Часть 36. Why are you toying with my mind?

Леон собирал тарелки молча. Кухню заполнила густая, тёплая тишина. Только ложка в его руке звякнула о фарфор — звук вышел неловким, одиноким. Всё казалось до абсурда нормальным и привычным. Настолько, что внутри сжималось — так, что хотелось выть. Хоуп сделала шаг к нему — хотела помочь. — Не мешаю? — тихо спросила она. Тон её был лёгким, но в глазах пряталось напряжение, и сама она, наверное, не отдавала себе в этом отчёта. Леон покачал головой. Дайсон вернулась в гостиную и села на спинку дивана, как делала только дома. Подтянула ногу, запустила пальцы в волосы. Все движения выглядели расслабленно, женственно и небрежно. Но Леон заметил, как её взгляд скользнул в сторону, где в складке пледа лежал её телефон. Она задержалась взглядом на долю секунды. Почти незаметно. Кеннеди увидел, как Хоуп вздрогнула, и спокойствие исчезло с лица. Она потянулась, но Леон узнал это движение. Слишком хорошо знал. Оно не было случайным, скорее точно выверенным. Пальцы накрыли экран. Чуть дольше, чем нужно. Хоуп не включала телефон — просто словно в напряжении ждала какого-то от него сигнала. Мгновение — и он понял: она прочитала. По тому, как в глазах промелькнуло что-то тревожное, но сразу же исчезло. Одним быстрым движением Хоуп убрала телефон в карман. Леон успел отвернуться раньше, чем она заметила. Сделал вид, что проверяет плиту, хотя внутри всё гудело. Любовь не исчезла. Осталась. Но теперь с привкусом чего-то, что не проглатывается. Того, что не имеет формы, но проросло. Он вспомнил, как она спала в его руках. Как дрожал её голос, когда сказала: «Я скучала». И он поверил ей. Хотел верить и сейчас, но когда она заговорила, взгляд был пуст. — Думаю, я пойду. Устала, — сказала она, не поднимая глаз. Слишком спокойно. Не было в голосе излома. Но и тепла — тоже. Дайсон даже не посмотрела на него. Ни на прощание, ни между строк. Избегала? Или… просто не хотела, чтобы он что-то заметил? Леон кивнул. — Конечно. Я тут всё закончу, — произнёс он почти так же ровно. Хоуп прошла мимо в сторону спальни, оставляя за собой не только тёплый след духов и тени волос на плече, но и… незаданный вопрос. Не признание. Не объяснение. Она не рассказала. Почему? Потому что боится? Потому что стыдно? Или потому что есть нечто, о чём он не должен знать? О чём она не хочет, чтобы он знал? Леон пытался убедить себя: Ада — это ошибка. Случайность, что Хоуп, может, запуталась, не доверилась вовремя. Что это не предательство. Кеннеди отчаянно хотел верить в это. Но слишком давно жил в этом мире, чтобы не знать: иногда именно любовь становится той самой формой лжи.

***

Леон долго сидел на кухне, почти не шевелясь. Перед ним стоял бокал с вином, в котором отражалась тонкая лунная полоска. Тишина сжимала квартиру, и каждая её минута стягивала петлю мыслей туже. Он чувствовал: приближается та черта, за которую уже нельзя будет отступить. Не потому что хочется идти вперёд, а потому что назад пути нет. Когда он встал, всё тело двигалось без эмоций. Он снова стал агентом. Тем, кем был в Испании, на мрачных базах Восточной Европы. Тем, кто умеет отделять сердце от действий. Дверь в спальню поддалась без скрипа — он точно знал, куда нажать и под каким углом. Из щели разлился мягкий свет, пробежал по стене и замер на краю кровати. Леон не спешил. Стоял в проёме, пока глаза не привыкли к полумраку. И только тогда шагнул — без звука, без тени. Хоуп лежала на боку, поджав ноги, будто искала во сне укрытие. Плед сполз с плеч, обнажив тонкую линию ключицы, слегка дрожащую от вдоха. Такая тишина, такая уязвимость, что Леону хотелось стоять неподвижно, только смотреть. Как будто каждое движение могло разрушить этот момент, в котором на второй план отошли все заботы, расследования, отчеты. Но Леон знал: сейчас он сделает шаг, который нельзя назвать правильным. А если он не сделает — всё, что было между ними, может рассыпаться, как здание без фундамента. Серый телефон лежал в складках кофты, брошенной на спинку кресла. Подойдя, Леон медленно опустился на корточки. Кофта пахла ею. Он нашёл то, что искал. Телефон. Его поверхность была холодной, будто затаившейся. Леон сжал его в ладони. Прежде чем выйти, он замер. Обернулся. Хоуп спала, и в нём что-то болезненно дёрнулось. Не страх — отчаянное желание. Чтобы она не оказалась «другой». Чтобы всё это не оказалось ложью. Не потому что он не вынесет предательства. А потому что, если она окажется частью игры… …тогда он никому больше не сможет верить. Никогда. Ночной воздух ударил в лицо терпкой прохладой. Леон вышел на балкон и остановился, не сразу включая экран телефона. Пальцы чуть дрожали — не от холода, а от внутренней дрожи, которую не успокаивают ни тренировки, ни опыт, ни годы боли. Он разблокировал экран. Сообщений было немного, но каждое — как тонкое лезвие, проходящее между рёбер.

«Ты забыла одну деталь, птичка. Пора закончить начатое».

Он прочитал. Потом ещё раз. В горле пересохло. Сразу понятно, что писала Ада. И следом — ответ Хоуп:

«Это последнее, что ты получишь».

Он выдохнул. Медленно, глубоко. Почти услышал её голос между буквами. Это была сдержанная злость, раздражение, отчаяние и ее дурацкая попытка держать всё под контролем — даже когда он уже ускользал. Нет. Она не предавала. Он чувствовал это. Хоуп борется, но молча, не показывая это. Почему? Он провёл рукой по лицу, устало выдохнув. Следующее сообщение:

«Не будь такой угрюмой, птичка. Мне кажется, из нас вышел отличный тандем».

Леон стиснул зубы. До боли. — Какого чёрта ты делаешь, Ада? — прошептал он. Не в гневе — в ярости, которая тихо копилась уже долгое время. Он знал её слишком хорошо. Это не было случайностью. Она вела игру. Хоуп могла даже не понимать, во что вляпалась. Но Леон понял: всё это тянется к нему. И в этом было худшее.

«Я пришлю место. И давай без сюрпризов. Ты же знаешь, я этого не люблю».

Агент медленно опустил телефон. Лондон за стеклом спал под дождём. Хоуп. Он любил её — голос, тело, интонации, даже это дурацкое «всё в порядке, Леон», которое никогда не было для него правдой и утешением. С одной стороны, Леон почувствовал облегчение: она не враг. Но с другой — боль. Она одна. И она молчала. Может, из страха. Может, чтобы его защитить. От прошлого. От Ады. И всё же, если бы она просто сказала… Он бы понял. Помог. Теперь же он мог только сжимать телефон и клясться про себя, что успеет раньше, чем это дерьмо докатится до неё. Мужчина резко шагнул вперёд и со всей силы ударил кулаком в перила. Металл прогудел, суставы заныли, но он даже не поморщился. Только сжал челюсть до скрипа. Он не имел права на слабость. Не сейчас. Он должен найти Аду. Перехватить её. Защитить Хоуп. А потом… потом они поговорят. По-настоящему. Проведя ладонью по лицу, Леон выровнял дыхание. Вернулся внутрь и положил телефон на место. Хоуп спала. Мирно. Беззвучно. Он почти захотел лечь рядом. Почти. Но не смог. В гостиной он опустился на диван тяжело, будто каждый шаг забирал больше, чем просто силы. Не стал раздеваться. Только снял кобуру, бросил рядом. Пальцы всё ещё подрагивали. Плед накинул автоматически — даже не расправил. Просто чтобы прикрыть себя. Положив руки за голову, уставился в потолок. Пустой. Белый. Молчаливый. Часы двигались медленно — как будто смаковали его бессонницу. Не спал. Просто слушал: как капает вода за стеной, как шуршит улица за стеклом, как гудит система вентиляции в углу. Думал о Хоуп. О её взгляде. О том, что не сказал. И только под утро, когда небо посветлело серым, блёклым рассветом, глаза сомкнулись на пару минут. Но и этого оказалось достаточно, чтобы провалиться в тревожную, неглубокую дрему, где всё было началом, но ничего не имело конца.

***

Утро встретило Леона ярким, безжалостным солнцем — таким, будто мир пытался выжечь остатки сна, которого, по сути, и не было. Агент поднялся тяжело, с ноющими мышцами и гулкой, пульсирующей болью в голове, будто что-то всю ночь методично стучало изнутри. Умываться он не стал — просто плеснул в лицо ледяной водой, чтобы заглушить жжение в глазах. Натянул куртку, зашнуровал ботинки. Вышел из квартиры, не разбудив Хоуп. На улице было тепло — почти не по-лондонски. Солнечный свет ударил в зрачки, как лезвие. Пахло свежей выпечкой, пылью и мокрым камнем. Всё было слишком живым. Слишком нормальным. Ненастоящим. Леон щурился — не от света, от бессилия. Этот день начинался без сна, без ответа, с ощущением, будто внутри всё надрезано ножом. Он сел на мотоцикл и только тогда активировал гарнитуру: — Ханниган. Приём. — Ты рано. Даже по твоим меркам, — её голос был бодрый, но с тенью настороженности. Он не стал комментировать. Сказал холодно и ровно: — Мне нужно, чтобы ты поставила под наблюдение чёрный «Вольво». Номер: AA56 KHU. Каждое перемещение. Даже если просто остановится за кофе. — Поняла, сейчас… — на том конце повисла пауза. Затянулась. — Леон… эта машина зарегистрирована на Хоуп Дайсон. Это… личное? Пальцы на руле побелели, и Леон сжал челюсть. — Это часть дела, — отрезал он. Глухо. Безапелляционно. — Сможешь? Ханниган помолчала. Дольше, чем ему хотелось бы. — Смогу, — ответила тихо, уже без привычного оттенка лёгкости. — Установлю теневой протокол. Будешь получать данные напрямую. Он кивнул — сам себе. — Спасибо. — Леон… — голос Ингрид стал мягче. — Не надо, — резко сказал агент. — Принято. Работаем. Линия отключилась. Кеннеди откинулся назад, прикрыв глаза. Солнце било сквозь ресницы, рисуя красные пятна на внутренней стороне век. Он чувствовал себя измотанным. На автомате застегнув куртку до подбородка, Кеннеди спрятал телефон в боковой карман. Выжал сцепление. Оглядел зеркала. Выровнял руль. И поехал ко дворцу. Туда, где всё началось. И, возможно, должно было закончиться.

***

Леон сидел в отведённом ему кабинете Букингемского дворца, через плотные гардины падал тусклый дневной свет, прорезая комнату косыми полосами, в которых медленно плавала пыль. На столе перед ним были разложены схемы: оборонительные планы, старые чертежи и обновлённые спутниковые снимки шотландского Балморала — замка, куда должен был отправиться королевский кортеж. Всё, чему его учили, всё, что он знал и умел, сейчас сходилось в одной точке: проверить каждый угол, просчитать каждый метр, исключить ошибку. Он держал карандаш, но всё чаще застывал с ним в воздухе, не доводя линию. Мысли соскальзывали мимо бумаг, мимо стен и коридоров замка. Они возвращались к Хоуп. Леон провёл ладонью по лицу, задержав пальцы на виске. Голова пульсировала глухо. За окном проехала машина, где-то внизу хрипло скрипнули тормоза. Он бросил взгляд на часы, затем — на экран телефона. Машинально обновил GPS-ленту. Открыл маршрут. 8:30. Выехала от дома. 9:41. Парковка у BSAA. Её утро — как по линейке. Без лишних шагов, без отклонений. Она никогда не изменяла рутину. Не потому что была педантичной. Просто так было проще. Но к обеду привычный распорядок был нарушен. Машина Хоуп оказалась за пределами её обычного маршрута. Трассировка вывела его к Чайна-тауну. Безымянная улица, на которую явно не по пути. Кеннеди поднялся так резко, что стул качнулся на ножках. Чайна-таун? Обычно обед Хоуп состоял из кофе из автомата и сэндвича в забегаловке за углом. Там, где облезлая вывеска и никто не мешает думать. Но это… было иначе. Выезд. Намеренный. Далёкий. И, возможно, не случайный. Плечи агента напряглись. В теле сработал режим тревоги. Он не думал. Просто тянулся к гарнитуре, к кобуре, к ключу от мотоцикла. И тогда внутри прорвалась мысль: «Зачем ты туда едешь, Хоуп?» Кеннеди не знал, что она делает. Но знал точно — не даст ей больше скрываться. Ни шагу. Ни секунды. Ради них самих же. Хватит. — Могу отлучиться на сорок минут? — бросил он через плечо, выходя в коридор и останавливаясь у ближайшего офицера связи. Тот оторвался от планшета, скользнул по нему взглядом. Усталость на лице Кеннеди была привычной, но под ней… под кожей — напряжение. Его нельзя было спутать с дежурной сосредоточенностью. — Срочно? — спокойно уточнил офицер. — Личное, — коротко ответил Леон. — Но важное. Мгновение тишины — и кивок. — Не пропадайте, агент. Мы на связи. Дверь за Леоном захлопнулась мягко, приглушённо — так, как всё звучит в этих зданиях, где даже воздух, кажется, фильтруется с этикетом. Через несколько минут он уже был на улице. Казалось, тревога Леона была… чужеродной, но она не проходила. Только росла. Быстро запрыгнув на мотоцикл, Леон завел двигатель, и тот рванул, взревев, будто почувствовал срочность. Воздух ударил в лицо — холодный, хлёсткий. Леон не снизил скорость, не глянул в зеркало, не колебался. Лишь только прибавил скорости.

***

Маленькая забегаловка тонула в жирных ароматах лапши, имбиря и соевого соуса. Воздух был плотным и липким, всё вокруг покрывала тонкая плёнка масла. Пара облезлых столиков со сгрызенными временем краями блестели под тусклым светом неоновой вывески. За стойкой сидел старик-кассир, перебирая купюры с выражением, будто ему всё надоело, включая жизнь. Место, куда не заходят случайно, только если знают, зачем. Хоуп сидела у стены, где висел выцветший китайский календарь. Вокруг — чужой мир: визг лопатки по вок-сковороде, хлюпанье кипящего масла, урчание голосов. Но для неё всё было как под водой. Перед ней стояла миска с лапшой, покрытая жирной плёнкой, и пластиковая ложка, к которой она не притронулась. Заказ был лишь прикрытием, потребностью не выбиваться из голдящей толпы. Ком в горле был тяжёлым, тело напряжено, как сжатый кулак. Мысли путались, бессвязные и тревожные. Дверь звякнула, и зал застыл. В проёме появился Крис Редфилд. Он быстро оценил обстановку. Один суровый взгляд — и даже пожилой повар перестал мешать лапшу. Крис сел напротив без слов, только коротко кивнул в знак приветствия. В его взгляде — привычная сдержанность и ледяная сосредоточенность. — Она снова связалась, — выдохнула Хоуп. Голос — глухой, натянутый, как струна, готовая лопнуть. Девушка даже не смотрела на Редфилда. — Она не говорит прямо. Но ей нужны документы. Те, что… Я не передала. Без них всё, что у неё есть, — только оболочка. Палец Хоуп медленно обводил край стакана. Её голос казался чужим даже для неё. Она говорила ровно, без эмоций, но внутри всё горело. Крис слушал. Лицо — неподвижное, будто высеченное из камня. Но в глазах — старая, знакомая тьма. Та, что приходит с опытом, с потерями. С пониманием, чего стоит каждая ошибка. — Что ты ей ответила? — Ничего конкретного, — она подняла на него взгляд. — Но мне кажется… Она не спрашивает. Просто поставила в известность. Внутри забегаловки шум не утихал, но всё казалось заторможенным, как во сне. Разговор между ними — плотный, словно затягивающаяся петля. — Я пойду одна, — сказала Хоуп. Не резко. Спокойно. Почти тихо. Но это был приговор. Крис резко поднял взгляд. Его стул едва не скрипнул под движением. — Ты вообще слышишь себя? — голос глухой, сдержанный, но в нём уже гремела угроза. — Нихрена, Хоуп. Ни-че-го подобного. Хоуп не отвела глаз, не дрогнула. И это разозлило его сильнее, чем страх. — Она сказала: «Без сюрпризов». Крис откинулся на спинку. Пальцы сжались в кулак. Он едва сдерживал ярость от осознания, что они по глупости Хоуп были раскрыты. — Думаешь, я не знаю, кто она? Думаешь, я не помню, на что она способна? Ты, чёрт возьми, думаешь, что одна сможешь её выманить? Он ударил костяшками пальцев о стол — глухо, коротко. Как аккорд в конце песни. — Я говорил тебе — не рыпайся?! Хоуп вздрогнула и ее губы сжались чуть крепче. Молчание было ответом. Молчание человека, который привык стоять на обломках своих решений. — Это твоё проклятие, — выдохнул Крис. — Слушаешь только себя. Даже когда тебя пытаются спасти. Фраза повисла между ними. Грубая. Прямая. Хоуп тихо выдохнула. На секунду сжала веки, потом снова посмотрела ему в глаза. Крис хотел ударить кулаком в стену, хотел вытащить из неё все дурные мысли. — Спасибо, Крис, — почти беззвучно. Губы едва шевельнулись. — Это было… трогательно. Крис выдохнул, будто сдался, и ладонью резко провёл по затылку — грубо, нервно. Отвёл взгляд. — Прости. Я просто… — он сжал губы, челюсть ходила. — Не могу смотреть, как всё тащишь одна. Ты называешь это силой? А я вижу дыру, Хоуп. Ты лезешь в неё, думаешь — держишь контроль, а на самом деле просто тонешь. Молча. Секунда тишины. Только шум чужих жизней — ложки, гул кухни, урчание старой вытяжки. Всё сливалось в беспорядочную, далёкую реальность, которая к ним не имела отношения. — Ладно, — сказал Крис наконец, уже тише. — Делай, как решила. Но правила — мои. Поняла? Хоуп кивнула. Но не потому что согласна. Просто потому что знала: он не отступит. И, чёрт побери, она не хотела, чтобы он отступал. — Ты идёшь, готовишь ей приманку, не более. Когда придет время — я появлюсь, ясно тебе? Взгляд Хоуп стал холодным, почти стеклянным. Как у человека, который уже сказал себе «да», но внутри ещё спорил. — Хорошо, — выдохнула она. — Но если она хоть на секунду заподозрит… — Я успею раньше, — жёстко отрезал он. Хоуп сжала ладони в замок на столе. Её плечи были напряжены, как будто внутри боролись страх и сила, и ни один не хотел уступать. — Спасибо. За то, что… ты рядом, — голос дрогнул. Чуть. Почти незаметно. Но Крис заметил и хмыкнул. Без усмешки. Но в этом хмыке было всё — и тревога, и усталость, которую он не мог позволить себе показать. — Поблагодаришь, когда мы ее поймаем. Какое-то время они сидели молча. Не потому что не было слов — а потому что всё важное уже сказано. Повара на кухне смеялись, кто-то громко уронил миску — звон ударил по залу, отразился в стекле. Но за их столом было глухо, как в капсуле, где чужой мир не имел власти. — Ладно, — Крис поднялся, стул скрипнул под его телом. — Ты выходишь первой. Хоуп кивнула, накинула пальто, не оглядываясь, и вышла, оставив за собой лёгкий запах духов.

***

Леон стоял в тени рекламного щита, у стены, немного в стороне от потока машин. Он провёл здесь уже десять минут, возможно, больше — он не отслеживал время. Всё его внимание было сосредоточено на одном окне. За мутным запотевшим стеклом сидела Хоуп. Внешне она выглядела спокойной. Но Леон знал, как она сидит, когда внутри неё всё бурлит. Перед ней стояла еда, скорее для отвода глаз. Она не притрагивалась к ней, лишь смотрела в стол. Её пальцы были сцеплены, плечи немного напряжены, а лоб едва заметно нахмурен. Кеннеди знал её слишком хорошо. Настолько, что мог представить её позу, даже не глядя. Этот взгляд — направленный не в точку, а вглубь себя — был ему знаком. Хоуп загнала себя в угол. Как обычно. И, как и всегда, она не попросит помощи. Леон сдвинул брови и скрестил руки на груди. И в этот момент он заметил движение — Крис. Он шёл с противоположной стороны улицы. Леон инстинктивно напрягся. Старая привычка — анализировать траектории, визуальные зоны, расстояние до ближайшего укрытия — сработала. Секунда — и он понял: если Рэдфилд поднимет голову хоть чуть выше, их взгляды пересекутся. Но Крис прошёл мимо. Профессионально. Быстро, точно, не замедляя шага. Леон снова перевёл взгляд на Хоуп. Её плечи дрогнули — едва заметная реакция. Она ждала Редфилда. Это ударило под дых, причинив боль. Леон заставил себя не отворачиваться. Нет, это точно не было встречей любовников. Он видел это. Слишком формально. Слишком жёстко. Но та часть, которая давно не слушала здравый смысл, сжималась от одного её взгляда на Криса. Ревность — не тот термин. Это было глубже. Крис сел — без заказа, без улыбки, как в допросной. Как человек, который в курсе большего. И именно это сжало Леону грудь сильнее. Не знал, что злило больше: их разговор или то, что его не пригласили. Кеннеди начал читать по губам. Старый навык, полезный во время миссий, теперь резал. Фразы — короткие, резкие. Это был план. Подготовка. Он увидел, как Хоуп кивает. Согласие. Без условий. Без вопросов. Он не думал о том, чтобы вломиться туда. Или перехватить Криса. Это не его стиль. Не его метод. Леон остался стоять. Если Хоуп хоть на шаг приблизилась к опасности — он должен вовремя оказаться рядом. Даже если Хоуп этого не просит. А потом… потом они разберутся. Когда всё закончится. Вместе. Или никак.

***

Вечер опускался на город. В окнах отражались мимолётные лица, а из открытых дверей баров текли джазовые обрывки — чужая музыка чужих людей. Леон ехал к Хоуп, как всегда, это уже стало нормой. Почти как дом. Почти. Но сегодня он проехал её улицу, даже не сбавил скорости. Просто не свернул. Не потому что забыл. Потому что не мог. Не сегодня. Мотоцикл взревел, как будто и он знал, что сейчас лучше ехать дальше. Леон припарковался возле паба с облупившейся вывеской, зашёл внутрь и сел в дальний угол у стены, чтобы видеть выход. Привычка. Вокруг было тепло. Пахло хмелем и деревом. Люди разговаривали, кто-то смеялся, кто-то спорил — у них была своя жизнь. А он пил. Молча. Один. Пиво слабо тянуло из него усталость как яд, но не приносило облегчения. Только вязкую, тягучую пустоту. Кеннеди вертел в пальцах бокал, смотрел сквозь мутное стекло — будто надеялся увидеть там что-то, кроме самого себя. Хоуп. Он не пытался вызвать это воспоминание. Оно пришло само. Ярко, как свет фонаря в ночи. Пять лет назад. Редстоун. — Леон, это Хоуп, наш судмедэксперт. Честно, профессионалов лучше неё я ещё не встречала, — сказала Роуз с такой теплотой, что у него внутри всё сжалось. Тогда он скривился — профессионал? Она? Ей что, двадцать с хвостиком? Тогда он посмотрел на Хоуп, и она встретила его взгляд. Без вызова. Без заискивания, и в этом было что-то, что Леон не мог определить. Что-то, что кольнуло почти сразу, тогда он сразу отогнал это ощущение. Он попытался уколоть её — фразой, брошенной вполголоса, чтобы прийти в себя… — Интересно, почему лучший судмедэксперт до сих пор работает в захолустье? Фраза была с заусенцем, но она не дёрнулась. Он тогда замедлился. Слова не шли, как раньше. Он смотрел на неё — и понимал: что-то в ней не укладывается в схему. Леон снова сделал глоток и позволил себе ещё раз вспомнить её голос: — Ты ведь, скорее всего, приехал на такси? Этот тон, лёгкая усмешка. Не флирт. Не кокетство. Просто Хоуп — человек, который умеет видеть смешное в моменте. Даже когда мир вокруг — серый, мёртвый, тяжёлый. И, чёрт побери, когда она рассмеялась по-настоящему, он почувствовал, что не хочет никуда уходить. Не в этот вечер. Не от неё. С того вечера пять лет. Они успели потеряться, встретиться, выжить. А в голове всё ещё сидел взгляд, смех. Тот первый импульс: остаться рядом. Хоть на миг подольше. Леон посмотрел в дно пустого бокала и выдохнул. Он знал: зацепило его тогда не лицо. Не фигура. Даже не голос. Его задело то, как она не пыталась быть кем-то для него. Просто была собой. И была рядом. Не прося и не ожидая ничего. И что теперь? Теперь они как магнит и сталь. Притяжение. Отталкивание. Касания. Удары. Встречи. Побеги. Спасения. И снова пустота. Он сделал глоток и криво усмехнулся. С Адой всё проще. У неё своя игра. Свои цели. Свои исчезновения. Там не было иллюзий. А вот с Хоуп день ото дня становилось только хуже. Потому что с ней он ещё надеялся. Верил. Хотел. Позволил себе забыть, кем он стал. Позволил себе думать, что может быть просто человеком. Не оружием. Не функцией. С ней он чувствовал. И, чёрт возьми, за это и платит каждый день. Кеннеди глянул на пустой бокал и только тогда понял — уже не пиво. Виски. Крепкий. Резкий. Значит, перешёл неосознанно. Как всегда. Когда становится слишком громко в голове. Жгло. Но, чёрт побери, хоть что-то чувствовалось по-настоящему. Он выдохнул и опустил голову. Леон не умел отпускать. Не умел и не хотел. Может, именно это и было любовью? Не красивой. Не романтичной. А той, что держит, когда всё развалилось. Ещё час Леон сидел, чуть сгорбившись, локти на столе, пальцы едва касаются холодного стекла. Он не чувствовал ни спины, ни рук, ни времени. Только эту боль, вязкую, ноющую, как старая рана, которая вдруг снова пошла кровью. Он не знал, сколько выпил. Достаточно, чтобы перестать слышать джаз. Достаточно, чтобы перестать помнить, как свернул в этот сраный бар. Телефон завибрировал на столе. Плавно, будто предупреждая. Хоуп.

«Леон, всё в порядке?»

Кеннеди долго смотрел на экран. Слишком долго. Как на вопрос, на который нельзя ответить. Пальцы замерли над клавиатурой. Короткий, лживый ответ:

«С герцогом. Немного задержусь».

Палец не дрогнул, когда нажимал «отправить». Леон поднял руку, кивнул бармену. — Повтори. Пальцы снова сомкнулись вокруг нового стакана. Янтарная жидкость дрожала внутри, как вся его жизнь сейчас. Её дом — всего в нескольких кварталах. Он знал, в каком окне горит свет. Знал, как у неё стоит кружка рядом с ноутбуком. Как она стягивает волосы, когда думает. Он выдохнул устало. Неужели это «почти получилось» — это всё, на что они способны? Кеннеди достал телефон. Нашёл нужный контакт. Ханниган. — Леон, — голос Ингрид прозвучал сонно, но в нём сразу же появилась тревога. — Ты хоть видел, который час? — Мне нужна помощь, — сказал он глухо. — Техническая. Пауза. — Ты пьян? Её голос стал материнским. Таким, каким он был только в самые хреновые ночи — когда он звонил не по делу, а потому что просто не знал, куда девать самого себя. — Неважно, — отрезал он. — Леон… — Мне нужно отследить Хоуп. Телефон. Сообщения. Гео. Всё. Тишина. Гул бара будто пропал. Осталась только её пауза — длинная, как пропасть. — Скажи, что это плохая шутка, — тихо сказала Ингрид. — Нет. — Я могу. Но какого черта? Леон закрыл глаза. Внутри всё звенело. Жар под кожей, холод внутри. Невозможная смесь. Боль, которую не вырвешь словами. — Потому что я не справляюсь, — вдруг тихо сказал агент. — Потому что всё снова пошло по пизде. Её голос стал тише. Но жёстче: — Леон, ты не можешь контролировать всё и всех. Особенно тех, кого любишь. Он сглотнул. Машинально. Пальцы сжали стакан — лёд внутри хрустнул. — Не следи за ней, Леон. Не как параноик. Не как… — Ингрид… пожалуйста… Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Ханниган молчала, но он знал, что она там, в тишине, точно осуждает его. За то, что он пьяный, и за то, что ведет себя как идиот. — Ты напиваешься в баре, звонишь мне с паранойей, хочешь взломать её телефон. Леон… Ты серьёзно? — Да. — Знаешь, что самое страшное? Ты даже не слышишь себя. Он не знал, что ответить. Только выдохнул, глядя в янтарь, в котором отражался он сам — растерянный. И тогда — шёпотом, почти не себе: — Я просто не умею по-другому. — Тогда, может, стоит научиться? — голос Ханниган стал твёрдым. Тепло-обволакивающим, но не мягким. Не злым. Просто точным. — Прежде чем ты уничтожишь всё хорошее, что у тебя ещё осталось? Эти слова вонзились не резко, не драматично — но точно. Прямо в тот нерв, который он больше всего хотел спрятать. Леон не смотрел на стакан. Не смотрел на людей. Не двигался вообще. Просто сидел — сгорбленный, тишиной вывернутый наизнанку. — Ты же понимаешь, насколько это нездорово? — Понимаю, — выдавил он. Тихо. Почти беззвучно. — И всё равно хочешь, чтобы я это сделала? Пауза. Такая длинная, что Леон услышал собственное сердцебиение. Глухое, как гвоздь в гроб. — Да, — сказал он наконец. На другом конце — тишина. Леон слышал, как Ингрид ходит по комнате. Босиком. Тихо. Потом — её выдох. Медленный, как будто она только что согласилась на какое-то омерзительное преступление. — Ладно. Я это сделаю. Один раз. Один, Леон. Но, ради всего святого, не делай из этого привычку. — Я постараюсь, — сказал он. И сам услышал, как это звучит. Жалко. — Нет, чёрт тебя дери. Не старайся. Пойди и протрезвей. Потом поговори с ней как тот, кто хочет сохранить отношения. Понял? Кеннеди кивнул. Машинально. Забыл, что она не видит. — Понял. — И убери алкоголь, Леон. Серьёзно. Тебе хватит. Щелчок. Связь оборвалась. Бар постепенно затихал. Гас свет над одним столом, потом над другим. У стойки остался только один клиент — старик с газетой и глухой пустотой в глазах. Окна запотели, как будто воздух внутри бара больше не мог дышать. Леон посмотрел на свой стакан. Лёд почти растаял. Рука дрожала — от холода, от виски, от всего, что он пытался удержать в себе, но больше не вмещалось. И тогда агент отодвинул стакан. Ингрид права — хватит.

***

Леон еле волочил ноги, когда вышел из бара. Шаткий, сгорбленный. Мир перед глазами плыл, теряя форму: только пятна света, гул, тени. Байк бросил у тротуара наискосок, будто не тормозил — плюнул и бросил. Пусть увозят. Пусть штрафуют. Завтра. Завтра пусть разбирается тот Леон, который проснётся с этим дерьмом в голове. Ветер ударил по шее, когда он сдёрнул молнию куртки. Расстегнул верхние пуговицы рубашки — как будто хотел открыть грудную клетку, впустить воздух внутрь, продуть всё к чертям. Всё в нём кричало: не иди. Не надо. Поздно. Но ноги не слушались. Тело двигалось по памяти. Он даже не успел дотронуться до звонка — дверь распахнулась сама. Хоуп стояла босиком в футболке. Растрёпанные волосы, голые ноги, бледное лицо. Она не спала. Очевидно, не могла. Ждала всю ночь. — Леон… — она сделала шаг к нему. — Не надо, — сипло. Глухо, будто голос шёл из самой глубины. — Просто… сделай вид, что ты меня не видела. Иди спать, — Леон чувствовал, как внутри нарастал негатив, готовый при неосторожной фразе выбраться наружу. Дайсон не отошла. Не отвернулась. Она смотрела на него, пьяного в хлам, и в этом взгляде была смесь ужаса, боли, узнавания и раздражения. Он был таким только один раз — тогда, в отеле, когда они впервые были по-настоящему близки, когда он заговорил об Аде. И всё тогда впервые дало трещину. И теперь снова такой. Даже хуже. И в ней что-то щёлкнуло. Старая тревога ожила. Казалось, они уже это проходили и теперь повторения ситуации не должно было возникнуть. Но Леон снова закрывался, справляясь с проблемой крепким алкоголем. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Леон сорвался: — Просто оставь меня, чёрт возьми! Ты ведь это сделала однажды, — неожиданно вырвалось тихим, но твердым голосом. Голос с хрипотцой, почти рык. Он не хотел на неё кричать и старался сдерживаться. Потому что боль была уже не под кожей — она била током изнутри. Хоуп вздрогнула. Но шагнула ближе, на инстинкте — чтобы встряхнуть его, удержать, если начнёт падать. — Да что, блять, с тобой такое?! — крикнула. Громче, чем когда-либо позволяла себе. — Ты опять где-то там, в голове, где всё горит и разносит к чертям, а мне стой и не мешай?! Он застыл, глаза расширились, будто по нему ударили, но внутри всё кипело. — Ты вваливаешься пьяный, а мне угадывай, что с тобой? — продолжала она, голос уже дрожал. — Откуда, чёрт возьми, мне знать, что творится? И что еще за «ты ведь сделала это однажды»? — Я сам, блять, не знаю, что со мной, и вернулся именно к тебе. Потому что… мне не к кому с этим идти. — Так иди в себя, Леон! — выкрикнула она от души. — Не ко мне! Потому что я не ебаная станция техобслуживания! — Не прикидывайся, Хоуп, — усмехнулся он криво, по-пьяному, в голосе — горечь. — Ты всегда знала, какой я и во что ты влезла. Знала, что ничего не поменяется. — Да?! — шаг ближе, почти грудь к груди. Взгляд как нож. — Тогда скажи, во что я влезла? В отношения, в которых ты ничего не обещал? Или в твою бесконечную воронку боли, где я просто временная замена? Скажи, что я начала отношения с тем, кто при первой же возможности исчез без возможности хоть раз связаться! — обида, так долго сидевшая в Хоуп, с криком начала вырываться наружу. Леон молчал. Плечи напряжены, челюсть сжата, и тогда Хоуп со всей силы ударила мужчину в грудь. Без злобы, но с отчаянием и обидой, которые давно засели в ней. Казалось, что их небольшой отпуск в замке что-то исправил. Но теперь всё происходящее тогда выглядело, как под пленкой фальши. Потому что проблемы никуда не делись, лишь глубоко затаились, чтобы теперь наконец выплескиваться ударами. — Я видела тебя таким уже, — тихо, глухо. — В отеле. И тогда ты сказал… — Не смей… — прошипел он. — А почему нет? Это правда. Я не упрекаю. Просто… всё повторяется. До мельчайших деталей. Только сейчас я не стану тебя жалеть и пытаться оправдать, — снова удар, но слабый, Хоуп не смотрела в глаза, не желая видеть его истинные эмоции. От охватившей печали хотелось всё вокруг разбросать, разбить, чтобы интерьер отражал их внутреннюю поломанность. — Знаешь что, — выдохнул он зло, тяжело дыша, почти выплюнул. — ты… тоже не святая, вечно что-то от меня скрываешь, не доверяешь даже после того, что мы вместе пережили. Твоя хуевая игра в молчанку мне надоела. Скажи уже честно: ты не хочешь, чтобы было нормально. Тебе это нахер не надо и тебе нравится, когда мы кричим друга на друга и ругаемся. Поэтому ты не хочешь заботиться о себе. Не хочешь принимать таблетки, не слушаешь меня. Хоуп побледнела. Медленно покачала головой, будто не верила, что это слышит от него. Девушка не ожидала, что ее пыл в ссоре будет подхвачен и Леон позволит себе задеть её слабые места. — Если бы я не хотела — тебя бы здесь не было. Уже давно. Но мне не нужно вот это, Леон. Ты хочешь быть вместе? Тогда какого хера сам всё время на полшага снаружи? — Хоуп отошла, не желая бить Леона, и старалась вымещать злость на окружающих предметах. — Я каждый день боюсь проснуться и увидеть скудную записку на столе, осознать, что ты ушел. Снова оставил, потому что не справился. Или потому, что не видишь в нас смысла, — девушка толкнула стул, от собственного крика горло саднило, голос звучал хрипло. — Ты всегда с приоткрытой дверью. На случай, если кое-кто вернется? Что, скажешь, я не права? Кеннеди дышал, как после драки. Ему никогда не нравилось, когда упоминалась она. Одна из главных их проблем. Глаза полны бешенства — и боли. Эмоции кипели, мужчина смотрел, как Хоуп в ярости опрокидывает стол и хватается за голову, сдерживая слезы. И всё, что он смог выдавить: — Прекрасно. Можешь со своими остальными претензиями идти от меня нахуй, — театрально махнув рукой, сказал Леон. — Отлично. Очень по-взрослому, — немного успокоившись, ответила Хоуп, нахмурившись. — Всё-таки какой же ты мудак, когда напиваешься. Голос был глухой, как щелчок предохранителя. Кеннеди рванул в сторону, резко, плечом задел косяк, но не остановился и не обернулся. В глазах стояла пелена, лицо горело — от ярости, алкоголя. Он не чувствовал боли. Ни в теле, ни в сердце. Только тошнотворный гул в голове. Позади хлопнула другая дверь — её спальни. Быстро, отрывисто. Без финальных слов. Без «извини» или «останься». Просто — всё. Леон вошёл в ванную, громко хлопнул дверью. Остановился перед зеркалом, посмотрел на себя. Лицо распухло, глаза налились, губы сжаты. Ему было противно. Не стал раздеваться. Шагнул в душ, включил воду до упора. Лёд. Поток воды врезался в него, как удар. Леон стоял с опущенной головой, словно ждал, что холод докончит то, что не доделал алкоголь. Рубашка прилипла к телу, джинсы намокли. Вода текла по вискам и губам, капала на грудь. Дыхание стало ровнее, но тяжёлым. Алкоголь, гнев отступали, как прилив. Он вышел из-под воды, начал раздеваться, сбрасывая одежду почти с яростью. Всё мокрое, липкое, вонючее. Вечер въелся в него — волосы, кожу, память. Бросил джинсы и рубашку в угол. Босиком прошёл вглубь ванной, оперся на раковину, снова взглянул на себя. Алкоголь отпускал, но не уходил. Внутри становилось пусто. Не светлей — именно пусто. Потому что они впервые не поругались по пустякам. Не из-за звонка или усталости. Они врезались друг в друга. Жестко. Глубоко. Так, что не уйти без ран. Конечно, споры были. Он мог быть резким, Хоуп — закрываться. Но это всегда решалось. Они просто подходили ближе, касались, дышали рядом — и всё стихало. Сегодня — нет. Леон вышел из ванной. Мокрые волосы, голое тело, усталые глаза. Всё тяжёлое. Всё чужое. В этом состоянии прошёл в гостиную, еле смог поднять стол и стул, опрокинутые Хоуп в ярости, увидел подушку и плед на диване. Хоуп позаботилась о нём. Даже после всего. Сердце сжалось. Не резко — медленно. За её дверью тишина. Если подойти, постучать… Она, может, не сразу ответит. Но откроет. Леон почти пошёл. Почти сделал шаг, чтобы сказать «прости». Но остановился. Рука, почти поднятая для стука, замерла в воздухе. Грудь сжалась, будто кто-то резко вдавил пальцы под рёбра. Он остался стоять у двери — босиком, с влажными волосами и пересохшим горлом, как призрак. Знал: если заговорит — вырвется всё. Про Аду. Про то, что живёт с постоянным ощущением, будто Хоуп уйдёт. Что однажды проснётся и поймёт: он не тот. Не тот, с кем можно быть. Не тот, с кем нужно. Ни что значит для неё. Ни что сам чувствует — кроме любви и жгучей потребности быть рядом. Удерживать не умеет. По сути, ничего не может дать. Ни гарантий, ни будущего, даже нормального вечера без выпивки. Не может вернуть её. Мысль вспыхивает, как спичка — сухая, злая, самоироничная. «А может, сделать предложение?» Он фыркнул. Без звука, будто услышал шутку от мозга. Неуместную. Не про него. «Выходи за меня, Хоуп. Я не знаю, кто я, что будет завтра. Не могу гарантировать даже собственную стабильность. Но зато бухаю, шлю тебя подальше и безумно хочу даже сейчас. Ну?» Пауза. «И да — не отпустил Аду, потому что там осталась часть меня. Подумай. Колечко из ёбаной колючей проволоки подойдёт?» Он вздохнул, и пришло главное. Никогда не думал об этом всерьёз не потому, что не хотел, а потому, что не верил, что может быть тем, кому говорят «да». Мысль про брак — отчаянная, слепая попытка доказать, что может что-то дать. Хоть что-то. Леон зажмурился. Голова закружилась не от алкоголя. От беспомощности. Он ничего не знал, кроме одного: он не может отпустить её. Даже если нужно. Даже если правильно. Даже если всё говорит: «сделай шаг назад». Тело, инстинкт, здравый смысл — всё с ней. Леон почти подошел к двери в комнату девушки и постучал. Почти. Но не смог. Знал: если Хоуп скажет «давай поговорим», не остановится. Раскроется до костей. А если не простит? Если посмотрит и скажет: «Леон, я больше не могу»? А что, если она… просто предаёт его? Использует? Тогда точно не выдержит. Леон лёг на диван. Не под плед. Просто рядом. Холодный. Голый. Озябший. Не потому, что хотел страдать. А потому, что не чувствовал себя достойным тепла. Ни физического. Ни её. В ту ночь они были в одной квартире, но будто в разных мирах, впервые не зная, куда двигаться дальше.