайшие 48 часов, — чётко произнёс он. — Через официальную пограничную службу. Без дипломатического статуса, без особых условий. Как гражданину Соединённых Штатов Америки. Он сделал паузу, будто позволяя словам улечься. — Возвращению в Великобританию мы не препятствуем. Но только при условии, что вы вновь пройдёте утверждённые процедуры. Как любой гражданин без привилегий. Здесь вам всегда будут рады. Леон кивнул медленно, раздумчиво. В голосе мужчины не было злобы — только структура, система, машина, которая знала, как глотать и выплёвывать. Всё шло по букве. Ник же молчал, всё ещё не сводя с Леона взгляда, в котором кипела завуалированная мстительность. Он ждал, что тот сорвётся, вскипит. Что сорвёт маску спокойствия. Но Леон просто усмехнулся. Беззвучно. Усталой, но ироничной ухмылкой, в которой было много презрения. — Вижу, очень старались, — бросил он. — Рад, что хотя бы кто-то здесь работает с полной отдачей. Леон коротко кивнул в ответ мужчинам. Те, в знак уважения, молча кивнули в ответ. Через пару минут дверь тихо закрылась за ними. В комнате осталась глухая, тяжёлая тишина. Леон не двигался, смотря в одну точку, будто пытался разглядеть то, что не поддаётся логике. И лишь спустя минуту он медленно обернулся к Росси. — Получается… меня отстранили. Я больше не подчиняюсь протоколам? Ник, развалившись в кресле, потянулся, лениво почесал шею и даже усмехнулся. — Получается, что так. Прямо праздник непослушания. Ник сказал это легко, с налётом той самой насмешки, которую Леон ненавидел. Особенно сейчас. Три года. Три года она была с этим ублюдком. Когда Леон подошёл к Нику, едва ли успел заметить что-то не то, было уже поздно. Леон схватил его за воротник и без предупреждения рывком поднял из кресла. Один точно рассчитанный удар — и Ник согнулся пополам, сглотнув воздух с хрипом. Второй — без суеты, в место, где не останется следов, но боль будет держать ещё долго. И третий, чуть ниже рёбер — чтобы напомнить. И лишь когда Ник почти повис на его руках, Леон аккуратно поправил ему пиджак. Медленно, с каким-то пугающим спокойствием. — Думаю, понял, за кого. Он разжал пальцы и отпустил Ника. Тот остался стоять, сгорбившись, держась за живот, смотря на то, как Леон вышел, не оборачиваясь.

***

Леон шёл по коридору быстро, но сдержанно, сжав кулаки в карманах куртки. Каждый его шаг отдавался эхом, будто даже стены знали — он только что пересёк черту. За поворотом показался Крис, направляясь к выходу, собираясь покинуть штаб: его миссия была выполнена, антивирус доставлен, а значит, формально он свободен. Леон почти прошёл мимо, чуть не задев плечом Криса. — Всё нормально? — Редфилд шагнул вперёд, вглядываясь. — Вполне, — ответил Леон быстро. Кеннеди пытался сохранить ровный тон, но ни сухой иронии, ни лёгкой отстранённости, как обычно, — лишь сдержанная ярость. Крис нахмурился. Он знал Леона слишком давно, чтобы принять это за «вполне». Леон держал лицо. Даже когда вокруг падал мир, даже когда гибнут люди. Он шутил сквозь ад, оставался хладнокровным в ситуациях, где другие теряли контроль. Но сейчас… — Ни одной саркастической реплики… — медленно сказал Крис. — У тебя на лице написано, что ты вот-вот кого-то убьёшь. Несколько секунд Леон просто молчал, но затем выдохнул, как будто выдохом пытался сбросить с себя весь накопившийся груз. — Меня отстранили. — Интересно, и за что? Леон усмехнулся, но в усмешке не было ничего от привычной иронии. Только усталость и злость, плотно спрессованные под кожей. — Нарушение субординации и… — Леон качнул головой. — Личные отношения. Красиво завернули, чтобы я не копал под министра. — Значит, я прав, ты и Дайсон? — спросил Редфилд без осуждения. Леон посмотрел на него и кивнул. Крис сделал то же самое в ответ, ни на секунду не изменившись в лице. — Это твоё дело. Леон коротко вздохнул, голос стал чуть тише: — Мне надо вылететь в течение 48 часов в Вашингтон — объясняться, писать отчёты. Сколько меня не будет — я не знаю. Может, пару дней. Может, больше. Он сделал шаг ближе, взгляд стал напряжённым. — Но если взялись за меня, значит, начнут копать и под неё. Хоуп знает больше, чем должна. — Думаешь, попробуют отстранить? — Хуже. Давить психологически. Изолировать. Подсунуть кого-то, чтобы он давил на неё. Наверняка Ника. Крис молча слушал. В его лице — всё та же спокойная решимость. Он не комментировал лишнего. Просто кивнул: — Присмотрю за ней. Временно. Леон выдержал паузу. Он знал Криса давно. Если он что-то обещал — это значило, что дело под надёжным замком. — Держи всё под контролем. Если этот ебанутый итальянец перегнёт… Крис кивнул. — Я знаю, что делать. Не беспокойся. Они пожали руки — крепко, с напряжением, без лишних слов, по-мужски. Крис развернулся и пошёл прочь, его шаги глухо отдавались в пустом коридоре. А Леон остался. На мгновение он закрыл глаза. Впереди его ждали неприятные процедуры — разбор полётов, попытки вытащить свою репутацию. Но всё это — ничто. Главное, чтобы она была в безопасности. Пока он не вернётся.

***

Леон свернул в административный блок, здесь всё выглядело как всегда — только внутри него сегодня было всё иначе. Он знал, к чему всё идёт. Ещё в тот момент, когда его кулак сжал ткань рубашки Ника и вжал его в стенку лифта, он знал. А возможно, и раньше. Когда он нашёл первые улики, зацепки. Они искали повод и нашли. Но он сам им его отдал — на блюде. Без сожаления. С плеч давно сползла тяжесть сегодняшнего дня, но не исчезла — осталась в жжении между лопатками. Он держался спокойно, без внешней суеты. По-военному. Как будто всё это — просто ещё один приказ. Очередной рапорт. Ещё один эпизод, который нужно прожить и не развалиться. Когда Ханниган зачитала сухим голосом, без единого колебания: — Приказ об отзыве. Решение окончательное. Представитель отстранён от операции. Контакт с руководством возможен только в личной аудиенции… Он кивнул. Как будто читал это сам. Ещё до того, как ей передали текст. А дальше: — Прибыть в Вашингтон срочно. Завтра к вечеру. Не позже, Леон… Обычные слова. Стандартные формулировки. Он не дрогнул. Не сжал кулаки. Только моргнул один раз — чуть дольше, чем обычно. И всё же… Он не жалел. Не жалел о произошедшем в лифте. Не жалел о тех словах, что вырвались наружу. Не жалел, что позволил себе не сдержаться. Его жизнь и так состояла из борьбы, операций, приказов и отчуждения. Если он однажды дал слабину — не как солдат, а как человек — значит, был повод. Значит, был кто-то, ради кого это стоило. Повернув за угол, он почти столкнулся с Хоуп. Она стояла у окна, напротив закрытого кабинета. В руках — сложенные бумаги, но она не держала их, а сжимала, как будто пыталась согнуть не бумагу — себя. Окно отражало её силуэт — призрачный, почти растворённый в вечернем свете. Дайсон не заметила его сразу. И это уже было странно. Обычно она слышала шаги, едва они касались пола, улавливала движение в отражении, но не сейчас. Только когда Леон подошёл ближе и тихо позвал её: — Эй… Хоуп… Она повернула голову. Медленно. Взгляд — как будто издалека. И он застыл. Её глаза были красными. Влажными. Слёзы уже высохли на скулах, но в уголках глаз всё ещё стояла влага. Она даже не пыталась вытереть. Упрямо не моргала, будто признала поражение и пыталась пережить его в одиночку, без слов. Леон почувствовал тянущее обрушение в груди. Дайсон тут же выпрямилась. Плечи чуть дрогнули, подбородок дёрнулся вверх — привычный жест Хоуп, когда ей было больно. Она прятала всё под маской контроля, собиралась по кускам за секунду, только бы не показать. Но на этот раз не получилось. Леон медленно сделал шаг ближе. Его взгляд метнулся к кабинету, и мысль, мгновенная, болезненная: этот ублюдок заходил, снова что-то выкинул? Он уже чувствовал, как ладонь сжимается в кулак. — Сейчас тоже скажешь, что голова болит? — тихо спросил он, и голос стал жестче. Потому что если это Ник… если он хоть словом задел её снова… Но Хоуп качнула головой, пытаясь стряхнуть не только вопрос, но и саму себя. — Именно. — Именно? — Леон шагнул ближе. Девушка отвернулась, подняла руку, вытирая щёку тыльной стороной ладони, и будто сама себе сказала: — Просто накопилось… Иногда девушки плачут просто потому, что захотелось, знаешь ли… Кеннеди знал, что это очередная ложь. Хоуп плакала так редко, что взять и разрыдаться просто так оттого, что ей «грустно», было точно не в её стиле. Она, блять, даже когда руку сломала, молчала! — Ну как твой день? — она чуть хрипло заговорила, переводя тему. — По сравнению с тем, что я перед собой вижу — почти праздник, — сказал он. — Президент ждёт меня завтра вечером в своем кабинете. Усмехнувшись, он добавил: — Меня отстранили. Хоуп моргнула. Медленно. Словно не сразу поняла, что он сказал. — Что ты сказал?.. — Официально — нарушение протоколов. Неофициально — «потенциальная угроза объективности». С завтрашнего дня. Утром вылетаю в Вашингтон. Дайсон будто вдохнула слишком резко — воздух обжёг горло. Она смотрела на Леона, и чем больше он говорил, тем сильнее поднималась волна, пульсирующая между рёбер. В груди стучала ярость. Не за себя. За него. За то, как всё было срезано под корень — тихо, холодно, как будто вырезано скальпелем. — Это не причина, — сказала она уже громче. — Это не причина, чёрт возьми, отстранять! Это личное. Леон посмотрел на неё. — Личное стало поводом, — повторил он спокойно, и это спокойствие только разлило её ещё сильнее. — Это не повод. Это чертов бред! — Голос сорвался. — Я не подчиняюсь тебе по уставу. Мы даже… — она осеклась, — не афишировали, не показывали всё слишком явно. А теперь это ебаный повод?! Леон чуть склонил голову, словно видел, как в ней борется логика с болью. Он понимал, он и сам это чувствовал. Но уже принял. — Проще отстранить меня, чем признать, что структура кое-кого прикрывает, — сказал он. — Ты ведь знаешь. Хоуп прижала пальцы к виску, будто пыталась сдержать весь день, который снова рассыпался. — Значит, они всё знали? — спросила она. — Следили? — Ник собирал по кусочкам, — кивнул он. — Камеры, аудио. Всё, чтобы подложить под нужный момент. Дайсон стиснула зубы и шагнула ближе, уставившись ему в глаза: — И что теперь?.. Леон выдохнул. — Мне нужно уладить всё на своей стороне. Подписать бумаги, ответить на пару неудобных вопросов. Пройти через все формальности. Это будет… не быстро. Я не знаю, когда вернусь. И главное — в каком состоянии. Хоуп сделала полшага назад — не убегая, не отстраняясь, а будто ей просто не хватило воздуха. Легкие не слушались. Грудь сжалась, словно что-то изнутри схватило за сердце и не отпускало. Он заметил, как она отводит взгляд. Как снова стискивает пальцами край бумаг. Как подбородок дрогнул едва-едва. — То есть снова уезжаешь… — вдруг прошептала она, и ее голос сорвался, как сломанная струна. Хоуп не закончила. Не смогла. Слова застряли где-то в горле, мешая дышать, но Леону было достаточно. Он услышал ту боль, что она никогда не показывала. Тень от окна пересекала его лицо, и в этом свете он выглядел старше. Уставшим. Измотанным. Не просто от работы. От жизни и снова этого «прощай, но, может, не навсегда». Он выдохнул. Глухо. — Послушай… на этот раз это ненадолго, я вернусь, — голос Леона был низким, глухим, но в нём не дрожало ни грамма лжи. Хоуп смотрела на него, ощущая, что что-то постепенно раскалывалось. Тихо, без треска — как лёд, подтаявший изнутри. — Мы ведь оба понимаем, да? — сказала она чуть хрипло. — Это так и будет продолжаться… И у нас не будет дома с забором, пса на заднем дворе и пригласительных на барбекю от соседей… Леон усмехнулся. — Ты знаешь, что я не могу дать тебе другого… Хоуп чуть усмехнулась, но вместе с этим на глазах появились слёзы. — Пока… — произнёс он медленно. Леон сделал шаг ближе и остановился, когда их разделяло пару сантиметров. Его пальцы соскользнули к скуле, смахнули слезу, оставив за собой почти щемящую теплоту. — Но знаешь, как тебе идея забыть об этом всем на один вечер? Он едва улыбнулся — слабым, уставшим уголком губ, но в этом была жизнь. Настоящая, горькая и полная желания всё ещё бороться. — Хочешь сыграть в… игру? Хоуп моргнула, немного сбитая с толку — не сразу поняв, шутит он или говорит всерьёз. — А что? Представь, что ты — студентка медфака. Пришла на практику в полицейский участок. Испуганная, не знаешь, куда идти, путаешь коридоры… А я — молодой коп, только с академии, ошалелый от формы и с рацией, что пищит каждые пять минут. И вот я тебя встречаю. Спрашиваю: «Эй, вы, случайно, не в судмедэкспертизу?» А ты краснеешь, киваешь. А потом я… приглашаю тебя на обед. Хоуп посмотрела на него, губы задрожали — сначала от слёз, потом от внезапного смешка. Смешок был тихим, надломленным, будто вырвался случайно. Её плечи вздрогнули, она попытаясь сдержать всхлип, но слёзы всё равно потекли по щекам, тёплые, тяжёлые и настоящие. — Ты, — выдохнула она сквозь смех и слёзы, качая головой, — ненормальный, Кеннеди… Снова ролевые игры? — Один вечер. Без Хоуп Дайсон. Без Леона Кеннеди. Только двое, которые встретились случайно и решили, что у них может быть что-то… Хоуп смотрела на него, как будто видела впервые. Не героя. Не агента, а того, кто тоже боится потерять, кто хочет — пусть ненадолго — быть просто человеком. Она закрыла глаза, сдерживая дрожь. Но губы выдохнули: — Леон… Леон спешно тряхнул головой, убирая свою чёлку с лица. — Я найду место. Может, даже переоденусь во что-то из прошлой жизни. Буду вежливым. Спрошу, как тебя зовут. Скажу, что ты красивая. А ты… — он чуть приблизился, мягко, медленно, и его голос стал почти шёпотом, — можешь сказать, что копы тебе не нравятся. Но этот — вроде ничего. Хоуп вскинула на него взгляд, и в этих глазах ещё дрожали остатки слёз, но сквозь них уже пробивалась улыбка. — А если я скажу, что этот коп слишком быстро лезет в сердце, где ему вообще-то не место? Леон усмехнулся и почти невесомо поцеловал её в уголок губ. — Так ты согласна? — Ладно, — тихо сказала она. — Один вечер… Мужчина чуть кивнул с особым вниманием, боясь спугнуть этот хрупкий момент. И тут он кивнул. — Извините, мисс, — начал он уже иначе, с лёгкой улыбкой, — я тут работаю недавно… Склонившись чуть ближе, он понизил голос почти до шёпота: — Вижу вы потерялись, давайте я провожу вас, а вы взамен пообедаете со слегка потерянным копом, которому повезло встретить такую девушку? Хоуп всхлипнула — от смеха и слёз сразу — и закрыла рот рукой, и на это Леон улыбнулся одним уголком губ. — Я пришлю тебе адрес, — сказал он. — Сделаем вид, что ты дала свой номер… Задержавшись на мгновение, он в последний раз взглянул на неё — как смотрят на человека, которого не хочется отпускать. Хоуп осталась одна, с дрожью в пальцах и пульсом в горле. Внутри неё бушевала любовь, разрывающая и собирающая, делающая её счастливой и одновременно ломающая. Но за его шагами в пустом коридоре, всё равно оставался призрак. Как бы сильно Хоуп ни хотела верить, что она единственная для этого мужчины, сомнение глубоко сидело внутри, цепляясь за мысли. Но сегодня… Сегодня он снова выбрал её.