Часть 32. I can feel you out there

Кабинет был в идеальном порядке. Слишком идеальном. И Хоуп это раздражало. Потому что она знала — за этим внешним спокойствием всегда прятался её хаос. И вот теперь… Все папки лежали стопкой, журналы выровнены по краю стола, коробка с антисептиками стояла под прямым углом. Даже чашка кофе — тёплая, но давно нетронутая — стояла точно по центру подставки. Каждое движение самой Хоуп казалось фальшивой попыткой контроля. Она переложила ручку. Проверила крышку ноутбука — закрыла. Открыла. И всё это было не более чем оттяжкой перед неизбежным. Перед тем, чего она не хотела признавать: ждать нечего. Пальцы почти машинально потянулись к телефону. Экран вспыхнул. Новых сообщений не было. Только одно — от Леона несколько часов назад.

«Рейс задержали. Туман. Целую».

Она перечитала его трижды, будто это короткое слово в конце могло затушить ком под рёбрами. Не помогло. Потому что сейчас он был далеко в воздухе. Возможно, в другой стране. Слишком далеко, чтобы к нему можно было прикоснуться. Хоуп провела ладонью по столу, и её пальцы замерли, наткнувшись на кобуру. Пистолет лежал на своём месте, как всегда. Холод чувствовался даже через кожу. На металлической накладке поблёскивали инициалы — H.D. Её. Она вспомнила, как он протянул коробку — без упаковки, без банта, просто в руки. Первое Рождество. Первый и единственный по-настоящему личный подарок. — На случай, если тебя не будет рядом… — прошептала она в пустоту, почти неслышно. Дайсон подняла оружие, провела пальцем по гравировке. Буквы потемнели от времени, но всё так же ярко отсвечивали на свету. Проверила патронник, вложила обратно, защёлкнула ремень. Привычный вес лёг на бедро — не просто металл, не просто защита. Связь. Даже когда он был на другом континенте, даже когда она понятия не имела ничего о его жизни, думая, что всё уже между ними кончено. Девушка не расставалась с этим пистолетом ни на сдаче нормативов, ни когда её закидывали далеко от Лондона. Даже когда Хоуп ненавидела себя за то, что скучает по нему, — всё равно держала подарок при себе. Это была её броня, связь и тихое «я помню», о котором знала только она. Хоуп вдохнула глубже и проверила время: ей нужно было идти… В коридоре было прохладно. Воздух пах влажной вентиляцией, кофе и свежей выпечкой — где-то, должно быть, неподалёку открыли столовую. Сквозь мутные от тумана окна внутрь лился рассеянный свет. Штаб ещё не проснулся полностью. Эти утренние минуты всегда напоминали Хоуп театр до поднятия занавеса. Как будто за каждой дверью кто-то уже прогоняет свои реплики. Хоуп шла быстро. В движениях — особенное напряжение, не от страха, а от усталости, въевшейся в кости. На ходу она сняла резинку с запястья и, вздохнув, начала собирать волосы в небрежный хвост. Пальцы двигались быстро, почти на автомате. Несколько прядей тут же выбились, упав на лицо, но она даже не пыталась их уложить. — Доктор Дайсон? Голос был знакомый. Она обернулась. Тоби. Младший аналитик. Молодой, ещё с розоватыми щеками. В руках — планшет, взгляд взволнованный, но собранный. — Антивирус доставлен в Букингем. Два контейнера. Один — в резиденции, второй — в парламенте. Если волна повторится, они будут защищены. Тоби замер, ожидая кивка. И Хоуп кивнула. — Отлично. Передай благодарность группе сопровождения. И проследи, чтобы температура хранения не нарушалась. Даже на минуту. — Разумеется, — парень кивнул, выпрямился и ушёл с каким-то почти детским чувством выполненного долга. Хоуп осталась на месте. Несколько секунд она смотрела вперёд, будто в пустоту, и только после глубокого вздоха повернула направо — к офису командования.

***

Офис встретил Хоуп густой тишиной и холодным светом ламп. Она вошла спокойно, бесшумно прикрыв за собой дверь, как будто не хотела потревожить хрупкое равновесие, которое здесь воцарилось. За столом сидели трое. Двое — в тёмных костюмах, мужчины с прямыми спинами и пустыми лицами, те, чьи подписи меняют чужие жизни. Представители Министерства обороны, а теперь и новые кураторы в BSAA. Третий — Ник Росси, устроившийся в кресле чуть в стороне, небрежно откинувшийся, с видом человека, который давно ждал этот момент. Он не улыбался. Но наслаждение сквозило в каждом его движении. — Мисс Дайсон, — сухо произнёс один из «костюмов», не предлагая руки. — Присаживайтесь. У нас серьёзный разговор. Хоуп не выдала ни удивления, ни напряжения. Только молча кивнула и заняла место. Руки положила на стол ровно, как когда-то советовал Леон: открытая поза — признак силы и контроля. Даже если внутри тебя всё разваливается, нельзя выдавать это состояние. — О чём речь? — её голос был ровным. Без эмоций. — Это уже вторая проверка в отношении вас за два месяца, — начал другой, пролистывая планшет. — Первый инцидент: самостоятельное решение в момент заражения премьер-министра. Второй — предполагаемое нарушение устава по части служебной этики и… — он поднял глаза, — вовлечённость в неофициальные отношения с агентом Кеннеди. В офисе стало ощутимо тише. Воздух сгустился, как перед бурей. Ник не шелохнулся, но угол его губ дёрнулся. Почти незаметно. Почти. — Позвольте уточнить, — продолжил мужчина, — как давно вы знакомы с агентом Кеннеди? Хоуп встретила их взгляды. Спокойно. Без защиты. — Мы работали вместе четыре года назад. И… — она сделала паузу, — сейчас состоим в отношениях. Слова Хоуп вышли почти шёпотом и всё же прозвучали как выстрел. Ник смотрел на неё. Без движения, но внутри всё сдвинулось. Будто кто-то медленно и с намерением повернул нож, вогнанный когда-то глубоко. Он не просто услышал, он слышал, как она это говорит. Как выбирает не его. Прямо здесь. В комнате, где он должен был быть авторитетом. А стал — декорацией. Его пальцы, до этого безмятежно лежавшие на столешнице, медленно сжались в кулак. Он чувствовал, как гнев просыпается не сразу, не ярким пламенем — а медленно, как жара в печи, которую кто-то начал поддувать. Каждое её слово становилось новым порывом воздуха. Он отдал бы ей всё. Принял, простил. Но она… выбрала не его. И боль от этого становилась не просто горечью. Она становилась решением. Зреющим. Медленно, но неотвратимо. — Почему вы не сообщили об этом официально? — отрывисто спросил один из мужчин, не убирая взгляд от планшета. Хоуп подняла взгляд. Прямо, в упор. — Мистер Росси был в курсе. Он лично одобрил совместный выезд за пределы Англии. Без возражений. Ни словом, ни в отчётах. Она выдержала паузу, холодную, как лезвие. — Так что, если вы ищете нарушение — начните с его молчания. Интересно, почему тогда всё казалось приемлемым? Почему не было проверок, протоколов, дисциплинарных комиссий? Хоуп повернулась к Нику. Точно. Выверенно. И в её взгляде была вежливость, натянутая, как струна. — Что изменилось, мистер Росси? Ник не ответил. Но в его глазах вспыхнула ярость. Не буря. Нет. Хуже. Тихая, сдержанная ненависть. Взгляд, с которым смотришь не на любимую женщину, а на ту, кто тебя предал. Которую хочешь сломать — не грубо, не сразу, а медленно. Чтобы она сама это почувствовала. Чтобы сама попросила прекратить. Один из мужчин закрыл планшет, как будто подвёл невидимую черту. — Вы сотрудник BSAA. За вас поручились. Ваша профессиональная репутация остаётся аргументом. Но… Он перевёл взгляд на Ника и снова к Хоуп. — Мы приняли решение. Вы не отстраняетесь. Но переводитесь. Хоуп чуть приподняла бровь. — Куда? — В аналитический сектор. Лабораторное крыло. Без допуска к текущему расследованию, — отозвался третий, ранее молчавший. — Простите, — её голос остался холодным, но в нём дрогнула нота, — вы переводите меня в закрытый кабинет, который пустует второй год? — Мы идём на компромисс, — сказал один из них, словно объясняя ребёнку, почему нельзя на улицу. — По уставу вы и агент Кеннеди нарушили протокол. Но… ваш руководитель — мистер Росси — выразил уверенность, что это, — он сделал паузу, — временное личное увлечение. На последнем слове Дайсон усмехнулась. Тихо. Презрительно. А Ник… Ник не сказал ни слова. Только угол его рта едва заметно дрогнул. Усмешка. Почти победа. Мужчина в костюме откинулся на спинку стула, изучающе глядя на Хоуп, словно пытался нащупать в её стойкости уязвимость. Не нашёл. Тогда вытащил из папки чёрный конверт и положил на край стола. Рядом — её пропуск. — Старый аннулируется. Новый — временный, до утверждения перевода. Хоуп медленно положила ладонь на карточку. Её лицо было непроницаемым. Но Ник смотрел на неё, как на человека, балансирующего над пропастью. Ждал, рухнет ли. Дайсон не рухнула. Лишь кивнула. Один раз. Резко. — Желаем вам успехов в новой должности, — сказал один из мужчин. Его тон был вежливым. Оскорбительно вежливым. Они встали и вышли. Не обернувшись. Только щелчок двери — и всё. В комнате остались только она и Ник. И тишина — электрическими зарядами проходящая в тело. В ней звенело что-то неразрешённое, тяжёлое, почти опасное. Хоуп не пошевелилась. Всё ещё смотрела на карточку. На свою фамилию. На этот холодный пластик, который вдруг стал приговором. Ник всё ещё сидел. Не двигался. Только смотрел. Долго. Молча. И что-то в его взгляде говорило: это ещё не конец. — Ты добился, чего хотел? — голос Хоуп прозвучал тихо, без колебаний. — Поздравляю, Ник. Темноволосый итальянец откинулся на спинку кресла, скрестив накачанные руки на груди. Он почти лениво разглядывал её, будто пытался насладиться последними секундами власти, прежде чем она рассыплется в прах. — Не я писал эти правила, Tesoro, — ответил он с притворной лёгкостью. — Зато очень удобно ими прикрываешься, — бросила она резко, — особенно теперь, когда они начали работать на тебя. Ник прищурился. Его голос стал тише. Опаснее. — Думаешь, тебя оставили здесь просто так? Хочешь знать правду? Скажи спасибо, что я не подписал твое полное отстранение. — Да ты что… — Хоуп шагнула ближе, не прячась. Её лицо оставалось спокойным, но взгляд — холодным, как лезвие ножа. — Может, мне стоит встать на колени и расцеловать тебя за такую щедрость? Ник вскочил. Резко, словно её близость обожгла. Он подался вперёд, и что-то в его движении было опасным — слишком резким, слишком натянутым. Его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Один шаг — и он бы сорвался. Один вдох — и он бы ударил. Он почти поднял руку. Почти, но остановился. Застыл. Словно что-то внутри него рвануло цепь, удерживая на грани. Только дыхание стало рваным, словно воздух в лёгкие поступал с трудом. Хоуп не отступила. — Я подам рапорт, — сказала она выровненным голосом. — О давлении. О предвзятости. О твоих манипуляциях. Росси рассмеялся, тихо и злобно, потому что услышал, как у неё сорвался выдох. Паника, подкрадывающаяся к горлу. Мужчина знал, как это бывает. Он знал, как она борется с собой. — Только пискни, Хоуп, — процедил он сквозь зубы. — И я сделаю твою жизнь здесь адом. Даже не заметишь, как потеряешь всё. Ник шагнул к ней вплотную, вторгшись в её пространство. Тепло его тела обожгло, но она не отступила. Только дыхание стало медленнее. Контролируемым. — Это месть? — голос Хоуп стал ледяным. — За то, что я выбрала не тебя? Это была последняя капля. Ник рванулся, как будто что-то в нём сорвалось. Он остановился в шаге. Его рука дёрнулась, как будто собиралась ударить — или схватить. Но зависла в воздухе. Напряжённая. Застывшая. Губы скривились. — Sì, attenti con quello, Хоуп, — выдавил он. — Ты играешь в то, чего не понимаешь. Она глубоко вдохнула, загоняя панику обратно, вглубь груди, туда, где ей самое место. Голос её был ровным, когда она выдохнула: — Иди к черту, Ник, чего я точно не боюсь, так это тебя. Он усмехнулся. Без радости. — А стоило бы. Потому что я могу сделать тебе больно не только в этом штабе. Я знаю, где ты уязвима. И кто твоя слабость. Хоуп резко развернулась и шагнула к двери, словно уходила от дикого зверя. Её рука легла на холодную металлическую ручку. Жгучее прикосновение к коже не заставило её дрогнуть. За её спиной повисла гробовая тишина, в которой даже мысли звучали как крик. Он не ударил её сегодня, но она знала: он хотел и, возможно, в следующий раз не сдержит себя. Теперь ей нужно было быть постоянно настороже. Когда дверь закрылась, тишина внутри кабинета стала почти вязкой. Ник не двигался, только смотрел в одну точку, туда, где исчезла она — женщина, в которую он вложил себя, своё будущее, свой дом. Та, которую он пытался переделать под свои мечты, а теперь она смотрела на него как на врага. — Не боишься, значит, — прошипел Ник, едва шевеля губами. — Посмотрим… Он пнул стул. Тот с грохотом рухнул на пол, закрутившись на ножках. — Fottuta stronza! — закричал он голосом, который вырвался откуда-то из самого дна. Ник шагал по комнате, как животное в клетке. Он был слишком велик для этого пространства, его ярость не умещалась в этих границах. Всё внутри горело — не только от обиды. От унижения. Он подошёл к столу, схватил планшет и с силой швырнул его в стену. Экран разлетелся на осколки. Как и всё остальное в его жизни. А затем он застыл. Дышал. Тяжело, хрипло. Словно только что вырвался из огня, оставив там что-то важное.

***

Двери лифта закрылись за спиной Хоуп с глухим металлическим щелчком, как затвор на клетке. Она стояла прямо, вытянувшись в струнку, словно голос Ника не звенел у неё в ушах, не отдавался эхом в рёбрах. Всё под контролем. Пальцы машинально нажали кнопку «G». Панель мигнула. Лифт начал медленно спускаться, едва заметно вибрируя. Раз… два… три… На четвёртом её сердце замерло. Сначала — лёгкое покалывание между лопаток, как будто её коснулись холодной иглой. Потом — резкая вспышка. Давление внутри. Грудную клетку будто стянули стальными кольцами. Дыхание сбилось. Кислорода не хватало. Хоуп резко вдохнула через нос, но воздух обжёг её лёгкие. Лёгкие не раскрывались. Воздух стал вязким, тяжёлым, как вода. Пальцы впились в поручень. Железо под ладонями казалось спасением. Ногти Хоуп вонзились в металл, дыхание стало рваным. Давление в висках нарастало. Всё тело натянулось, как струна. Гудение в ушах. Темнота по краям зрения. Лифт опускался. А сердце проваливалось в пустоту. «Спокойно. Просто… дыши…» Но дышать не получалось. Всё было тесно. Всё давило. Пот Хоуп стекал по виску. В ушах стучало, и мир дрожал, будто она стояла на краю обрыва. И этот обрыв был внутри неё. Когда лифт открылся, девушка тут же выскользнула наружу, не глядя ни на кого. Резкий поворот в левый коридор. Там — глухой угол и стена. Никого. Дойдя до него почти наощупь, Хоуп опустилась на пол, спиной к стене, согнувшись, прижав колени к груди. «Дыши. Ну же. Хоуп. Просто…» Каждый вдох превращался в рваный, хриплый всхлип, в этот момент в горле всё горело, а перед глазами темнело. Тело вздрагивало. — Нет, не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас… И тогда она услышала голос в голове. Хриплый, чуть уставший. Тот, что всегда умел дотянуться до неё…

Считай со мной. Раз… два… три… четыре…

Когда-то, в Редстоуне, в самый первый раз, он уже делал это. Держал её за руку и был рядом, помогая дышать.

Пять… шесть… Ты справишься.

Ты дышишь. Я с тобой.

Хоуп послушалась. Прямо как тогда. «Раз… два… вдох…» — Три… четыре… выдох… — сказала Хоуп чуть слышно самой себе. Дыхание было рваным, но девушка подстроилась под его ритм и голос, которого здесь не было, но который спасал её снова…

Пять… шесть… Умница. Семь… восемь…

Глаза всё ещё затуманены. Висок бил пульсом, но, кажется, в груди стало чуть свободнее. Дыхание Хоуп выравнивалось. Её губы шептали вслух: — Девять… десять… Хоуп сидела на полу ещё пару минут, пока внутри не стихли волны. И лишь после она вытерла пот со лба и медленно поднялась, шатаясь. Опустив голову, Хоуп посмотрела на свои руки, крепко сжатые в кулаки, потом — на холодный свет ламп в потолке. И очень тихо, почти беззвучно, произнесла: — Я не выдержу это ещё раз…

***

Вашингтон. Три часа спустя. Ковёр мягко глушил шаги. Стены цвета слоновой кости отражали ровный свет потолочных ламп, а зеркальные панели едва заметно множили пространство, придавая коридору ощущение пустоты — спокойной, отстранённой. Леон застегнул пиджак на ходу. Не спеша — медленным, точным движением, будто заканчивал надевать броню. Он проходил мимо дверей, не сбавляя шага, почти не глядя по сторонам. Пальцы на секунду коснулись плеча — в нём всё ещё тянуло, глухо напоминая болью, которая стала привычной. Усталость не проявлялась явно — ни сутулостью, ни дрожью в руках. Она сидела глубже. В том, как он игнорировал взгляды. В том, как ровно и бесшумно дышал. — Агент Кеннеди? Голос прозвучал неожиданно мягко — чуть выше, чем нужно. Девичий, с растерянной доброжелательностью. Он повернул голову. Перед ним стояла девушка — молодая, аккуратная. Волосы рыжеватого оттенка собраны в строгий, чуть небрежный пучок. Белая рубашка идеально облегала фигуру, подчёркивая всё, что должно было привлечь внимание. В руках у неё была тонкая чёрная папка. — Вас уже ждут, — сказала она, делая шаг вперёд. В её улыбке было что-то старательное, почти школьное. — Я… вас провожу. Леон коротко кивнул: — Спасибо. Они пошли рядом. Девушка чуть отставала и время от времени бросала на него взгляды — быстрые, с интересом, но не слишком навязчивые. Просто достаточно, чтобы заметить, как у него напряжена челюсть. Как легко он ступает, но как будто сдерживает каждый шаг. — Я… слышала, что вас сняли с дела, — тихо произнесла она, будто не была уверена, стоит ли об этом говорить. — Всё… в порядке? Леон остановился, развернулся к ней боком. Лицо было ровным, взгляд — вежливым, но прохладным. Уголки губ дрогнули, но до улыбки не дошли. — Временный отпуск. Скажем так. Она чуть смутилась. Щёки порозовели, губы на секунду приоткрылись в неловкой попытке сказать что-то ещё. — Просто… — голос её стал чуть ниже, — если что, я рядом. В смысле, если нужна помощь. С чем-то… документами. Или кофе. Или… чем угодно. Я здесь. Она смотрела на него снизу вверх, с тем особым выражением, когда человек говорит не только словами. Леон не отвёл взгляда. И не позволил ему стать личным, и через пару секунд ответил: — Окей. Благодарю. Только это. Спокойно, сухо, без намёка. Шагнув дальше, не дожидаясь её реакции, агент на ходу бросил: — Спасибо за сопровождение. Открыв дверь в личную приёмную, Леон вошёл, оставив девушку хлопать своими ресничками в коридоре.

***

Зал был небольшим, почти тесным для официальных помещений. Ни флага, ни герба. Ни охраны у двери. Только матовое стекло, приглушённый свет и тишина, в которой решалась не только репутация, но, возможно, и вся служба. Когда Леон вошёл, президент уже ждал. Сидел у стола с тонкой папкой в руках — синий кожаный переплёт, почти формальный. На обложке: 

Kennedy L. S. / Dyson H.

Внутри — рапорты, пара фотографий, подписи, даты. Ничего лишнего, но всё важное.  — Присаживайся, Леон, — голос президента был негромким, будничным, без давления или протокольной строгости.  Леон сел и кивнул. Он знал, зачем здесь. — Я видел тебя в разных ситуациях, — начал президент, разглядывая первый лист. — После Раккун-сити. После Испании. Восточная Европа. Африка. Каждый раз — ты был хладнокровнее, чем весь оперативный штаб вместе. И когда мне положили это на стол… Он положил ладонь на папку, тихо постучал пальцами по обложке: — Я едва поверил. Президент открыл досье. — «Нарушение дисциплины». «Эмоциональная нестабильность». «Личная вовлечённость». Если бы не чёртовы подписи под рапортами, я бы сказал — ошибка. Леон не ответил сразу, только подбородок чуть напрягся, а взгляд опустился вниз, будто на мгновение ему стало тяжело смотреть в глаза человеку, который до сих пор ему верил. — Вы не ошиблись, сэр, — тихо произнёс он. — Всё так и есть. Президент медленно закрыл папку и отложил её в сторону. Простым, молчаливым жестом, и молчание повисло в воздухе. — Ты человек, Леон. Я это понимаю. Не идеален. Никто из нас не идеален. Но ты знал, во что ввязываешься. Знал, чем это может обернуться. И всё равно… — Пошёл на это, — подтвердил Леон. Голос был ровным. Ни оправданий, ни извинений. Президент наклонился вперёд, переплетя пальцы. — Совет требует отчёта. Комитет хочет отстранения. Завтра официальное слушание. И в худшем случае ты лишишься допуска. Это отразится в личном деле. На все будущие назначения. На всём. Он говорил без обвинения. Без угроз. Но каждое слово тяжестью ложилось на грудь. — Ты нарушил правила, Леон. И ты это знаешь. Кеннеди не отводил взгляда. — Да, сэр. Знаю. Молчание снова. Только приглушённый гул вентиляции и ритмичное биение сердца в висках. Президент провёл рукой по подбородку, будто собираясь с мыслями. Потом поднял глаза: — Есть одно «но», — мужчина приподнял седые брови. — Герцог настоял, чтобы именно ты довёл дело до конца. Сказал, что доверяет тебе. Безоговорочно. Леон чуть приподнял голову. — Это значит?.. — Мы ищем решение. Неофициальное. Через дипломатические каналы, параллельно с тем, что делает Совет. Официально — ты всё ещё отстранён. Но это может измениться. Он встал и, подойдя к Леону, положил руку ему на плечо. — Завтра будет тяжело. Но, чёрт возьми, я всё ещё верю, что мы сможем разрулить это по-человечески. Без показательной порки. Леон поднялся и пожал ему руку. Молча. Сдержанно, но в этом пожатии было что-то большее. Уважение. Усталость. И благодарность за понимание и еще оставшееся доверие. Он уже развернулся к двери, когда голос президента остановил его: — Я знал её отца. Он был прямой, принципиальный… Иногда до глупости. Но Хоуп… — Он сделал паузу. — Она была для него всем. Единственным настоящим. Леон застыл на полпути. Обернулся через плечо — не полностью, а едва заметно. — Если бы он знал, что ты рядом с ней… — Он бы застрелил меня? — слабо усмехнулся Леон. Президент усмехнулся в ответ — тихо, устало, как человек, которому слишком многое пришлось пережить, чтобы всерьёз грозить оружием. — Нет. Он бы сказал одно: «Убедись, что она в надёжных руках». Леон кивнул. Не формально, не автоматом. Показывая, что эти слова для него многое значат. Будто впустил эти слова внутрь, туда, где и без того всё было тревожно и зыбко. Президент выпрямился. — Я не влезаю. Что между вами — ваше. Но если ты уже нарушил всё, что можно… То не сделай хуже. Он снова замолчал. Потом, уже тише: — В нашем деле второго шанса может не быть. Леон выдохнул через нос и тихо, глухо ответил: — Да, сэр. — Иди. Отдохни. Пока можешь. Леон кивнул и шагнул за порог. Дверь закрылась с глухим, почти символичным щелчком, и только внутри не затихало. Словно кто-то наконец дал ему разрешение на то, чего он так долго избегал: быть человеком.

***

Вечер медленно и тяжело ложился на город, как сажа. Редкие машины лениво проплывали за окном, оставляя блики на стекле. Фонари таяли в лужах. Леон вошёл в квартиру, захлопнув дверь плечом. Не торопливо, не сердито — просто потому, что не было сил. Он был не просто уставшим, а измотанным изнутри до последней жилы. Казалось, всё, что можно было отдать, он уже отдал, и осталась только оболочка, держащаяся на ногах по инерции. Внутри квартиры пахло пустотой. Воздух был сухим, будто забыл, как пахнет жизнь. Кеннеди молча сбросил куртку на спинку стула, пиджак рядом, и тут же расстёгнул верхнюю пуговицу рубашки. Он прошёл в ванную. Холодная вода в ладони, в лицо. Капли стекали по щекам, шее, в воротник, но облегчения не приносили. Усталость не уходила. Она годами сидела глубоко внутри, как свинец, спаянный с кожей. Леон провёл рукой по мокрым волосам, выдохнул и вернулся в гостиную, опустившись на край дивана и взяв в руки телефон.

London. 02:13 AM.

Палец завис над экраном. Он колебался. Может, она спит. Может, ей сейчас нужно отдохнуть от всего. Но Леон не мог не позвонить. Он нуждался в ней отчаянно, остро, почти болезненно. Не в разговоре. В голосе, в её дыхании. В знании, что она существует где-то в мире. Он нажал «вызов». Один гудок. Второй. Третий. Щелчок. — Леон? — прохрипела Хоуп слегка сонно. Он выдохнул, сжав челюсти. — Прости. Разбудил? — Нет. Я не спала, — пауза. — Как ты? Леон взглянул на стену, где пятна света от фар скользили по обоям, как призраки. — Был у президента. — И? Её голос — натянут, как струна. Осторожный. Ждущий удара. Он это ощущал, знал. — Завтра всё оформят официально. Отстранение, — он провёл ладонью по лицу, по щетине, — но… есть шанс вернуться. Неофициально. Пока без подробностей. Он услышал, как Хоуп задержала дыхание. — Через задницу бюрократии, — добавил он с глухой усмешкой, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Дайсон немного промолчала, будто обдумывая его слова. — Значит, ты пока там? — Пока — да. Он откинулся назад. Потянулся к подлокотнику, словно ища опору. — Ладно, как дела у тебя? Её выдох был долгим. Глухим, как если бы сдавленному внутри кому только сейчас позволили вырваться наружу. — Не отстранили. Но перевели. Агент напрягся мгновенно. Мышцы словно сжались в стальной жгут. Пальцы врезались в ткань брюк, побелев от напряжения. — Куда? — Голос сорвался в глухой хрип, тяжёлый и низкий, как раскат грозы. — В аналитический сектор. Пауза. Слишком долгая. Отчеты, таблицы… Без допуска к операциям. И…Под контролем Ника. Грудную клетку Леона сжало, как будто туда вбили лом. Всё замерло, всё стало острым. Леон медленно, но напряженно встал, скрипя суставами. Подошел к окну. Тёмное стекло отразило его искаженный, раздвоенный силуэт — как он сам: человек и нечто, готовое сорваться. — Какого хрена?.. — выдох сорвался с губ хрипом. — Он собирается держать тебя на поводке? Он знал, что Ник воспользуется первым же шансом. Кеннеди знал, насколько тот мелочный, тонкий манипулятор — как давит психологически, обволакивает, держит под мнимым контролем, но он не думал, что это дерьмо так быстро доберётся до неё. — Официально — просто перевод, — ответила Хоуп, но голос стал слишком ровным. Слишком сдержанным. — А неофициально… ты сам всё понимаешь. Да, он понимал. И именно это разрывало изнутри. — Чёрт, — процедил он сквозь зубы. — Если он… если он хоть попытается… Но агент осёкся. — Леон, не думай об этом… Чтобы успокоиться, Леон развернулся, шагнул к кухне и схватил бутылку бурбона. Сорвал крышку, словно скинул последний тормоз. Плечи вздымались от дыхания, пальцы дрожали от желания ударить. Кого-то конкретного. Вернуться. Забрать её оттуда. И только этот голос — тёплый, сдержанный, дрожащий — держал его. Тянул назад. Удерживал от чего-то, что почти случилось. — Хоуп, — голос был хриплым, словно прошёл через огонь. — Ммм? — едва слышно. Голос её был мягким, как прикосновение пальцев к виску. Как лоскут тепла в холодной постели. Он налил ещё алкоголя. Стекло дрогнуло в руке от желания, которое бурлило под кожей — густое, тягучее, обжигающее. — Ты даже не представляешь… как сильно я хочу быть рядом. — Представляю, — прошептала она. Там, на том конце линии. И в этом шёпоте было больше, чем слова. Он слышал, как у неё сбивается дыхание, как понижает голос, будто они в одной комнате. — Поверь… Я тоже. Он навалился на кухонную стойку обеими руками. Глаза Леона были плотно закрыты, будто в темноте он может представить её рядом. — Нет, — его голос стал ниже. Тяжелее. Он выталкивал слова, не способный больше держать их в себе. — Ты не понимаешь. Кеннеди тут же прижал лоб к холодному фасаду шкафа, будто тот мог его остудить, удержать, но внутри пульсировало. Жгло. — Я бы сейчас… сорвал с тебя всё. До последней чёртовой нитки. Сказав это, мужчина выдохнул — долго, с надрывом, как будто что-то внутри порвалось. — Я бы прижал тебя к стене… сзади, спереди — неважно. Я бы касался тебя, пока ты не начала бы стонать мне в губы, Дайсон. На том конце в ответ прозвучала лишь тишина, наполненная сбитым дыханием, горячим, тихим… Он больше не мог остановить воображение. Кеннеди вдруг вспомнил её — под собой, над собой, рядом. Как она выгибается, стонет под ним, прижимается к его груди… — Что ж… — её голос был охрипшим, трепещущим, почти неслышным. — Я бы не сопротивлялась. Даже не думала об этом… Леон усмехнулся. Мрачно. — Даже думать об этом… — он стиснул зубы, — больно. Телефон завибрировал в его руке. Он опустил взгляд.

1%.

— Чёрт, — Леон скривился. — Садится батарея… Леон услышал, как она, скорее всего, сидит на кровати, сжимая телефон в пальцах, проводя языком по губам. И тогда — её голос. Чуть выше, с той самой хрипотцой, от которой внутри разряжается всё: — Значит… секс по телефону… отменяется? — хрипло, с полусмешком, с тем нервным весельем, которое приходит после кульминации. Леон выдохнул, запрокинул голову и рассмеялся. Тихо, глухо, почти как стон. Именно то, что нужно было, чтобы не сорваться. — На первый раз хватит, — прохрипел он. Её смех был дрожащим — с искренней нежностью. Так смеются, когда знают: другой человек чувствует точно то же самое. — Ладно, сексуальный телефонный маньяк… Береги себя, — прошептала она. Уже тише, уткнувшись в подушку. — И ты… Будь там осторожна. Прошу. — Всегда. Леон не сказал «прощай». Не сказал «люблю». Это было понятно без слов, вместо этого он отключил вызов и поставил телефон на зарядку. Ещё какое-то время Кеннеди смотрел на чёрный экран, будто надеясь, что он снова оживёт её голосом. Не дождался. Схватив стакан, Леон залпом выпил. Потом ещё. Огонь пронёсся по венам, но внутри осталось холодно. — Да к чёрту… — глухо сказал он. Леон рухнул на диван как был: с помятой рубашкой, с горящими глазами и телом, которое не знало, как успокоиться. Комната качнулась. И только голос Хоуп… её сбитое дыхание… её «я бы не сопротивлялась» — держали его от того, чтобы пойти за второй бутылкой бурбона.