Часть 34. Happy Birthday, Hope

Утро в штабе BSAA начиналось, как обычно: со звонкого гула голосов, переговоров, которые с разных сторон перекрывали друг друга, глухого стука каблуков по плитке, щелчков клавиш и коротких фраз в рации. Кто-то выносил коробки из архива, кто-то катил поднос с пробирками, кто-то спешил в сторону аналитического сектора, сыпля терминами. Всё происходило точно, быстро и предсказуемо. Хоуп шла через этот шум, не теряя концентрации. Она двигалась плавно, сосредоточенно, не нарушая привычного ритма. В руке она держала папку, которую перекладывала из одной руки в другую, не задумываясь. Её внешний вид не изменился. Почти. Сегодня она выбрала не стандартную белую рубашку, в которой можно было раствориться среди аналитиков, а тёмно-синюю кофточку с V-образным вырезом. Не глубоким, но заметным. Волосы она не собрала в практичный хвост, как обычно. Вместо этого мягкие тёплые локоны свободно спадали на плечи, чуть касаясь ключиц. Просто, но достаточно, чтобы почувствовать: сегодня Хоуп позволила себе быть немного другой. «Раз в году можно», — подумала Дайсон утром, стоя у зеркала. В отражении — не только судмедэксперт, не только сотрудник BSAA. Женщина. С глазами, которые всё ещё умеют смеяться, и губами, не тронутыми косметикой. На повороте коридора Хоуп едва не врезалась в одного из бойцов. Молодой парень с короткой стрижкой и немного заспанным лицом резко притормозил, едва не потеряв папку, которую нёс перед собой. — Ох! Прости, Хоуп! — выдохнул он, держа папку на вытянутых руках, как бомбу. — Это отчёт для Флинна. Я… эээ… не поставил печать. Теперь обратно в архив бежать… Хоуп прищурилась и посмотрела на папку, потом на него. — В архив? Ну, считай, встретил его лично, — усмехнулась она и протянула руку. — Давай сюда. Спасу тебя от обратного квеста. Парень с надеждой вложил папку ей в руки. — Правда? А так можно? — Мне теперь всё можно. Я власть в архиве, — театрально подняла бровь Хоуп, уже ставя нужный штамп. — Подписи, печати, рулю полками и степлерами. — Ты лучшая, серьёзно! Я бы за тебя… ну, не знаю… на склад с заражёнными спустился, наверное. — Ну, не надо сразу таких жертв, — хмыкнула она, возвращая папку. — Лучше кофе принеси как-нибудь. Справишься — тогда подумаю, отправлять тебя в заражённый склад или помиловать. Он рассмеялся, уже явно приободрившись, и кивнул: — По рукам! Капучино? — С корицей. И чтоб горячий, как моя ненависть к неотсортированным отчётам, — подмигнула она и развернулась, продолжая путь по коридору. Шум штаба снова поглотил её, но теперь в нём было чуть больше лёгкости. Сегодня Хоуп позволила себе быть более… настоящей, живой. Телефон завибрировал в кармане, отвлекая от мыслей. Хоуп на ходу скользнула пальцем по экрану — и взгляд её сразу потеплел.

«С днём рождения, Хоуп!

Береги себя там, и вообще — жду, когда ты вернешься в Америку. Обязательно оторвёмся!

Целую,

Ребекка».

Имя высветилось как солнечное пятно на сером фоне. Ребекка Чамберс. После Редстоуна они стали ближе, чем просто коллеги. Связанные не только опытом, но и тем, что пережили. Разные и всё же удивительно похожие. В их переписках всегда было что-то домашнее. Уютное и комфортное… Хоуп усмехнулась про себя, пальцем прижав край экрана. «Спасибо, Ребекка», — мысленно ответила она, прежде чем убрать телефон обратно. Сегодня был её день. И она позволяла себе почувствовать его — хоть немного. Хоть кожей. И не потому, что ждала поздравлений. А потому что напоминала себе: жизнь идёт. Несмотря ни на что. Не успела Хоуп пройти и пары шагов, как телефон вновь завибрировал. На этот раз — не сообщение. Звонок. Она машинально прижала папку к груди, чуть прикрываясь от общего гула, и скользнула пальцем по экрану: — Алло? — ХООУП! С ДНЮШКОЙ!!! — загремело ей в ухо так, что пальцы едва не выпустили папку, а сердце ухнуло в пятки. — Как там, старая развалина? Тридцатник уже жмёт?! — Спасибо, Лиз, — выдохнула она, смеясь, пока из уха выветривался звон. — Но мне двадцать девять, так что тридцать ещё только маячит где-то на горизонте… как акула перед лодкой. — О-о-о, — протянула Лиз с театральной интонацией. — Готовься. Сначала покупаешь себе клетчатый плед, потом — внезапно — начинаешь всерьёз разглядывать сковородки. С восторгом, Хоуп. Это конец. — Плед у меня уже есть, — фыркнула та, улыбаясь краем губ. — Остальное… посмотрим. — Так не томи! — Лиз в своём стиле не упустила ни секунды. — Что у тебя с Леоном? Уже подарил тебе что-то опасное и романтичное? Или хотя бы допрос с пристрастием устроил? — Лиз… В этом «Лиз…» было больше, чем просто укор. Оно звенело в тишине на вдохе — чуть сдержанным, чуть грустным. На долю секунды перед внутренним взором всплыла прошлая дата. Пять лет назад. Такой же день. Тогда он был в Нью-Джерси, а она — в Редстоуне. Их связывали короткие, вежливо тёплые сообщения. И между строк читалось одно: «Извини, работа». Тогда она приняла это как факт. Такова их жизнь. Но понимание не вытащило одиночества из груди. И вот сейчас… Казалось бы, всё иначе, но он всё ещё не рядом. — Ага! — завопила Лиз. — Значит, снова вместе! Мне выбирать платье подружки невесты или ты снова сбежишь от мужика, как обычно? Хоуп прижала телефон плечом, поправляя папку, и почувствовала, как кожа на ключицах под вырезом кофты начинает подрагивать от жара. Щёки вспыхнули. Горло подсохло. Всё тело отреагировало на дразнящую лёгкость, с которой Лиз говорила вслух то, что она прятала глубоко. — Мы… просто вместе. Пока, — выдохнула она, словно надеялась, что фраза прозвучит спокойно. Но в собственных ушах она звенела как что-то неуверенное, тонкое, зыбкое. — Пока?! — Лиз фыркнула так, что даже по телефону было слышно, как она закатывает глаза. — Ты рехнулась? Хорошие сексуальные мужики сейчас как породистые псы: разбирают щенками! А твой — один из последних лучших кобелей! Хоуп сдерживала смех, зажав рот ладонью. Папка чуть соскользнула с её предплечья. Щёки пылали, шея тоже. Она опустила взгляд — грудь тоже пылала. Всё внутри танцевало от неловкости и радости, которых она не ожидала почувствовать. — Боже… — прошептала она, пряча глаза. — Ладно-ладно, молчу, — Лиз хихикнула, но в её голосе сквозила нежность. — Но знай: я за тебя чертовски рада. И за него тоже. Потому что если он снова профукает такую женщину, я самолично приеду и запущу в него бутылочку молока! Сразу после её слов на фоне раздался слабый детский плач. — Окей, мисс… Кстати, как у него фамилия? Ай, пофиг. Мне пора. С днюшкой ещё раз! Передай Леону, что я его благословляю… на тебя. И на безбожный секс. Сегодня. — Лиз! — всхлипнула Хоуп, прижимая папку к лицу, чтобы никто не увидел, как она краснеет. — Всё, ухожу! Люблю тебя! — и звонок оборвался. Хоуп осталась стоять посреди коридора, среди снующих людей и бесконечных разговоров, одна. С покрасневшими щеками и с мысленным эхом: «Чёртова Лиз… Как же мне её не хватает». Хоуп шла по коридору с почти восстановленным самообладанием. Щёки ещё слегка пылали от разговора с Лиз, но шаг был уверенным. Она уже почти успела вернуться к привычной себе — собранной, спокойной, невозмутимой — как вдруг чьи-то руки аккуратно, но твёрдо подхватили её за плечи и развернули к боковой двери переговорной. — Что?.. — Без лишних вопросов, Дайсон, — прозвучал знакомый голос, и в следующее мгновение дверь за ней захлопнулась. Папка выскользнула из её рук, с глухим шорохом упала на пол. Рядом метнулся молодой парень в форме — азиат, с коротко стриженными волосами и широкой улыбкой. Он тут же поднял бумаги, сложил их в идеальную стопку и поставил на ближайший стол. — А ВОТ И НАША ДАЙСОН! — раздалось сбоку. Хоуп обернулась. В переговорной стояли около десяти человек — все бойцы BSAA. Они были в форме, кто-то с растрёпанными волосами, кто-то с наспех застёгнутой курткой. Искренние. Искренние до глубины души. — Ну, с днюхой тебя, мисс штаба! — подмигнул старший сержант О’Брайан, с коротким шрамом на скуле, который она однажды помогла залечить ему после миссии в Норвегии. — Спасибо… — выдохнула Хоуп, всё ещё не веря в происходящее. Толпа зашевелилась. К ней подошёл Ривз — высокий, массивный, с латиноамериканскими чертами, вечный неловкий ухажёр — и с широкой улыбкой хлопнул её по плечу так, что она едва устояла. — Оставайся такой же крутой, как есть, — пробормотал он, явно смущаясь. — И… улыбайся чаще, а то мы тут все как в казарме. — Зови её на ужин, Ривз! День рождения же! — засвистел кто-то с конца комнаты. Сержант вспыхнул, как помидор, открыл и тут же закрыл рот. Хоуп, не раздумывая, улыбнулась тепло, как старшему брату: — С радостью приму приглашение, но только на обед. Громкий хохот прошёл по комнате. — Осторожнее, Хоуп, он сейчас сознание потеряет! — раздался голос от окна. — И на ручки попросится! — подхватил азиат, разрываясь от смеха. И тут кто-то протянул ей свёрток. Хоуп приподняла брови и аккуратно развернула ткань. Сначала — плюшевый жираф. В бронежилете. С крошечной картонной винтовкой и биркой на шее: B.S.A.A. Она невольно хихикнула, поднеся игрушку ближе. — Он у нас на передовой, — шутливо пояснил О’Брайан. — Если враг не сдаётся, кидай — гарантированный нокаут. — Спасибо, — сказала она, и это «спасибо» прозвучало как-то особенно. В голосе — неформальная благодарность, а настоящая, глубокая. — Но это ещё не всё, — добавил кто-то. Из-за спины Ривза вышел молодой техник с аккуратно сложенной тканью в руках. Куртка. Военная. Такая же, как у бойцов. Только новая. И на плече — чёрная нашивка: HOPE DYSON. BSAA. Настоящая. Не сувенир. Не имитация. — Ты с нами не на бумаге, — тихо проговорил кто-то. — Ты с нами по-настоящему. И мы хотели, чтобы ты это знала. Хоуп прикоснулась пальцами к ткани, к шву, к нашивке. — Чёрт… — выдохнула она. Голос дрогнул. Но она не отвела взгляда. — Спасибо… вам. Всем. — Добро пожаловать в команду, Дайсон, — сказал О’Брайан почти с братской теплотой. Где-то сзади кто-то хлопнул в ладоши, кто-то вскрыл банку энергетика. Снова смех, снова тепло. Всего несколько минут — но для Хоуп они оказались чем-то большим. Пять минут, в которых исчезли усталость, страх, одиночество. Пять минут, в которых она была частью чего-то. Когда она вышла обратно в коридор, куртка висела у неё на руке. И шаг её был чуть уверенней, чем утром. Сегодня, как бы ни сложился день, у неё был ответ на один важный вопрос: она была точно не одна.

***

Кабинет, куда перевели Хоуп, напоминал забытую кладовку. Узкое матовое окно едва пропускало серый свет. Пыльные жалюзи висели криво. Стол был облезлым, с вмятинами от локтей. Стул скрипел с каждым движением. Воздух пах дешёвой мебелью, сыростью и чужими страданиями. В руках у Хоуп была небольшая картонная коробка с её скромными вещами. Переезд прошёл молча, без формальностей. Она собрала всё сама и унесла. Словно так и нужно: исчезнуть с одного этажа и появиться на другом, чуть ниже — и по положению, и по настроению. Внутри коробки — только самое необходимое: пара ручек, блокнот, степлер. Аккуратно завёрнутая в старую футболку — тонкая рамка. Хоуп достала её осторожно, как что-то хрупкое, почти священное. На снимке были отец и она. Молодая, студентка. Джинсы, растянутый свитер, растрёпанные волосы. На заднем плане — гладь озера, утро, деревянная пристань. Отец держал удочку и смеялся, видимо, сказав что-то глупое, но тёплое. Она, пойманная врасплох, запрокинула голову и тоже рассмеялась в камеру. Настоящий момент. Настоящее счастье. Хоуп провела пальцами по стеклу, задержавшись на лице отца. Тени под глазами, знакомый прищур, чуть небритый подбородок. Её первый день рождения без него. Первый, когда она не услышит его хриплый, но неизменно тёплый голос: «Поздравляю, принцесса». Она усмехнулась, вспоминая, как он вручал каждый подарок с той же неуклюжей, почти мальчишеской серьёзностью. Завёрнутые в обрывки газеты коробки с армейскими ножами, рыбацкими наборами, многофункциональными фонарями. «Когда-нибудь пригодится. Главное — быть готовой ко всему, принцесса». И она старалась быть готовой. Каждый день. Она поставила фото на стол напротив себя, едва коснувшись рамки кончиками пальцев. И только тогда заметила кипу документов, которая почти достигла уровня подбородка. Новая «забота» от начальства, точнее, от Ника. Бумаги были разложены в идеальном беспорядке, все с грифом «СРОЧНО». Хоуп кивнула себе. Развернула первую папку. Потом вторую. Третью. Страницы шелестели, пальцы быстро скользили по тексту, исправляли формулировки, подчёркивали важное. Шея затекала. Глаза начинали жечь. Она чуть отклонилась назад и тогда заметила — на самом верху, под одной из папок, лежал скомканный лист. Странный, спрессованный степлером, как будто его пытались спрятать, но всё же оставить. Хоуп вытянула его, осторожно расправила. Неровный, резкий почерк, будто выцарапанный:

«Считай подарком.»

Она не злилась. Даже не удивилась. Только вздохнула, скомкала листок в плотный шарик и закинула в мусорное ведро. Метко. Как будто заранее знала, что попадёт. Она понимала, насколько ядовитой стала странная любовь Ника, запутавшаяся в амбициях и слабости, превратившаяся в завуалированную ненависть. Болезненную. Цепкую. Хоуп не могла и представить, что ее отказ так поменяет поведение бывшего, который раньше казался совсем другим. Дайсон вернулась к папкам. Документы, строки, графы, даты. Рука за рукой, взгляд за взглядом. Но каждый раз, каждый чётный абзац, глаза невольно скользили к правому краю стола, к молчащему телефону. Леон не писал. Не звонил. Но в груди теплилось упорное чувство. Не надежда. Скорее, уверенность. Он вспомнит.

***

К восьми вечера штаб почти опустел. Коридоры затихли, будто вымерли, переговариваясь лишь глухими отголосками закрывающихся дверей. За мутным стеклом медленно стекал дождь — вязкий, словно размазывающий улицу. Лампы в потолке устало потрескивали и мерцали. Хоуп накинула кардиган, провела рукой по шее, потёрла затылок и бросила взгляд на фотографию у края стола. Там был отец. Там она. Там жизнь, которая всё ещё казалась простой. Дверь архива скрипнула, впуская в тишину лёгкий звук шагов. В проёме появилась Лорен — младший аналитик с тихим голосом и внимательными глазами. — Прости, что поздно, — осторожно сказала она, оглядываясь, будто боялась нарушить атмосферу. — Мне нужна одна форма — сводка по биометрии за октябрь. Сказали, у тебя копия на бумаге есть. Электронная опять глючит. Хоуп выдохнула, слегка улыбнувшись. — Да что ж вы все, как к матери родной… — пробормотала она, уже поднимаясь со стула. — Сейчас поищем твою беглянку. Она направилась к полке в углу и достала нужную папку почти без усилий — явно знала, где всё лежит. — Вот. Только аккуратнее с ней — она старше некоторых бойцов на базе, — передала Лорен тонкую папку с вложенным бланком. — Спасибо. Ты как всегда — спасительница, — улыбнулась девушка, принимая бумаги. Она уже собиралась уйти, но вдруг, будто вспомнив что-то, порылась в кармане куртки. — И, кстати... С днём рождения, — сказала она, положив на край стола ещё одну шоколадку — на обёртке — логотип Cadbury Dairy Milk, знакомый каждому британцу с детства. Хоуп удивлённо вскинула брови. — Ты серьёзно мониторишь это или просто караулишь у двери с шоколадом? — У аналитиков свои источники, — ухмыльнулась Лорен. — А ты заслужила. Хоуп взяла шоколадку и посмотрела на неё чуть дольше, чем надо. — Спасибо, Лорен. И за шоколад, и за то, что не дала мне окончательно почувствовать себя архивной мебелью. — Ну ты и так больше похожа на хранителя древних знаний, — подмигнула девушка и вышла. Хоуп накинула кардиган, провела рукой по шее, потёрла затылок и бросила взгляд на фотографию у края стола. Там был отец. Там она. Там жизнь, которая всё ещё казалась простой. Затем снова вниз, к документам. Пальцы Хоуп начали двигаться — чётко, отточенно. Это был не просто ритуал, а работа. Шелест страниц, мягкий скрип кресла, царапанье ручки по бумаге заглушали внутреннюю тишину, которую она боялась услышать. Телефон неожиданно завибрировал на столе, резко выдернув её из забвения. Неизвестный номер. Она нахмурилась. Стерла усталость с лица и поднесла трубку к уху. — Дайсон, — коротко. — С днём рождения, солдат, — раздался в ответ знакомый, чуть хриплый голос Криса Редфилда. Хоуп моргнула. Сердце дёрнулось — как всегда в такие моменты: сначала ожидание, потом узнавание… и следом — лёгкое, едва заметное разочарование. Не Леон. Она не дала себе паузы. Только выдохнула: — Крис? — Ага, — раздался приглушённый смешок. — Ребекка сдала тебя. Сказала, что сегодня особенный день. На губах Хоуп возникла улыбка. Не та, показная — а настоящая. Глубокая, усталая, тёплая. Она прижала трубку к щеке, а папка с бумагами сползла со стола на колени. Всё внутри стало чуть тише. — Спасибо, — сказала она тише, чем собиралась. — Как проходит праздник? — голос у Криса был мягкий, почти тёплый. Не деловой. Не командный. Хоуп скользнула взглядом по горам отчётов, на пальцы, испачканные чернилами, на темнеющее стекло за окном. — Великолепно, — усмехнулась. — Я и шестьдесят страниц. Вечеринка века. Он усмехнулся тоже. Пауза. — У тебя там вообще кто-то есть? — тихо спросил он. — Ну, знаешь… чтобы отпраздновать? Пальцы Хоуп скользнули по краю стола, как будто ища, за что зацепиться. — Старые связи… разошлись, — уклончиво. Она не стала говорить про Шона. Не стала говорить, что это первый день рождения без него. И без отца. Крис тоже не стал настаивать. Но в его голосе появилась та особая твёрдость — когда он принимал решение за двоих: — Тогда слушай приказ, Дайсон. Собирайся. Паб. Пиво. Я плачу. Хоуп рассмеялась — негромко, но по-настоящему. С ноткой удивления и признательности. Как будто в эту минуту что-то внутри неё отпустило. — Крис… не нужно, правда. — Нужно, — отрезал он. — А пиво — оно, конечно, не торт, но тоже вкусно. Она прикрыла глаза, позволив себе эту слабость. — Ладно, — выдохнула. — Куда идти? — Скину адрес, — отозвался он. — Только не опаздывай, я за тобой наблюдаю. — Ты угрожаешь мне? — Нет, — усмехнулся Крис. — Я напоминаю, что ты всё ещё должна мне пива за испорченный нос. Хоуп снова тихо рассмеялась. — Ладно. Уговорил. Она отключила звонок. Несколько секунд сидела в тишине, держа телефон на коленях. Потом аккуратно собрала бумаги. В последний момент провела пальцем по фотографии, касаясь лица отца, будто ища поддержки. Накинула куртку. И вышла.

***

Паб оказался именно таким, каким и должен был быть в промозглый лондонский вечер: полутёмным, с потрескивающей в углу печкой, запахом мокрых пальто, старого дерева, кислого эля и тёплой пыли, впитавшей в себя десятилетия разговоров. В дальнем углу, под вывеской «Darts Night», над которой покачивалась тусклая лампа, сидел Крис. В чёрной водолазке он выглядел чужим среди небрежного уюта — слишком прямой, слишком собранный. Как человек, привыкший смотреть смерти в лицо, а не в кружку. Но стоило ему заметить её, как уголки губ чуть дрогнули. И всё сразу встало на свои места. — Опаздываешь, Дайсон, — сказал он с притворной строгостью, когда она подошла. — Ты же знаешь пропускные пункты BSAA, — отмахнулась Хоуп, стряхивая дождевые капли с пальто. Влажные волосы прилипли к виску, щеки слегка покраснели от холода. Крис хмыкнул, не отвечая, и пододвинул к ней тяжёлую кружку. Пена на пиве медленно опадала, распуская карамельный аромат с едва уловимыми нотками специй. — Пей. Это приказ, — подмигнул он, делая первый глоток. Хоуп устроилась на старом стуле, обхватила кружку ладонями. Пиво оказалось крепче, чем ожидала. Поставив свою кружку на стол, Редфилд вытер ладонь о джинсы и, прищурившись, посмотрел в сторону дартс-доски. — Дартс? — спросил он с лёгкой насмешкой, в голосе прозвучал вызов. Хоуп усмехнулась, бросив взгляд на мишень — облупленную, израненную дротиками. — Готовься проиграть, — фыркнула она, поднимаясь из-за стола. Тепло от пива начинало приятно разливаться по телу. Крис ухмыльнулся — взгляд чуть лукавый, будто уже знал, чем всё закончится. — Ты знаешь, что я был чемпионом по дартсу среди отряда? — лениво бросил он, направляясь к стене. Хоуп, прищурившись, склонила голову: — Наверное, среди отряда новобранцев? Крис засмеялся, крутнув дротик в пальцах. — Ты удивишься. Вообще-то я выигрывал турнир среди офицеров BSAA, — с видимой гордостью сказал он. — Главный приз был… набор армейских носков. Хоуп прыснула: — О, шикарно! Вот это мотивация. Надеюсь, ты их носил до последней дырки. Он бросил первый дротик, прищурившись: — Нет. Я их подарил бедолаге, который проиграл в сухую. В память о поражении. Дайсон взялась за дротик, всё ещё смеясь: — Так вот ты какой, Редфилд. Грозный капитан BSAA и втихаря издеваешься над подчинёнными. — Легенды строятся на малых подлостях, — ухмыльнулся он, отпивая пиво. — Так что, если проиграешь — готовься к позору. — Вот теперь у меня настоящая мотивация выиграть, — ответила Хоуп и бросила первый дротик. Игра пошла быстро. Весело. Пиво делало движения чуть смазанными, но смех — громче. Они бросались колкими подколками, но без яда. Просто как двое, кто уже прошёл через ад — и позволили себе на вечер быть живыми. Почти нормальными. Следующий раунд Крис начал с явного промаха. Хоуп закашлялась от смеха: — Что, великий чемпион сдал позиции? Крис скосил глаза на пальцы: — Вот блять, — пробормотал он, вытирая руки. — Вот почему настоящие профи не едят перед игрой. Смех вырвался у обоих — искренний, чистый. — Спорим? — Хоуп подняла дротик. — Кто проиграет — платит за вторую порцию. — Принято, — без колебаний согласился Крис. Хоуп старалась прицельно, сосредоточенно, но веселье побеждало. Один дротик ушел мимо, второй задел край, третий упал на пол со звоном. Она засмеялась, уронив голову на руки. Крис наблюдал украдкой. В её лице, жестах, смехе было нечто, что трудно описать. А он чувствовал уважение и тёплую, почти невыносимую жалость не к ней, а к тому, что мир часто ломает именно таких, как она. Такие источающие свет люди в большинстве случаев слишком быстро меркнут. Последний дротик он метнул почти не глядя. Яблочко. — Победа за ветеранами, — вздохнул он театрально, бросив взгляд на мишень. — Серьёзно? — Хоуп засмеялась, откидываясь назад. — Это была подстава. — Много лет стреляю по черепам всякой заразы, Дайсон. Дротики — детский сад, — сказал он и подмигнул. Он заказал ещё пива и закусок, сунул кружку в её руки. — За твой день. И за то, что ты умеешь красиво промахиваться. — Настоящая честь — быть признанной в такой… элитной номинации, — усмехнулась Хоуп, прижимая кружку к груди. Крис удобно расположился на стуле, устремив взгляд на неё. Ведь порой так приятно просто посидеть в тишине, потягивая пиво и смеясь. Пока есть такая возможность.

***

Когда они снова вернулись к столику, время замедлилось — вязко, неторопливо. Мир словно сбавил темп, вынеся за пределы паба весь шум, тревоги и протоколы. Пламя в углу печки едва потрескивало, отбрасывая тёплые отблески на старые стены. У камина двое пожилых мужчин тихо переговаривались, будто боялись потревожить вечер. Бармен, медленно полируя стаканы, лениво зевнул, прикрыв рот ладонью. За окнами моросил дождь — тихо, тягуче. Он стекал по стеклу длинными каплями, напоминая уходящее вникуда время. Хоуп опустилась на стул, зарывшись в тепло кружки обеими ладонями. Её глаза были чуть прищурены, губы — расслаблены. — Спасибо, Крис, — вдруг сказала она, ставя пустую кружку на стол с лёгким стуком. Голос её был ленивый, чуть хриплый от усталости и алкоголя. Крис вскинул бровь: — За что? Хоуп провела пальцем по краю деревянной столешницы — бесцельно, медленно. Пауза затянулась, но не тяготила. Она просто искала правильные слова. — За то, что не оставил меня сегодня одну, — наконец выдохнула она почти шепотом, пожав плечами. — Это… многое значит. Крис на секунду отвёл взгляд. Он мог бы отмахнуться, вставить шутку или сбить это странное чувство уязвимости. Но не стал. Он просто протянул руку и лёгким движением потрепал её по плечу. Осторожно, по-дружески. Почти по-братски. — Ты бы сделала то же самое, Дайсон, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — И, чёрт возьми, ещё сделаешь. Она кивнула. Взгляд был серьёзный, прямой, такой, каким смотрят, когда искренне благодарны. Часы в углу пробили почти два часа ночи, а новые кружки уже опустели. Пена осела, свет в пабе начал тускнеть, шум почти исчез. Остались только они. И мягкая тишина, которая на удивление не пугала, а успокаивала.

***

Хоуп стояла, опершись на стол рукой, и изображала трезвость. Речь её замедлилась, движения стали вальяжными, кошачьими. Мир казался мягче, округлее. Но в глазах застыло стеклянное выражение, мысли соскальзывали внутрь, и она не сразу понимала, где её коснулась боль. Леон всё ещё не звонил. Ни слова, ни сообщения. Даже пустого: «С праздником». Каждый раз, когда телефон вибрировал в кармане, сердце Хоуп, словно натянутая струна, вздрагивало. И всё равно — каждый раз разочаровывалось. Не потому, что телефон молчал. А потому, что она всё ещё ждала. Глупо. Настойчиво. Почти болезненно. Крис наблюдал за Хоуп молча, сбоку, как будто украдкой. Смотрел не как мужчина на женщину. Не потому, что в ней не было привлекательности — наоборот, она была красива. Но в сердце Криса уже давно жила другая. Тихо. Сдержанно. Глубоко. И всё же… В этот момент он понял. Понял, почему Леон так за неё держится. В Хоуп было то, чего так мало осталось в этом мире: стойкость, не замаскированная под грубость. Свет — не наивный, но упорный. Способность держаться, когда всё вокруг рушится. Она не была мягкой. Но рядом с ней хотелось быть лучше. И если в тебе было хоть что-то человеческое — это чувствовалось. И в этот момент Редфилд отвёл взгляд. Уважительно. Ночь снаружи была влажной и плотной, как невидимая пелена, осевшая на город. Фонари оставляли золотые круги на асфальте, а лужи отражали их тусклый свет, как усталые глаза. Дождь больше не лил, а лишь тихо шептал что-то городу и бодрствующим. Крис шёл рядом, чуть сбоку, вполоборота, руки в карманах куртки. Он не задавал вопросов, не тянул за собой, просто был. Как броня, которую не замечаешь до момента удара. Как человек, понимающий: иногда молчание — лучшее, что можно предложить. У её дома они остановились. Мягкий свет от окна подъезда освещал их лица, создавая паузу. Хоуп повернулась к нему не сразу, словно внутри решалось что-то важное. — Зайдёшь на чашку кофе? — спросила она лениво, почти рассеянно. Без флирта. Без намерения. Просто… не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Крис усмехнулся, качнув головой: — Нет. — Боишься, что напою тебя растворимым? — приподняла бровь Хоуп, чуть иронично. Редфилд снова усмехнулся, уже шире, но в этой усмешке было что-то почти трогательное. — Сегодня ты должна выспаться. Иначе завтра тебе будет плохо. — Заботливо, ничего не скажешь. Крис кивнул. Уже тише, серьёзнее: — Опыт, солдат. Только опыт. Просто сказано. Но в этих словах было больше участия и тепла, чем в сотне громких поздравлений, которыми её сегодня осыпали. Это было уважение. К её усталости. К ней. — Ладно… — сказала она, сглатывая еле заметный ком. — Спокойной ночи, Крис. — И тебе. Он кивнул — коротко, точно — и пошёл прочь, растворяясь в лёгком лондонском тумане, в зыбкой ночи, в дыхании города.

***

Хоуп вставила ключ в замок — и замерла. Дверь открылась без сопротивления, будто… уже кто-то был внутри, и в воздухе мгновенно стало тесно. Сердце забилось гулко. Один оборот — а она всегда закрывала на два. Рука инстинктивно метнулась к поясу. Пальцы легли уверенно, по памяти — на рукоять пистолета даже в таком пьяном состоянии. Плавно, мягко, оружие выскользнуло из кобуры. Вдох. Выдох. Дайсон плавно толкнула дверь плечом. Тишина — вязкая, живая, будто стены сами ждали, пока она войдёт. Лунный свет, размытый дождём, вился по полу, отражаясь от мебели, как в старой плёнке. Всё на месте, и всё чужое. Но больше всего — этот запах. Его запах. Он въедался в воспоминания, поднимался из подушек и одежды. Дайсон сделала шаг. И тут мгновенно ощутила чьё-то дыхание. Сзади. Близко. Обжигающе. Позади раздался — хриплый, низкий, близкий, как сон в полудрёме: — Прости, что не позвонил. Был в самолёте… Её пальцы дрогнули. Пистолет опустился, а вместе с ним всё напряжение за день. Оно сползло вниз, упало в грудную клетку комом. Хоуп всхлипнула — выдохом — и медленно повернулась. Леон стоял перед ней. Мятый, уставший, с неровной щетиной, с лицом, которое она знала наизусть, — и всё равно каждый раз как в первый. Он смотрел. Жадно. Словно не видел её сто лет. Или боялся, что сейчас моргнёт — и всё исчезнет. Его пальцы нашли её талию, губы едва коснулись её виска, а по телу Хоуп прошла дрожь. — Хотел раньше. Но ты же знаешь, какая здесь чёртова погода… Хоуп улыбнулась — с изломом, с этой судорожной радостью, которую уже не удержать. — Знаешь, я даже подарок приготовить не успел… — Это и есть подарок… — выдохнула она, обвивая его руками за шею. — Твое присутствие… рядом… Агент смотрел ей в глаза, не моргая, когда наклонился к её губам. Их поцелуй был тихим, почти священным. Не отрывая поцелуя, Хоуп покачнулась — не резко, не теряя равновесия, но как будто на секунду забыла, где кончается пол и начинается он. Её тело мягко качнулось вперёд, и Леон поймал её без усилия. Одна рука была на её талии, вторая — у плеча. Хоуп выдохнула коротко, почти со смехом. Волосы соскользнули вперёд, щекоча ему грудь. От неё пахло алкоголем, дождём и чем-то похожим на табак. Кеннеди склонился ближе, коснулся губами её щеки. — Ты пьяна, — шепнул он севшим, с хрипотцой, почти ласковым голосом. — Никогда бы не догадалась, — усмехнулась Дайсон. Ее язык чуть заплетался, но пальцы уже легли ему на грудь, медленно скользнули по ткани его футболки. Движение было не кокетливым — ленивым, как у кошки, потягивающейся под утренним солнцем. Леон чуть отстранился, чтобы рассмотреть её лицо — уже раскрасневшееся, губы влажные и приоткрытые, глаза светились в полумраке. Светлые волосы Хоуп слегка растрепались, прядь упала на щёку, и он — не думая — убрал её, подцепив под ухо. Леон едва заметно улыбнулся. — С кем напивалась? — С Крисом, — пробормотала она, глядя на его губы. — Паб… дартс… мы играли на спор. Или не на спор… — И? Ты в таком состоянии ни разу не попала? — голос его был тёплым, снисходительно-ласковым. — Я старалась, — сказала она, и в этой интонации было столько гордой иронии, что Леон мягко усмехнулся. Хоуп запрокинула голову назад, чуть качнувшись, и оголила шею, как будто невольно просила поцелуя. Кожа на её шее была тёплая, нежная, и он чувствовал, как медленно у него сжимается в груди. Не от желания — от обжигающего ощущения, что он не хочет больше никуда, кроме как быть здесь. — Значит, мне придётся приструнить Редфилда, — пробормотал он, прижимаясь лбом к её виску. — Раз — напоил, два — не дал увидеть, как ты играешь в дартс. — Ты что, ревнуешь? — хрипло фыркнула она, слова плавились на языке, дыхание было горячим, с перебоями. Пальцы её скользнули к вороту его футболки, ухватились за ткань и потянули ближе — так, что он почувствовал, как её грудь прижалась к нему сквозь тонкую ткань. — Возможно, — прошептал он голосом, в котором жило и признание, и опасность. Он снова убрал с её лица непослушную прядь, провёл пальцем по щеке, по скуле, по краю челюсти. И снова поцеловал её. Не осторожно. Не сдержанно. На этот раз — жадно, жёстко, с таким нажимом, будто все молчания, все несказанные слова и сорванные попытки за эти дни спрессовались в одно движение. Его рука легла на затылок, фиксируя её, вторая — на талию, притягивая ближе, сильнее. В ответ Хоуп всхлипнула в поцелуе — не от боли, а оттого, насколько её захлестнуло. Тело её словно проснулось, вспомнив, чего хотело, и само шло навстречу его движениям. Неуклюже, сбивчиво, но с такой голодной одержимостью, что Леон на мгновение потерял равновесие в себе самом. Пальцы Хоуп скользнули вверх, в его волосы. Она тёрлась носом о его щёку, словно проверяя, что он настоящий, что не сон, не призрак. Губы её искали его вновь. — Использовать твоё состояние сейчас было бы… — прошептал он в её ухо, наклоняясь, бедром уже прижимаясь к её бедру, ощущая, как её колени слабеют, как бёдра раскрываются в движении навстречу. — Некрасиво. — А может… — голос её стал ниже, влажнее, тише. Она провела пальцем по его затылку, вдоль шеи, к вороту. — Именно этого и не хватает… чтобы вечер стал идеальным? Глаза её в полутьме были расширены, губы чуть припухли от поцелуев, дыхание хрипело и дрожало. Леон, не ответив, просто подхватил её на руки — легко, уверенно, как будто ждал этого целую дорогу. Её ноги инстинктивно обвили его талию. И она снова уткнулась лицом в его шею с каким-то сдавленным шёпотом: — Я могу идти… — простонала она не очень уверенно. Но даже когда сказала это, руки её не разжимались. Она держалась за него, будто он был единственным, за что можно уцепиться в этом мире. — Конечно можешь, — хмыкнул он, легко подхватывая её и неся через коридор. — Где-то через пару лет… дойдёшь. Он почувствовал, как её лоб на секунду уткнулся в его шею, как пальцы подрагивали на его спине, и с теплотой усмехнулся сам себе: вот и вся твоя независимость, Дайсон. В спальне было тепло — от тел, от дыхания и желания. Кеннеди опустил Хоуп на постель, медленно, почти с благоговением, и задержался взглядом — на её лице, румянце, растрёпанных волосах. Его пальцы прошлись по щеке, по шее, по ключицам. Поцелуи в лоб, в скулу, в уголок губ. Каждый — как последний, и каждый — как новый, рождающийся впервые. — С твоим днём, Хоуп… — прошептал Леон, наклоняясь ближе, позволяя рукам соскользнуть ниже, к её талии. Он приподнял край кофты, погружаясь в тепло её кожи, изучая её контуры — будто искал подтверждение, что она реальна. — Ты точно пыталась меня убить этим вырезом… — голос мужчины стал хриплым, почти сорвался. — Планировала заманить в ловушку… — прошептала Дайсон, улыбаясь одними уголками губ, пьяно. — Сработало, — агент почти прорычал это ей в губы, вжимаясь в неё бёдрами, едва ощутимо, но с намеком, который вибрировал между их телами. Леон ласкал её. Медленно. Плавно. Его губы нашли её шею, ямку под ключицей, и она вздрогнула, выгибаясь ближе, глубже, сильнее. — Ты в стельку… — произнёс он чуть охрипшим голосом, но не с упрёком, а с нежностью и недоверием, словно влюблялся в неё заново, в эту её тёплую, полуулыбающуюся, растекающуюся по постели версию. — Прон…ициально, — выдохнула Хоуп, теряя слова, цепляясь за его голос, за тепло, за реальность. Руки её перебирали его волосы, скользили по плечам, под его футболку, неуверенно, как у человека, уже наполовину во сне, но не желающего отпускать. Агент продолжал снимать с неё одежду — не спеша, ласково. Пальцы изучали каждый дюйм, губы задерживались дольше, чем следовало бы. Он прикасался, как будто хотел впитать её — целиком, без остатка. Но в какой-то момент, когда её дыхание стало медленным, а тело обмякло, и Леон заметил. Хоуп больше не отвечала. Губы её чуть приоткрыты, веки дрожат, ресницы опущены. Кеннеди замер. Чуть приподнялся. Скользнул взглядом по её лицу. — Хоуп?.. Но девушка не ответила. Она… просто уснула. И уснула красиво — с лёгкой, чуть глупой, но трогательной улыбкой. Как будто внутри неё наконец наступил мир. Леон выдохнул. Тихо. Тяжело. И с хрипотцой, как будто его грудная клетка не знала, что с этим делать — со всеми этими чувствами внутри. — Ну конечно… — прошептал он, склонившись и поцеловав её в висок. — Возбудить до потери рассудка… и уснуть, как ни в чём не бывало. Он усмехнулся, устало смотря на Хоуп. — Женщины… Леон укрыл девушку пледом, снял обувь и футболку, оставшись в одних джинсах. Он лёг рядом с ней, но не обнял и не придвинулся. Просто лежал и смотрел. Он слушал её дыхание, и на этот раз оно было спокойным, а не тревожным, как во сне или кошмаре. — С днём рождения, — прошептал он ещё раз. Уже совсем в тишину. И позволил себе закрыть глаза, задремав рядом.