Часть 35. God Save the King

Утро просачивалось сквозь шторы тонкими золотистыми полосами. Свет тянулся по полу, пробирался на простыни, касался щёк, ключиц, мягко освещая спальню. Хоуп застонала, едва дыша. Голова отозвалась тупым стуком, будто кто-то стучал пальцами по металлу. Сухость во рту была мучительной, мысли вязли. Она потянулась, рука скользнула по лицу, подушке, холодному простыню — и замерла. Подушка смята. Кто-то лежал рядом. Память ворочалась тяжело. Бар. Смех. Крис. Дартс. Алкоголь. Улица. Квартира… дверь. Тень в проёме. Сердце сжалось — и Хоуп резко села, вдохнув слишком глубоко. Всё тело налилось тяжестью, будто её всю ночь собирали по кусочкам, но в спешке. Она опустила взгляд. На ней было кружевное бельё. В этот момент щёлкнула дверь. Дайсон резко повернулась. Леон. Мокрые волосы спадали на лоб, капли воды стекали по ключицам и груди. Он был босой, в джинсах, и выглядел спокойным, как будто всегда был здесь. Его губы дрогнули в едва заметной усмешке, глаза скользнули по ней — лениво, намеренно. На секунду в них было что-то хищное, тёплое. — Надеюсь, пиво того стоило, — сказал он, подходя ближе. — Выглядишь так, будто тебя пытались воскресить, но где-то на полпути передумали. Хоуп только моргнула. Сердце колотилось в горле. Она не ожидала. Ни его, ни утра с ним. — Ты… ты прилетел… — прошептала она, глядя на него, как на мираж. Он пожал плечами, на секунду замерев у края кровати: — Хотел сделать тебе сюрприз… Хоуп закрыла лицо руками. Щёки залились жаром. Она ощущала стыд до дрожи — всё, что планировалось, превратилось в чёртов анекдот. Или почти. — Чёрт. Откати всё назад. Обещаю — ни пинты с Крисом… — Не-а, — усмехнулся он и опустился на край кровати. Его бедро коснулось её колена. — Живи с этим. Он протянул ей стакан воды. Она взяла, но не пила — просто держала, как якорь. В горле стоял ком. — А я… Я хоть ничего дикого не вытворяла? — попыталась она пошутить, слабо. Леон наклонился чуть ближе, тень улыбки скользнула по его губам: — Всё дикое, Хоуп, ты, видимо, приберегла на сегодня. Она вскинула на него взгляд — и в нём была смесь облегчения, страха и чего-то почти затаённого. Он это уловил. — Почему ты прилетел раньше? Леон чуть напрягся. Мышца на щеке дёрнулась, как перед признанием. Голос стал ровным, как будто вычитанным: — Герцог попросил. Неофициально. Без формы. Без бумаг и протоколов. — Всё у тебя… вот так, — выдохнула она. — Через задницу. По-другому не можешь, да? Он отвёл взгляд. Веки дрогнули. — Поверь, так лучше, чем если бы меня отстранили. А это… было близко. Повисла тишина. Не неловкая. Живая. Пронзительная. — Я скучала, — сказала она почти шёпотом. Без позы. Без защиты. Леон потянулся к ней, и в поцелуе не было спешки. Только жажда. Глубокая, выстраданная, но их. — Кстати, знаешь, зачем я ещё прилетел? — прошептал он у её губ. — Удиви… — Хотел отпраздновать твой день… ужином… и сексом, от которого твои соседи бы вызывали полицию. Хоуп всхлипнула от смеха, прижимаясь лбом к его груди. — А получил? Леон усмехнулся, запуская пальцы в её волосы: — Картину, как ты вырубилась у меня на руках. Было… чертовски сексуально. — Прекрати, — простонала она сквозь смех. — Это ужасно. — Это жизнь, — тихо ответил он. — Но если ты не вырубишься сейчас… Он наклонился, медленно, с тем особым вниманием, которое предшествует настоящей страсти: — Тогда, Хоуп… всё дикое, что ты прятала, произойдёт. И к чёрту соседей. Хоуп поцеловала его первой — быстро, почти на рефлексе, но в этом движении было больше, чем просто желание. Оно исходило откуда-то изнутри, из самой сердцевины — где в груди дрожит что-то хрупкое и важное, то, что не требует слов. И всё же под этим поцелуем, в самой глубине, на самом дне разгорячённого сердца шевельнулась тень. Не страх — предчувствие. Как будто это утро слишком тихое. Слишком тёплое. Словно всё хорошее всегда идёт перед бурей. Но девушка не отстранилась. Она лишь сильнее прижалась к нему. Потому что он был рядом. Потому что в этот миг всё остальное переставало иметь вес. Всё, что было важно, — это его дыхание на её коже. Его ладони на её спине и тёплые губы, что так бережно скользили по впадине между грудей, освобождая её от бюстгальтера. Не спеша, спускаясь ниже и медленнее. Леон знал её тело. Знал, где касаться осторожно, а где — с упрямой настойчивостью. Приподняв голову, агент взглянул на девушку снизу вверх. В его глазах Хоуп уловила нотку насмешки. — Всё ещё думаешь, что для этого нам нужно второе свидание? — усмехнулся он, не отрываясь взглядом. Дайсон тоже улыбнулась. Ленивая, теплая, с лёгким вызовом: — Всё ещё думаю, что ты слишком медлишь… — М-м, — протянул он почти рыком, в котором слышалось удовольствие от её дерзости. — Понял вас, мисс Дайсон. Стянув с неё трусики, Леон мягко развёл её бёдра и коснулся внутренней стороны её бедра — медленно, но так горячо, что внизу живота у Хоуп всё вспыхнуло. Язык медленно и лениво очертил круг, и она выдохнула сквозь зубы. Но агент не останавливался — он продолжал дразнить, пробовать, изучать её реакцию на прикосновения, ещё больше сводя её с ума. И только когда Кеннеди коснулся языком её складок, Хоуп выгнулась с беззвучным стоном. Леон усмехнулся, не отрываясь от неё, и без спешки поцеловал её бедро, наслаждаясь своей сладкой местью. — Леон… — прохныкала она, её тонкий, просящий голос едва было можно узнать. Усмехнувшись, Леон только крепче обхватил её бёдра, не позволяя отстраниться, почувствовав, как Хоуп сжалась под ним — судорожно, всем телом, — и, едва подняв голову, он взглянул на Хоуп снизу вверх. — Что я слышу… — хрипло прошептал он. — Ты почти меня умоляешь…? Уголки его губ тронула насмешливая полуулыбка. Хоуп встретила его взгляд — в нём всё ещё плескался азарт, но под ним… что-то большее. Что-то, что можно было почувствовать кожей — как электричество перед грозой. Леон смотрел на неё, будто хотел запомнить каждый момент, каждую дрожь, каждый выдох с её губ. Рука мужчины скользнула по её боку вверх, к талии, и она невольно вздрогнула оттого, насколько точно он знал её слабости. Наклонившись снова, Леон коснулся её языком там, где тело давно звало, молило, сгорало, — всё внутри Хоуп пылало. Леон провел языком по её клитору и складкам и, собрав влагу, ввел в ее влагалище один палец. Хоуп, цепляясь за простыни, оставила ногтями следы на ткани. Всё стало до предела невыносимым, и агент, будто ощутив это, слишком медленно добавил второй палец, делая мокрые поступательные движения внутри, то медленно, то быстро, чередуя ритм. От его прикосновений к клитору, от его пальцев внутри себя, Хоуп начала стонать так громко, что, казалось, её стоны были слышны даже через открытое окно. В этом мгновенном, чистом освобождении Хоуп почувствовала, как простыня под ней стала влажной. Что-то внутри неё словно оборвалось, и на мгновение она перестала ощущать что-либо, кроме этого взрыва и яркости новых ощущений. Девушка издала тихий, приглушённый стон, всё ещё чувствуя, как яркий и такой быстро произошедший оргазм заставляет её пылать от удовольствия, особенно в области промежности. Губы дрожали, дыхание сбилось, в глазах стояли слёзы — не от боли, а от удовольствия. Хоуп закрыла глаза, даже не пытаясь восстановить дыхание, просто позволив телу утихнуть под его ладонями. Леон лишь медленно, почти лениво провёл языком по её коже — от бедра вверх, скользя по внутренней стороне, где всё ещё пульсировало. Только когда Хоуп совсем затихла, перестала вздрагивать и задыхаться, он поднялся и лёг рядом, упираясь локтем в подушку, глядя на неё. Она лежала, раскинувшись, как будто вылетела из тела и только что вернулась. Щёки горели. Грудь поднималась часто, губы приоткрыты, а под ней — тёплая влага, мокрая простыня, след её удовольствия. — У тебя точно был план, — прошептала она, не открывая глаз. Голос севший, едва слышный, будто после долгой тишины, которую сорвало прикосновение. Леон усмехнулся — почти беззвучно — и скользнул пальцами по её щеке. — Я просто знал, какой день рождения ты не забудешь. Девушка хрипло рассмеялась. Звук был тихим, сдавленным — не от стеснения, а от переполненности. — Боже, я вся… — Хоуп запнулась, сжала простыню пальцами, чувствуя, как всё внутри ещё пульсирует от недавнего оргазма, — мне нужно душ принять. И сменить постель… Леон провёл ладонью по её бедру, лениво, будто поглаживал остывающее пламя. — Постель — под замену. А вот на тебя у меня ещё планы, — проговорил он с хрипотцой в голосе, не столько обещая, сколько предупреждая. Она хмыкнула, но, повернувшись, застыла на его лице. Его взгляд будто читал каждый её изгиб, запоминая каждую деталь её тела. В этой тишине, густой, как мёд, что-то внутри Хоуп поднялось на поверхность. То, что она так долго глушила, прятала под смех, под иронию, под броню. — Я не хочу снова отпускать тебя… — прошептала она. В ответ Леон чуть напрягся. Вдохнул, как перед прыжком. Задержал воздух. Захотел ответить. Но не смог. Его глаза скользнули мимо, в потолок. Потом — вниз. Потом — к ней. Мягко, будто возвращаясь в реальность. — Не думай об этом, — сказал он почти шёпотом. — Я никуда не уйду. Хоуп кивнула. Слишком тихо, чтобы это было видно, но он почувствовал. Потому что в тот момент она ему верила. Хотя бы на один день. На одно утро он рядом, и больше пока не нужно. Леон продолжал лежать рядом, не отрывая взгляда от Хоуп. Медленно проведя костяшками пальцев по её щеке, он будто запоминал её на ощупь. Затем — по шее, вниз, к ключице, по мягкой округлости груди и к её промежности, где кожа всё ещё хранила отголоски близости. От прикосновения по её телу вновь прокатилась волна дрожи. Кеннеди улыбнулся чуть в сторону, краем губ, — как мальчишка, только что получивший самое желанное. — У тебя, кстати, остаётся ровно тридцать секунд до второго подарка, — пробормотал он. Хоуп приподняла бровь, лениво, почти сонно повернув к нему лицо, и в её взгляде уже блестела новая искра: — Я польщена, что он был не только один… С усмешкой Леон притянул её ближе и поцеловал глубже, жарче, его пальцы прошлись по ее лобку, заставляя Хоуп простонать от предвкушения того, что сейчас его пальцы вот-вот коснуться мокрых складок. В ответ Леон уже собирался сказать что-то ещё, — что-то соблазнительное — но в ту же секунду воздух прорезал щелчок. Это был старый радиоприёмник у зеркала. Он не работал уже месяцами — просто стоял, как декор, переживший короткое замыкание. Но теперь загорелась тусклая лампочка, и послышалось короткое потрескивание. — Что за…? — пробормотала Хоуп, приподнимаясь на локте. Щелчок сопровождался автоматическим включением — экстренным сигналом. Радио было одной из тех моделей, что имели систему аварийного вещания. Леон замер. Вслед за этим прозвучал голос диктора. Ровный. Безэмоциональный. Официальный.

Передаётся экстренное сообщение от Службы Королевских Коммуникаций.

В связи с продолжительным ухудшением состояния здоровья, Его Величество Король Ричард официально заявил о своём отречении от престола. Согласно акту о преемственности, титул монарха переходит к герцогу Кентскому. Первый публичный выход нового короля состоится в Букингемском дворце сегодня в 20:00 по лондонскому времени.

В центральных районах города с настоящего момента вводится режим повышенной безопасности.

Секунды растянулись, как ком в горле. Хоуп резко села, её тело дрожало, как после резкого пробуждения. Она слегка прищурилась, будто не доверяя слуху. — Это… сейчас? Агент выдохнул — коротко, тяжело. Пальцы, только что гладившие её кожу, сжались в кулак. И, медленно сев, Леон потянулся к телефону. — Прекрасно, — сказал он ровно. Почти устало. Как человек, который надеялся, но всё равно был готов. Хоуп соскользнула с кровати, накинула первую попавшуюся футболку и джинсы. Встав у окна, она оперлась на подоконник. Пальцы вцепились в край дерева. Сердце билось в груди неравномерно. — Он знал, — прошептала она. — Герцог… Он знал, что всё идёт к этому… — Да, — отозвался Леон, не поднимая взгляда. — Потому и позвал меня. Теперь Леон сидел на краю кровати. Тень легла на его плечи, как мундир. Он будто снова надел броню. Не физическую — ту, что не пропускает боль. — И ты теперь… — голос Хоуп дрогнул, — работаешь на короля? Он поднял взгляд. Его глаза были спокойны. — Очевидно. Тишина между ними снова сгустилась — и стала другой. Игривое настроение сменилось серьезным, суховатым, как будто они уже оказались на работе. — Мне кажется, — медленно выдохнула она, — Килпатрик не даст ему взойти спокойно… Леон кивнул. Плавно, точно, будто всё уже выстроено в голове. — Он ударит, пока герцог ещё не король. Пока всё ещё нестабильно. Пока глаза всего мира смотрят на трон. Именно тогда. Именно туда. Хоуп посмотрела в окно, и во взгляде было понимание: их утро закончилось. Всё, что было между простынями, между прикосновениями и словами, стало только их передышкой: — Ты думаешь, он готовился всё это время? — Я думаю… — Леон выдохнул, опираясь локтями на колени, — …он вообще всё это ждал. Терпел. Слушал. Смотрел. Искал каждую трещину. Он знает систему изнутри, Хоуп. Где и как подточить, чтобы она рухнула без взрыва — под собственной тяжестью. Он не даст им закрепиться. Он ударит, пока всё зыбко и на переломе. — Если его не опередить… — она не закончила. Не имело смысла. Они оба уже знали, что будет. И в этот момент — вибрация. Глухая. Короткая. Дважды. Леон посмотрел на телефон. Не вызов — зашифрованный протокол. Кеннеди тут же поменялся в лице. На место мужчины рядом с ней встал агент. Без формы, но в броне. — Что? — голос Хоуп дрогнул, но она подошла ближе, как будто пыталась удержать его хотя бы взглядом. Леон не сразу ответил. Чуть медлил, пытаясь вытянуть ещё пару секунд из мира, где они были только вдвоём. — Нужно ехать, — тихо сказал он, не глядя на неё голубыми глазами. Хоуп шагнула ближе, тонкая, почти отчаянная линия между ними натянулась до предела. Она положила руку ему на плечо. — Только… будь осторожен, — прошептала она, и голос сорвался. Леон замер. На миг. Потом резко развернулся, взял её лицо в ладони, притянул к себе. Поцеловал — в лоб. — А ты не делай глупостей, окей? — хрипло сказал он, почти на ухо. — Пожалуйста. Хоуп кивнула. Не смогла выговорить ни слова. Только смотрела, как он отходит, как снова уходит. Дверь закрылась мягко. Почти беззвучно. И в этой тишине радио продолжало вещать — слова о порядке, о передаче власти, о новом короле. Но голос диктора звучал как сквозь стекло. Слишком ровно. Слишком спокойно. Словно всё это — лишь ширма. А за ней, за тонкой дрожащей плёнкой эфира, уже надвигалась буря.

***

Килпатрик не смотрел в экран. В просторном кабинете, обитом панелями тёмного дуба, телевизор, встроенный между книжных полок, был единственным источником света. Его холодное мерцание рвало полумрак, выхватывая из темноты очертания кресел, настольных ламп, старинных глобусов — и самого Килпатрика. Он сидел в глубине кресла, не двигаясь, как фигура на шахматной доске, которую ещё не тронули. Его пальцы — длинные, сухие, как у пианиста, — стучали по подлокотнику выверенным ритмом. Не нервно. Методично. На экране — прямая трансляция. Голос диктора, отточенный, без тени эмоций, разрезал тишину:

…Его Величество официально объявил об отречении. Престол переходит к герцогу Кентскому, который сегодня вечером выступит с первым заявлением в качестве монарха…

Килпатрик повернул голову. Не сразу. Краем взгляда зацепил изображение — фигура герцога, его лицо, слегка уже поседевшие волосы. Килпатрик выдохнул медленно, с лёгким, почти невесомым фырканьем. Его лицо оставалось каменным, но где-то в глубине глаз промелькнула тень. — Рановато, — произнёс он наконец. Голос — сухой, облитый металлом. — Но что ж… Слева, в полутени, стояла женщина. Вся в чёрном: от лакированных ботинок до высоко застёгнутого воротника. Руки за спиной. Лицо в тени. Она не издала ни звука. Почти растворённая в интерьере. Килпатрик медленно поднялся. Его движения были неторопливыми, будто он не просто встал, а сделал ход. Как будто каждое движение уже было кем-то прописано заранее. Мужчина прошёлся к окну. Капли дождя ползли по стеклу, оставляя мутные следы. За ними — серый Лондон. Мрачный. Густой. Как перед бурей. — Король, — произнёс он, не оборачиваясь, — никогда не был идиотом. Очевидно, держал карту в рукаве. Только вот… Он думает, что у него туз. Он сделал паузу. Улыбнулся — тонко, без тепла. — А у меня вся колода. Он обернулся. Женщина всё так же стояла в тени. Молча. Без вопросов. Килпатрик подошёл ближе, взглянув на неё со странной смесью доверия и равнодушия. В его голосе не было угрозы — но было нечто гораздо опаснее: предельная уверенность. — Ты знаешь, что делать. Женщина коротко кивнула. Молча вышла, растворяясь в темноте, как тень. Дверь закрылась за ней беззвучно. Килпатрик остался один. Он снова подошёл к креслу, но не сел. Стоял в мерцании голубого света, как статуя. Взгляд его снова упал на экран. Фоном продолжал звучать BBC: кадры, комментарии аналитиков, обрывки речи старого монарха. Но Килпатрик не слушал. Он уже слышал другое. Грохот костей. И то, как падает очередная доминошная кость.

***

Когда двери кабинета мягко закрылись за спиной Леона, внешний мир растворился. Всё, что составляло ритуальную суету дворца — мерный топот ассистентов, звон фарфора, шелест бумаги, глухие реплики — осталось по ту сторону тяжёлой древесины. Здесь всё стихло, будто воздух сам затаил дыхание. Комната была просторной, но не нарочито роскошной, а функциональной. Мебель старой английской работы, карта Великобритании с размеченными флажками, два кожаных кресла у окна и массивный стол, заваленный досье и распечатками. Лёгкий запах бумаги, кофе и старого дерева — как в штабе, как в центре принятия решений. Но ощущение было иное. У стола стоял он. Мужчина, который ещё вчера был просто герцогом. Сегодня — будущий монарх. Силуэт уверенный, почти статуэточно выточенный. Но за элегантной сдержанностью скрывалась усталость от знаний, которых он не просил. Серый костюм, безупречно подогнанный по фигуре, казался чуть чужим. Пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен, манжет одной рубашечной руки помята. Эта деталь не вписывалась в образ, но говорила больше, чем жесты. Он держал в руках стакан воды, но не пил. Лишь переворачивал в ладонях, как будто старался зацепиться за реальность, пока она не ускользнула. Спина его была чуть согнута — он опирался на край стола, как будто вес страны уже начинал давить на плечи. — Леон, — произнёс он наконец, не поднимая головы. Голос был хриплым, будто выжженным нескончаемыми брифингами. — Рад, что ты принял моё предложение. Кеннеди остановился у порога, и в этом было что-то странно уместное — американец, офицер, человек, которого сюда привело не происхождение, а репутация. Он склонил голову — не в реверансе, а как человек, признающий другого. Без церемоний. Без притворства. — Поздравляю, Ваше Величество… — голос его был спокойным, но в нём звенела трезвость. — …если это слово вообще подходит к такому дню. Герцог чуть усмехнулся — уголком губ, коротко. Поднял глаза — серо-стальные, глубокие, с усталостью того, кто всю ночь не спал и знал, что следующих таких будет много. — Подходит ровно настолько, насколько я сам подхожу на эту роль. Он подошёл ближе. Пожал руку — крепко, искренне. И лишь потом, почти на выдохе, добавил: — Через несколько часов я встану перед камерой и скажу, что «всё под контролем». Хотя и ты, и я знаем — в этой фразе всегда половина лжи. Леон кивнул. В его взгляде скользнуло понимание. — Главное, чтобы в это поверили те, кому это нужно больше всего. Будущий Король — уже теперь именно он — выдохнул. Так, будто на секунду из него вышло что-то тяжёлое. Затем указал на кресло. — Садись. Говорить будем как есть. Леон присел. Спокойно. Без суеты. Как к делу. Кентский сцепил пальцы, наклонился вперёд. Теперь в его лице не было ни герцогской надменности, ни монархической отстранённости. Только человек. Муж. Отец. — Я не стал бы звать тебя, если бы мне нужен был просто охранник. Или политический жест. Ты для меня — выбор не символический, а необходимый. Он замолчал. Затем тихо добавил: — Я видел материалы. Те, что хранили в Вашингтоне. Про Испанию. Эшли. Леон опустил глаза из уважения к тому, о чём не принято говорить вслух. — Президент говорил, что доверил тебе то, что было для него важнее страны. И ты не подвёл. Король откинулся в кресле, глядя в упор. — Знаешь, что отличает того, кто охраняет тела… от того, кто защищает жизни? — пауза. — Понимание. Не техники, не отчёты. А то самое, что делает из человека не солдата — а щит. Ты понимаешь, что именно защищаешь. Кого. Почему. Он обернулся к окну. Снаружи шумел весенний Лондон — респектабельный, многолюдный, уязвимый. — Я встал под эту корону не ради власти. А ради них. Ради жены. Ради дочери. Ради того, чтобы хоть немного выжечь хаос вокруг них. Если с ними что-то случится — трон будет пуст. Даже если я на нём. Он снова повернулся к Леону. — Вот зачем ты мне нужен. Не чтобы оберегать титул, а чтобы оберегать тех, ради кого он вообще был нужен. Леон кивнул. Медленно. В этом жесте было всё: согласие, вес долга и обещание, которое не нуждается в присяге. — Что конкретно вы от меня хотите? — спросил он. — Чтобы ты стал их тенью, — ответил король. — Там, где не пройдут мои люди. Там, где нельзя засветиться. Чтобы ты был там, где начнётся война, и окончил её до того, как она доберётся до моего порога. И в этот момент всё между ними стало окончательно ясно. Два человека. Две истины. Один приказ — и он не из протокола. Он из глубины человеческой сущности: защищать тех, кто дороже всего. Даже если ради этого придётся переступить черту. Или — вернуться за неё. — Шарлотта и герцогиня сейчас в Париже, на благотворительном саммите. Через три дня они будут в Балморале. Программа поездки разнесена по всем крупным изданиям. Килпатрик знает. Все знают. Король подошёл к стене, указал на красный круг на карте. — Балморал слишком предсказуем. Да, он охраняется. Исторический, сложный, защищённый. Но он — в учебниках. Каждый поворот, каждая тропа, каждый дренажный люк — известен. Это делает его уязвимым. Он повернулся к Леону. В его глазах было не сомнение. Страх? Нет. Это было напряжение человека, который давно понял, что контроль — иллюзия. И всё, что у него есть, — это правильный выбор в нужный момент. — Утечки, схемы, манипуляции — всё, что ты добыл, подтвердилось. Это Килпатрик. MI6 уже активировали группу. Но они будут копать, пока он будет целиться. Кентский сделал шаг ближе. Теперь говорил тише, ровнее, интимнее: — Я не могу отправить туда отряд. Это поднимет шум. Но тебя — могу. Через два дня ты будешь в Балморале. Ты осмотришь всё. Периметр, камеры, охрану, поговоришь с каждым, от адъютанта до повара. Садовник, электрик — неважно. Если будет хоть что-то не так, ты должен почувствовать это. До того, как он сорвётся. Наступила тишина. Издалека доносился гул дворца — как фон мира, который продолжает своё движение, пока двое внутри принимают решение, от которого зависит исход. Король стоял ровно, но не как политик, а как человек, у которого под кожей трещит сердце. Его голос дрогнул только на долю секунды. — Прошу тебя, Леон. Сделай так, чтобы их даже не коснулись. Если тебе нужно оружие — я дам. Если нужен чертов РПГ — я сам его тебе принесу. Он выдохнул. Тяжело. — Ты получишь всё. Всё, кроме права на ошибку. Последние слова прозвучали глухо, как приговор. И остались висеть, словно воздух в комнате стал тяжелее. Леон молчал. И вдруг подумал о Хоуп. О её голосе, о её смехе, о том, как её тело выгибалось под его ладонями, доверяя без остатка. О том, как в другой, возможной жизни… у них мог бы быть их ребёнок. И если бы кто-то попытался это отнять… Желудок Леона сжался, и пальцы сжались в кулак. Настолько, что ногти впились в ладонь. Он знал, что это за чувство. Это не был страх. Это была ярость. И невозможность допустить. И в этот момент Кеннеди понял герцога Кентского. Если бы кто-то тронул Хоуп, если бы кто-то осмелился угрожать её жизни — или жизни их ребёнка, он бы уничтожил всех без колебаний, без сомнений и жалости. Леон поднял взгляд на короля и впервые — по-настоящему — увидел в нём себя. — Я не позволю, — произнёс Леон тихо. — Если кто-то осмелится подойти слишком близко, он не уйдёт отсюда живым. Король замер. Потом медленно кивнул. Глаза его чуть потеплели, но голос остался прежним: — Тогда иди. Сделай, что должен.

***

Весенний Лондон замер в редком для себя спокойствии, словно затаил дыхание перед чем-то, что ещё не произошло, но уже надвигалось. Хоуп вернулась домой раньше обычного. После всего случившегося ни работа, ни архивы BSAA больше не вызывали у неё желания задерживаться ни на минуту. Она молча сдала отчёт, расписалась в электронном протоколе и вышла, не попрощавшись ни с кем. Ни взглядом, ни кивком. С каждым днём она ощущала себя там всё больше как заплатка — временная, ненужная, не раздражающая, но и не включённая по-настоящему. Формально числилась в системе, но фактически будто бы за стеклом. Никто не отстранил её напрямую, но каждый разговор становился всё короче. Каждое письмо — отстранённее. Ник. Его постоянное присутствие раздражало почти на уровне кожи: голос за спиной, знакомый запах, шаги в коридоре, которые она теперь распознавала даже сквозь гул. Он не кричал, не давил, не наезжал. Но всё в его поведении говорило: он смотрит, отмечает, записывает. Не напрямую — мимоходом, под протокол. Хоуп знала: он ведёт игру. Просто теперь ей было всё равно. Иногда — чаще, чем хотелось бы, — Хоуп ловила себя на мысли, что, возможно, стоит подать рапорт. Официальный, без драм. Просто «я ухожу». Но в ту же секунду, когда в голове рождалась эта фраза, за ней вставала стена: а дальше что? Хоуп не знала. Не представляла себя за пределами мира угроз и риска, словно всё вне этой жизни выжжено, не существует. Не для неё. Поэтому она выбрала самый простой путь. Ничего не рушить. Просто исчезать понемногу. Молча, без объяснений. Квартира встретила её тишиной. Хоуп толкнула дверь плечом, небрежно кинула ключи на тумбу — как обычно, не глядя. Даже не заперла дверь до конца — просто закрыла ногой. Рубашка слетела с плеч неторопливо, лениво. Переоделась в старый домашний костюм — мягкий, выцветший и растянутый. Никакого уюта, никакого тепла. Всё — серое, как день за окном. Она двигалась как будто на автомате. Внутри — пустота, от которой даже собственное отражение в стекле не отдавало никакого отклика. На кухне — вино. Красное, полусухое. Привычка, а не настроение. Её рука потянулась к бокалу, но рядом — всё те же таблетки. Не вскрытая упаковка. Символ компромисса, на который она так и не пошла. Хоуп посмотрела на них без эмоций и отложила в сторону. Не сегодня. Панические атаки всегда казались Хоуп не заболеванием, а возмездием. За то, что она пыталась быть настоящей в этом мире. Таблетки же были для неё признанием слабости. Хоуп сделала глоток вина, будто оно могло заполнить пустоту или прогнать то, что возвращалось вместе с ним. Вчера, когда Леон появился, — она была по-настоящему счастлива. Но с утра, на фоне похмелья и глухого беспокойства, в голове вдруг прозвучал голос Криса. Ада. И в груди что-то кольнуло. Холодно. Резко. «А если он вернулся потому, что она всё ещё… здесь?» — её собственная мысль ударила под дых. Настолько, что дыхание сбилось. Разум твердил: «Не спеши с выводами». Но сердце уже стучало: «А вдруг…» Она вспомнила, как Леон смотрел на неё. Как держал, целовал. И всё же этого оказалось недостаточно, чтобы заткнуть ту часть в ней, что смирилась быть не выбором, а просто запасным вариантом. На автомате Хоуп открыла холодильник, на ходу завязала волосы в рассеянный пучок. Мясо. Перец. Помидоры. Салат. Всё простое — не для гостей. Не для кого-то. Просто чтобы не развалиться. Два куска мяса шипели на сковороде. Она посыпала солью. Нарезала овощи — ровно, спокойно, как когда-то делала мама. Будто могла вернуть себе мир через самую простую рутину. В комнате загудел телевизор. Старый BBC. Будто в Лондоне не существовало других каналов. Фоном зазвучал голос диктора, уверенный, ровный:

«Подготовка к вступлению нового монарха в активную фазу. Утверждение состава ближайшего совета завершено. Ожидается обращение к нации…»

Хоуп не выключила телевизор — пусть говорит фоном. Она слушала вполуха, как прогноз погоды или дорожные сводки. С переездом в Англию меньше американкой она не стала. Монархия всё ещё казалась ей странной — чем-то из музея, экспонатом на пафосном пьедестале. В голове крутилась мысль: «Это не моё. Их история. Их символы. Их игра в прошлое». Но теперь всё стало иначе. Теперь она знала Шарлотту — тихую, умную, с внимательным взглядом, в котором скрывался вопрос. Девушку, которая взрослела, но внутри жила со светлой наивностью. Герцогиню — собранную, элегантную, тонкую. Женщину, которая никогда не скажет вслух, что боится. Но Хоуп это читала в её глазах. Сама такая же. И герцога. Того, кто стал королём. Его королевство начиналось не с трона, а с людей, которых он любит. За которых готов положить всё, даже себя. И вот теперь, когда диктор говорил о «подготовке к церемонии», Хоуп чувствовала тревогу. Она не верила в корону, флаги. Беспокоилась не за трон. А за них. За Шарлотту, за её мать, за человека, который стал символом. И если это не её страна, то это её люди. Салат почти готов, мясо почти прожарено. День почти не казался разрушенным. Поэтому, когда зазвонили в дверь, она не вздрогнула. Вытерла руки о полотенце и пошла к двери. Леон стоял так, будто не уходил. В глазах — усталость. Он не сказал ни слова, вошёл тихо, буднично. Будто это его дом. Будто это возвращение. И именно этим он стал. Хоуп не сразу поняла, когда это случилось. Когда запах Леона стал её. Когда зубная щётка у зеркала больше не раздражала. Когда его присутствие стало привычкой. Это могло быть началом. Если бы не службы, вирус, Ада. Кеннеди сбросил ботинки у входа, провёл взглядом по квартире и чуть кивнул в сторону кухни: — Пахнет лучше, чем всё, что я ел за последние дни. — Ну, это не сэндвич в аэропорту, — отозвалась Хоуп, не оборачиваясь, возвращаясь к плите. Он подошёл ближе. Не касаясь, Леон склонился чуть ближе к её плечу, и Хоуп почувствовала его дыхание. Слишком тепло. Слишком близко. Почти неуютно — но не потому что плохо. А потому что хорошо. Слишком. — Думаю, ты специально готовишь так вкусно, чтобы я остался, — бросил он тихо, с тем самым фирменным тоном, в котором подшучивание скрывает нечто большее. Хоуп не повернулась. Только качнула плечом — не от слов, от того, чего боялась сама в себе: — Что ж. Ты раскрыл мой план. Леон усмехнулся и начал помогать, зная, что нужны не разговоры — а действия. Леон достал тарелки, налил воду, соус, взглянул на Хоуп, бокал с вином, но решил ничего не говорить. Казалось, его тишина уравновешивала в ней всё, что дрожало. Но мысль уже подступала в голову Хоуп: А что, если это не про неё? А что, если он здесь не потому, что выбрал? А потому, что не выбрала другая? Она почти сказала. Почти. «Леон… ты со мной, или ты всё ещё ищешь её?» Но не сказала. Потому что, если он замолчит, она не выдержит. Не потому что сломается. А потому что поймёт: он всё ещё не здесь. Леон смотрел на неё. Не в лицо — глубже, Дайсон это почувствовала и отступила. Резко, тихо, не поднимая глаз. — Я… пойду умоюсь, — девушка выдохнула. Ни голос, ни шаг — не уверенные, а извиняющиеся. Леон не остановил. Хотел — но не подошёл, наблюдая, как Хоуп скрылась в ванной. Кеннеди же остался. Среди запаха поджаренного мяса, овощей, винного бокала на столе. И снова чего-то будто бы не произнесённого.

***

Когда из ванной донёсся плеск воды, Леон вдруг уловил вибрацию. Едва различимую, будто звук пробежал под кожей. Он не сразу понял, откуда — сначала подумал, что показалось. Но вибрация повторилась — коротко, глухо, с задержкой, будто воздух сам задержал дыхание. Он обернулся. На диване, среди складок серого пледа, лежал телефон. Потёртый, ничем не примечательный. Не тот, которым Хоуп пользовалась при нём. Этот он видел мельком — всегда как бы несуществующим. Запасной. Теперь же экран вспыхнул мягким светом, и по ткани пробежала вибрация, словно нерв. Кеннеди подошёл почти бесшумно. Каждое движение стало точным, выверенным — как в разведке. Спина выпрямилась, дыхание стало ровнее, глубже. Он больше не был просто мужчиной на кухне любимой девушки. Он снова стал тем, кем был всегда. Агентом. Пальцы скользнули к телефону. Это было не о ревности. И не о вторжении. Это был инстинкт. Как ответ какой-то червоточиной системы безопасности, встроенной в его ДНК. Экран не запрашивал пароль и открылся сразу. На экране текст:

«Птичка, кажется, ты забыла одну деталь, которую мне не передала…»

Он прочёл. Потом снова. Моргнул. Фраза была обыденной. Но стиль — нет. Этот ледяной сарказм, за которым всегда чувствовалось заточенное лезвие. Ада…? Грудная клетка сжалась. Леон не чувствовал гнева. Пока — нет. Только резкий, звонкий внутренний отклик. Как будто внутри себя он внезапно услышал ту самую тишину, которая предшествует выстрелу. Связь с Адой? Здесь? С ней? Леон вгляделся в экран, как будто мог вычитать ещё одну строчку, способную объяснить всё. Но экран погас, сообщение было единственным. И ничего больше — ни имени, ни цепочки. Только пустота. И она вдруг казалась слишком преднамеренной. Кран в ванной отключился. Резко, будто по команде. Леон действовал на автомате — быстро, точно. Перевернул телефон экраном вниз, вложил его обратно в складку пледа, где он и был. Ни следа. Ни шума. Ни догадки. Когда Хоуп вышла, её волосы всё ещё были влажными, пряди прилипли к щекам. На лице не было макияжа — только лёгкий румянец от горячей воды. Леону показалось, что она посмотрела на него с таким доверием, будто в доме ничего не изменилось. — Ужин готов? — спросила она, слабо улыбаясь. — Готов, — отозвался он, и голос его был мягким. Почти искренним. Почти. Хоуп села за стол, взяла вилку. Что-то сказала про вино. Леон кивнул, подал ей бокал, подвинул тарелку. И даже засмеялся — в нужный момент. Но весь ужин прошёл на автопилоте. Внутри всё уже двигалось по другой оси — по той, где доверие больше не абсолютное. Кеннеди смотрел на Хоуп — на её движения, на то, как Дайсон поправляет волосы, как ест, как говорит. И в каждом её жесте теперь искал знак. Он не знал, что страшнее: то, что она в опасности, — или то, что она скрывает или ещё хуже… врёт. И сейчас Леон смотрел на Хоуп — вот только впервые за всё время не был уверен, кого именно видит…