Часть 37. I hate everything about you

Утро в Лондоне выдалось привычно серым — таким, как будто город сам извинялся за то, что снова проснулся. Хоуп не спала. Ни минуты. Не потому что не могла — а потому что не хотела засыпать с этим ощущением. Оно было не острым, не плачущим. Оно жгло в груди тускло, монотонно. Как лампа, которую забыли выключить — слишком тёплая, чтобы игнорировать, и слишком слабая, чтобы выжечь. Между ними с Леоном что-то треснуло. Негромко, но именно так и ломаются вещи, которые дороги: неслышно. Он спал, когда она уходила. Глубоко, будто после долгой борьбы наконец сдался. Лёг на её подушку, лицом вниз, словно искал в ней остатки уюта, в который не верил. И она не смогла его тронуть. Не потому что злилась, а потому что не знала, имеет ли право прикасаться. Она ушла. Из квартиры, где всё дышало им. Просто сбежала. В машине радио играло что-то бессмысленное — очередной политический обзор, голос ведущего звучал ровно, с механической живостью, как голос диктора, которому всё равно. Хоуп слушала, потому что не могла думать, а не думать было единственным способом не чувствовать. Но мысли всё равно просачивались. Тихо. Упрямо. Без стука. «Я тоже виновата». Хоуп не считала себя жертвой. Она — соучастник. Ведь она ничего не сказала Леону. И все еще тащила на себе все мысли и ошибки. Сама заварила кашу, сама накрутила. Ведь было еще кое-что… То, что Хоуп до сих пор боялась даже себе выговорить. Тихая, подспудная мысль, которая затаилась между сердцем и горлом. И каждый раз, когда она пыталась до неё дотронуться, всё начинало болеть. «Я боюсь, что он не хочет ничего дальше». Не будущего. Не «давай снимем квартиру». Не «заведи дубликат ключей». Ничего такого. Когда всё закончится — миссия, город, угроза, — он исчезнет, не потому что бросит. А потому что так привык. Вернётся в одиночество. Замкнётся. Выпадет из её жизни, как раньше. Будто это было временное укрытие во время бури, будто всё, что между ними, случилось по пути. Хоуп знала — не стоит винить его за это. С одной стороны, она понимала: даже мысль о совместной квартире казалась нереальной. Не для них. Это она осознавала. Знала, что их мир — другой, но не решалась озвучить свои желания, зная, что Леон не верит в возможность счастья после всего, что ему пришлось пережить. После смерти, крови, предательства. Стрелка бензобака медленно приближалась к красной отметке. Хоуп вздохнула и свернула на ближайшую заправку. Она вышла из машины, вставила заправочный пистолет в бак и зафиксировала его. Топливо с щелчком начало поступать внутрь, а Хоуп машинально вытерла лоб — утро только началось, но она уже чувствовала усталость. Пока бак наполнялся, девушка направилась к магазину. Стеклянная дверь мягко открылась, и её сразу окутал знакомый запах: пластик, горячий жир, кофейный порошок, тёплая выпечка, которая стояла на полке уже слишком давно. Воздух, которым не хотелось дышать, но который всё равно вдыхаешь. Хоуп подошла к холодильникам, затем к горячим витринам. Её взгляд скользил по привычному ассортименту: заветренные сэндвичи с салатом и тунцом, непонятные продукты в полиэтилене и, конечно же, эти варёные яйца в слое жирного мясного фарша, обваленные в панировке и обжаренные до хрустящей корочки. Хоуп наклонилась, заглянула в витрину и, словно ребёнок, спросила у женщины за кассой: — У вас случайно нет хот-догов? Британка посмотрела на неё с вежливым недоумением, будто Хоуп только что поинтересовалась бейсбольным стадионом на Трафальгарской площади. — Нет, только то, что на витрине. Хоуп сдержанно кивнула. Конечно. Хот-доги — это Америка. Это тебе не лето, бумажные лотки, шум улиц, кетчуп на пальцах и фри с хрустом. Это вот это… яйцо в фарше. Ужас на шпажке… — Окей… — пробормотала она и неуверенно взяла скотч-эгг, потому что всё остальное показалось ей несвежим. У автомата «Costa Express» Хоуп налила себе капучино — на вкус он был немного мыльным, но лучше, чем ничего. Плотно закрыв крышку стаканчика и прихватив салфетки, Хоуп вернулась в машину, но не поехала сразу. Отъехав немного в сторону, к краю стоянки, Дайсон включила обогрев сиденья и просто сидела, пока от горячего кофе пальцы понемногу оттаивали. Скотч-эгг оказался, как и всегда, плотным, жирным и… неудачным решением. Но сейчас это было хотя бы что-то… Вдруг серый телефон завибрировал в кармане пальто — глухо, липко, пробрался к ней исподтишка. Хоуп знала, кто это, ещё до того, как вытащила его. Звонок был предсказуем. Пальцы на стаканчике кофе сжались, тепло больше не согревало, а обжигало и напоминало: всё это — притворство. Радио, заправка, кофе, проклятый скотч-эгг — всё было попыткой забыться. А теперь она снова здесь. Во рту стало противно: фарш будто кисловатый, белок — резиновый. Дайсон не проглотила, не прожевала. Хоуп закатила глаза от бесконечного отвращения к голосу, себе, ситуации, в которой сидит в чужом городе с чужим завтраком и вот-вот будет говорить с человеком, которого ненавидит за то, что он напоминает, до чего она дошла. Дайсон хотела швырнуть телефон в бардачок или подстаканник — так, чтобы он просто не достал её. Но вместо этого лишь глубоко выдохнула. Проще ответить, чем сопротивляться. — Птичка, доброе утро. Ты, надеюсь, выспалась? — голос на том конце был всё тот же. Как жир на пальцах. Липкий, приторный, с тягучестью человека, который всегда уверен, что его слова — яд, который не нужно даже дозировать. — Доброе, — отрезала Хоуп, даже не пытаясь вложить в голос ни грамма интонации. И в этот момент вся её попытка удержаться в нормальности посыпалась. Звук радио, казавшийся приглушенным щитом, стал фоном. Хоуп отвернулась к стеклу. — В десять на Клеркенуэлл, — произнесла Ада ровным, почти ленивым голосом. Как будто говорила о встрече в кафе, а не о чём-то, отчего зависит чья-то жизнь. — Поможешь закончить дело, а я… сделаю вид, что не видела Редфилда. Хоуп не произнесла ни слова. В салоне автомобиля воцарилась глубокая, гнетущая тишина. Лишь дождь, стучащий по стеклу, нарушал её. — Великодушно, — наконец произнесла Хоуп, откидываясь на спинку сиденья. На другом конце провода послышался мягкий, почти ленивый, но добродушный смех: — Исключительно потому, что ты мне всё-таки нравишься, — сказала Ада. Пауза. Чёткая, расчётливая. — И мы же с тобой подружились, не так ли? Хоуп поморщилась, как от резкого запаха аммиака. Слово резануло. — О как… — выдохнула Хоуп, прикрыв глаза. — Даже не знаю, тогда почему ты звонишь только когда тебе что-то нужно, а не поболтать о мальчиках, ммм? — Может, и поболтаем. До встречи в десять, подруга, — Ада сменила тон, как будто разговор «о мальчиках» не задел. — И помни: без сюрпризов. Ты ведь не из тех, кто устраивает драмы? Щелчок. Оборванная линия, и в машине снова стало тихо. До ужаса. До зуда в затылке. Хоуп положила телефон на пассажирское сиденье. Медленно. Осторожно, будто боялась, что тот зазвонит снова — и заставит сделать что-то, чего она больше не простит себе. Потом наклонилась, прижала лоб к рулю, закрыла глаза и глубоко вдохнула — и всё внутри скрутилось: кофе, жир, голос Ады. Она знала, что её используют. И знала, что позволяет. Ничего… как только Крис её схватит, она выскажет Вонг всё, что она о ней думает.

***

Леон открыл глаза — и пожалел. Свет пробивался сквозь щель между шторами, но даже он бил в глаза, как раскалённый гвоздь, вонзаясь в самую глубину. Мужчина зажмурился от тупой боли в висках. Агент лежал распластанный на диване, как выброшенный штормом. Без пледа. Без одежды. Только под ним — подушка, всё ещё пахнущая ею. Рука поднялась к лицу. Хрустнула. Суставы были как ржавые петли, а плечо тянуло уже знакомой болью. Старая травма, как он сам. Шея затекла, позвоночник ныл, а под лопаткой будто застрял кусок железа. Очевидно, он спал, как мешок с мясом, и теперь тело мстило. Он не нуждался в зеркале — знал, как выглядит. Уставший. Помятый. Противный самому себе. Если бы ему протянули зеркало — Леон бы его разбил. Мужчина сел, и мир тут же качнулся. Под рёбрами кольнуло. Голова — как гиря, веки ужасно пульсировали. Кеннеди обвёл взглядом комнату. Всё было на месте. И всё было не так. Главное — Хоуп не было. Он это понял сразу по тишине, потому как в её присутствии даже тишина дышала. Сейчас — она была мертва. Леон схватился за висок, глухо выругался. Посмотрел на часы: 07:12. И только сейчас вчерашний вечер всплыл в сознании. Как она кричала. Как он, пьяный, смотрел мимо неё. Как сказал что-то — не то, не так, слишком сильно. Как не извинился. Как отвернулся и ушёл в себя, в ванную, в молчание. Челюсть сжалась. Скулы хрустнули. Сука… Кеннеди бы выдрал из памяти весь вечер или хотя бы финал. Потому что то, что теперь горело в груди, не злостью, а стыдом. Леон бы заснул снова, но было поздно. Раз встал, точно уже не уснет. «Соберись», — сказал он себе. — «Сейчас — душ. Потом — хоть какое-то движение. Иначе просто сдохнешь здесь, на этом диване. А пока — ещё не время». Леон доковылял до ванной, держась за косяки. Пол был ледяной, плитка пронзила ступни. Вся комната пропитана влагой и тяжёлой, пьяной ночью. Той, которую он хотел стереть. В углу под раковиной — его одежда. Слипшаяся, мокрая, вонючая. Джинсы. Трусы. Футболка. Ком, пропитанный потом, спиртом и… отвращением. Мужчина выдохнул, и в этот момент на стиральной машине завибрировал телефон. Резкий, мерзкий звук. Он взял его. Глядя, как сквозь мутное стекло.

«Ваш байк эвакуирован.

Штраф — 290 фунтов…»

Леон закатил глаза. Плевать. Но дальше — хуже. Пустой экран. Ни одного уведомления от Хоуп. Ни одной точки. Ни одного слова. Агент сжал телефон и, выдохнув, швырнул его обратно. Экран погас. Следом мужчина открыл дверцу машинки и схватил всю вонючую ткань — как мусор. Пихнул внутрь без разбора с одной лишь мыслью: Смыть. Весь вчерашний день. Себя. Открутив бутыль с концентратом, Леон плеснул «на глаз» — слишком много. И это было правильно. Пусть вонь исчезнет не только с ткани, а с памяти. Крышку не закрутил. Просто нажал первую попавшуюся кнопку. Пусть крутит. Хоть что-то в этой комнате должно очиститься. Следом мужчина шагнул в душ, как в наказание. Вода ударила по телу — ледяной плетью. Шея, позвоночник, лопатки — как под артобстрелом, но мужчина не отпрянул. Он стоял под струёй, голова опущена. Его тело дрожало, а мысли рассыпались. Минут через пять пальцы начали отмерзать. Дыхание стало ровнее, но это была ложная передышка. Пока тело вдруг не сдало. Резко. Подло. По-своему предательски. Дрожь от холода сменилась другой. Глухой пульс прокатился снизу живота, как подземный ток. Леон выругался. Глухо, жестко, сквозь стиснутые зубы: — Не сейчас. Не, блять, сейчас… Но тело не спрашивало. Тело вспоминало, как Хоуп стояла в дверях, как не отвернулась, как кричала. Громко. С болью. Не потому что ненавидела, а потому что, кажется, впервые высказала ему всё, что у неё накопилось. «Вот она, Хоуп…» — пронеслось в голове. Не идеальная, та, что швыряет в него правду, как гранаты. Та, что стоит, когда он рвёт на себе кожу, не убегает, даже когда от него ему самому хочется сбежать. Леон зажмурился и дал воде стекать по лицу, по груди, по животу туда, где всё уже ныло и гудело от желания, в котором было не удовольствие — а стыд. И этот стыд резал. Потому что возбуждало то, что разрушало. Потому что, вместо того, чтобы извиниться, он хотел снова почувствовать её. Не словами. Кожей. Плотью. Захлебнуться в ней. Снова замолчать через прикосновения. Как будто секс — это всё, что он умеет. Как будто по-другому быть с ней невозможно. Леон сжал кулак. Костяшки побелели. Он опёрся лбом о холодную плитку. «Забудь. На минуту». Но даже холод был слаб против неё.

***

Через полчаса Леон уже выглядел как человек или как-то, что от него осталось, но приведено в порядок. Вода смыла только поверхностное: грязь, пот, часть ночи. Боль ушла не до конца, просто приглушилась, будто кто-то вставил глушитель прямо внутрь груди. Всё ещё тянуло под рёбрами. Всё ещё саднило в голове. Но теперь — терпимо. Кеннеди медленно приводил себя в форму, возвращая себе черты лица. Пальцы дрожали. Меньше, но всё же. Из шкафа в прихожей он вытащил тёмно-синий костюм, тот самый, что он оставил здесь ещё тогда — когда только вернулся в Лондон. Когда ещё, по наивности или упрямству, думал, что всё как-то устроится. Он натянул его молча, по памяти. Галстук даже не попытался надеть. Во-первых, он никогда не умел их завязывать. Деталь, которую он умело скрывал под видом «ленивой небрежности». Во-вторых, пуговицу на воротнике тоже оставил расстёгнутой, потому что на дресс-коды ему всегда было плевать. Слишком долго работал в ситуации, где важно не как ты выглядишь, а дышишь ли ты ещё через десять минут. И к тому же… Клэр как-то с усмешкой ему пару раз сказала: «Костюмы тебе не идут, Леон.» Леон тогда усмехнулся, но запомнил. Так что не питал иллюзий о внешнем виде. Своё отражение он знал слишком хорошо: уставшее, жёсткое, с красными глазами. Не красивое. Не нарядное. Рабочее. Готовое, если что, сдохнуть по делу, хоть в костюме, хоть без. Он прошёл на кухню босиком, тяжело, как после долгой дороги, которой не выбирал. Кофеварку он не трогал. Не заслужил ничего сложнее, чем кипяток и ложка растворимого, горького, как сажа. Леон засыпал его в чашку, безмерно. Плеснул воды, не мешал — просто ждал, пока частицы сами осядут на дно. Движения были медленные, как будто тело тянуло время, чтобы не двигаться дальше. Взяв чашку, он прошёл к окну и поставил её на подоконник. Взял в руку снова. Глотнул — обжёгся, но пил, чтобы не завалиться обратно на диван и не разложиться на запчасти. В другой руке Кеннеди держал телефон, как последнюю спичку в темноте. Экран гас. Он снова его разбудил. Проверил уведомления. Пятый. Или шестой. Или двадцатый раз. Ничего. От Хоуп — тишина. Обычно она всегда писала: «Я в порядке», «Позже», «Ты как?» Сейчас — пусто. Пустота между ними стала слишком осязаемой. Леон смотрел в экран, как будто хотел вытянуть из него сигнал. Любой. Слово. Букву. Ошибку. Всё равно. Но Хоуп молчала, и Леон не знал, готов ли он сейчас сам её тревожить. И вдруг вибрация. Новое сообщение. Ханниган.

«Доступ к гео и её телефону у тебя на 24 часа. Только не делай глупостей, Леон».

Он усмехнулся. Криво. Без радости. «Глупости я уже сделал, Ингрид. Поверь. Это уже необходимость», — пронеслось в голове. Он открыл карту, и его палец замер на экране, как будто боялся коснуться правды. Координаты. Движение. Заправка. Несколько часов назад. Сейчас — BSAA. Леон выдохнул. Не потому что стало легче, а потому что стало яснее. Она не исчезла. Не сменила сим-карту, имя, лицо, не смылась на поезде в конец страны, не отправилась «на переосмысление» в другую часть света. Не стала тем типом женщин, что меняют всё, кроме почты. Не сбежала от него. Пока. Он усмехнулся безрадостно. «Спасибо, что не изменила гражданство, Дайсон. Уже повод открыть шампанское». Нет, она не ушла. Работает. Значит, он ещё может сказать что-то кроме «прости» и попробовать хоть раз не облажаться. Спустя пару минут Леон уже смотрел на иконку доступа к сообщениям, как на спусковой крючок. Он не хотел. Это было не в его стиле, не в его принципах. Он слишком хорошо знал, каково это — когда кто-то копается в твоей жизни, и Кеннеди всегда избегал этого. Даже как агент. Даже если имел полное право. А сейчас — не имел. Он знал, что Хоуп, узнав, не простит, но пальцы всё равно двинулись. Он прокрутил список, будто это чужая информация, не связанная с ним. Первые сообщения были привычны. Вежливые диалоги с коллегами, что-то по делу, короткое. Холодное. Деловое. А потом — оно.

22:00. Клеркенуэлл. Надеюсь, сегодня всё закончится.

Сообщение было без адресата. Он перечитал текст дважды. Трижды. Каждый раз — всё сильнее понимая, что оно было Крису. Леон провёл рукой по лицу. Ни одной эмоции в сообщении, и это пугало больше всего. Он медленно встал. Вытащил кобуру. Пистолет — в руку. Проверка. Один патрон в стволе. Обойма — полная. Он догадывался, с кем она идёт встретиться, и если был хоть один шанс, что сегодня кто-то попытается закончить всё за неё — он должен быть там. Раньше.

***

21:30. Клеркенуэлл. Леон завершил все дела во дворце и подписал формальные документы. Затем он без эмоций забрал байк со штрафстоянки. Теперь он припарковался в тени на полоборота руля, как всегда, и шагнул в переулок. Узкие проходы, кирпичные стены и железные балки над головой. Лужи не отражали небо, только фонари. Ни шагов, ни голосов. Только ощущение засады. И привычное «вход — есть, выход — не обещаем». Здание перед ним выглядело заброшенным лет десять назад, и никто не решался подойти ближе. Тяжёлые ворота, заколоченные окна и надпись на фасаде. Когда-то здесь был производственный цех, сейчас он дышал гулко и вязко, со вкусом ржавчины. Леон подошёл ближе, его ноги скользнули по гравию. Дверь была не заперта и легко поддалась. Агент шёл вдоль стены медленно и держал пистолет низко. Остановившись у боковой двери, он толкнул её плечом. Дверь отворилась с глухим скрежещущим звуком. Пусто. Слишком. Но он знал. Она здесь. Не нужно искать. Не нужно звать. Ада была в тени, всегда рядом, когда её не должно было быть. Кеннеди хмыкнул. — Не хочешь поздороваться, Ада? Тон спокойный. Почти ленивый, будто он здесь просто оказался случайно. Звук шагов. Металл под подошвами. Вонг появилась сверху, спускаясь в комнате по винтовой лестнице, словно только и ждала, чтобы её заметили. Леон обернулся назад, мимолётно окинув взглядом Аду, — и всё в нём сжалось. Ненадолго, но достаточно, чтобы понять: ничего не прошло. Она стояла уже за его спиной. Тихо, как всегда, словно материализовалась из тени, из паузы, из воспоминания. Легкая, едва заметная улыбка. Тонкие губы, чуть приоткрытые, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Взгляд, который щёлкал по нему, как сканер: не оценивая — вспоминая. Леон скользнул по ней взглядом с головы до ног — быстро, но не машинально. Каждая деталь отозвалась в памяти: изгиб бёдер, как она двигается, как дышит. Как пахнет, чёрт возьми. Её аромат был лёгкий, острый, неуловимый, как сладкий яд — ты не замечаешь, как он вползает внутрь. И вот она уже стояла в шаге. Почти рядом, и агент чувствовал ту самую вибрацию в груди — тело реагировало быстрее головы. Так всегда было с ней. — Ты всё так же любишь появляться со спины, — глухо произнёс он. Ада чуть склонила голову, на губах мелькнула её фирменная тонкая, едва заметная улыбка. — Ну… Ты же знаешь, Леон. Я всегда предпочитаю сзади. Пауза. Один удар сердца. — Тебе ли не знать? — добавила она, глядя прямо в глаза. Кеннеди застыл. Щёлкнул челюстью, будто проглотил что-то острое, и повернул голову чуть в сторону — не чтобы уйти от взгляда, а чтобы не выдать реакцию. В груди коротко свело. Не от слов — от воспоминания, которое эти слова раздели до костей. — Очаровательно, — бросил он сухо. — Сарказм и пассивная агрессия в одном флаконе. Почти как парфюм, всё такой же… узнаваемый. Ада усмехнулась. — Значит, всё ещё очарован им? Леон не ответил. Лишь взглянул на неё вновь — как смотрят на пожелтевший снимок с зарубцевавшимися ранами: с нежностью, которая уже не вызывает отклика, и с тоской, которую не получается унять. Всё ещё стоя рядом, Кеннеди держал оружие, но больше — держал себя. — Знаешь, — сказала Ада спокойно, почти ласково, — я, в общем-то, предполагала, что ты появишься. Рано или поздно. Её голос прорезал тишину, как лезвие по шёлку. Чисто. Осторожно. Без лишних усилий — и с хирургической точностью. Вонг шагнула мимо него. Легко, плавно, не боясь, что он всадит ей пулю в спину. Потому что знала, что не выстрелит. Никогда. Встав в полутени, она обернулась через плечо, и в этом движении была вся Ада. Невыносимо красивая. Абсолютно недоступная. И безмерно опасная. В её движениях было всё то, за что он её когда-то ненавидел, и всё, почему до сих пор не мог забыть. — Бывшие копы ведь все одинаковые, — продолжила она. — Следите за всеми, как за подозреваемыми. Даже за теми, кого… якобы любите. Она произнесла это тихо, чуть наклонив голову, и Леон почувствовал, как в груди что-то дёрнулось. Не гнев. Шрам под кожей, по которому она провела ногтем. Он ничего не сказал. Просто вдохнул — коротко, резко — и опустил оружие. Не из уважения. Не из слабости. Из бессмысленности. — Что делаешь в Лондоне? — Работаю, — бросила она легко, с полуулыбкой, которая всегда была больше, чем просто мимикой. — Серьёзно? — Леон хрипло усмехнулся. — Ты называешь это «работой»? Ада стояла в полумраке, где свет касался только скулы. — Пора бы привыкнуть, Леон, — сказала она негромко. — Или хотя бы перестать делать вид, что ты всё ещё удивляешься. Леон пытался удержать себя, но что-то прорвалось. — Задам ещё вопрос: зачем тебе нужна Хоуп? — Интересный способ перейти от философии к драме, — проговорила она с мягкой усталостью, как будто искренне сочувствовала. — Не похоже на тебя. Хотя… Кеннеди медленно шагнул ближе. Между ними стало тесно. — Что ты хочешь от неё, Ада? Вонг не ответила сразу. Только улыбнулась. Не весело. Не ехидно. — Леон, — мягко, как будто уговаривала… или усыпляла. — Ты, кажется, слишком себя накрутил, дорогой. Мы с Хоуп — союзники и работаем вместе. И, между прочим… Она склонила голову чуть в сторону. Голос стал почти заботливым. — Я даже вам помогаю. Хоть бы спасибо сказал. Кеннеди смотрел на неё, не моргая, как на бомбу с тиканьем внутри. Без слов. Без снисходительности. И тут она добавила будто между делом: — Некоторые из улик, которые вы нашли… Оказались там не случайно. Пауза. Их взгляды встретились. — И уж поверь… — добавила она уже тише. — Я присматриваю за Хоуп. Что-то в Леоне клацнуло. Не страх. Не ревность. Гнев. Тихий. Упрямый. — Присматриваешь… — повторил он со злобой сквозь зубы. Агент шагнул ближе. Почти в упор. Лицо к лицу. Дыхание к дыханию. — Тогда делай это с особым вниманием. Потому как если хоть что-то случится, ты будешь первой, с кого я спрошу, Ада. Ада не дрогнула, только едва усмехнулась, и ее взгляд стал другим. — Вот теперь, — произнесла она. — Узнаю Леона С. Кеннеди… снова. Воздух между ними начал остывать. Напряжение не исчезло — оно изменилось. Больше не как перед взрывом, а как после: когда всё ещё гудит, но огонь уже сожрал кислород. Леон выпрямился, чуть отступил, словно давая себе глоток воздуха. Пальцы сжались в кулак — коротко, инстинктивно, — потом разжались. Он посмотрел на неё иначе. Не как на врага и не как на ту, кто однажды предал. Скорее — как на старую болезнь, которая вернулась не вовремя. Не удивительно. Просто… утомительно. — Ладно, — хрипло выдохнул он. Взгляд скользнул мимо неё — по полу, по стенам, в никуда. — Допустим, ты помогаешь. Скажи тогда. Почему не вышла на меня напрямую? Он поднял глаза. Смотрел прямо. — Это что, какой-то извращённый способ? Ада едва улыбнулась, не насмешливо — почти печально, как будто он задал вопрос, ответ на который уже знал, но не хотел слышать. — Потому что с тобой, Леон, — она сделала паузу, — бывает очень сложно договориться. Она подошла ближе. Не в угрозе — в проверке границ с желанием снова выяснить, как далеко она может зайти. — Ты не умеешь разделять личное и дело и всё воспринимаешь… как предательство. Даже то, что им не является. Леон усмехнулся. — Особенно когда ты крадёшь файлы и исчезаешь. Слова вырвались резко, с таким весом, что ими можно было выбить стекло. — Кто старое помянет… — сказала она, но Кеннеди её перебил: — Я не забыл, — произнес он уже глухо, надтреснутым голосом. Как человек, который держал это слишком долго — и наконец выговорил. — Как мы с тобой трахались в отеле. Как я заснул рядом с тобой — впервые за чёртову вечность без ожидания ножа в спину, потом проснулся… — он смотрел прямо. — А ты забрала данные, ради которых я, чёрт возьми, рисковал собой. Ада не изменилась в лице. — Не драматизируй, — сказала она. — Мы оба знали, чем это закончится. — Нет, Ада, — качнул он головой. — Только ты знала. Я… ещё верил. Вонг сдвинула плечом, чуть наклонила голову, и ее голос стал почти сухим. — Технически не украла, а скопировала, — улыбка вернулась. — Считай это… бонусом за спасение. Я беру, что нужно. Сама. Это удобно. Между ними остался всего метр, но именно он казался границей между их «когда-то» и «никогда». Леон долго выдохнул, будто только сейчас на него опустился вес прошедших лет, который он тащил на себе. — Что будет в десять? — спросил он с легким раздражением. — Во что ты втянула Хоуп? — Ничего не будет, Леон, — спокойно ответила Ада, как будто повторяла заранее выученную реплику. — Не в этот раз. Леон усмехнулся, коротко и безрадостно, как человек, который давно уже ничего не ждёт, но всё равно пришёл. — Тогда зачем ты здесь? Решила ради старой памяти лично всё испортить? Вонг не ответила на это уколом. Только повернулась. — Чтобы вы, наконец, поговорили. Леон медленно кивнул, как будто услышал не это, а совсем другое и усмехнулся — криво, устало. — Благородно с твоей стороны. Ты ещё пригласи нас потом на ужин. Ада сделала шаг ближе — ближе, чем надо, но не вплотную, в сторону, как всегда. Ни в лоб, ни в спину. — Я могла не вмешиваться, — сказала она мягко, — Могла бы сделать по-другому. Или не сделать вовсе. Леон смотрел на неё в полпрофиля, взгляд в пол. Челюсть напряжена. Он молчал и именно поэтому — она подошла ближе без звука, но так, чтобы воздух между ними стал тяжелее. Так, чтобы не прикоснуться — но чтобы он почувствовал. Теперь она была почти вплотную. Лицо Ады было рядом, чтобы занять его внимание собой до мысли. Она стояла, словно читающая его импульсы. — Но, может быть… — прошептала Вонг, и слова будто скользили по коже, — я устала смотреть, как ты снова всё рушишь. Леон медленно поднял глаза. И в этом взгляде не было удивления. Была… усталость. — Знаешь, — хмыкнул он, — если подумать… Уже лет десять, как я только и делаю, что собираю по частям всё, что ты оставляешь за собой. Его взгляд стал холоднее. — И если честно? Я устал. — И всё же у тебя появилась… привычка обижать тех, кого боишься потерять, — сказала Ада с лёгкой усмешкой, будто это диагноз пациенту. Леон пожал плечами — коротко, сухо. — А у тебя — стабильная тяга к побегу. Ада приподняла подбородок — едва заметно, но не отвела взгляда от его голубых глаз. — Я просто ухожу раньше, чем становится больно. Агент хмыкнул. Глухо. Почти с усмешкой — но без улыбки. — Знаешь, Ада… Я пережил это раз. Второй — выучил. А третий… Он чуть усмехнулся, уголком губ. — Уже не удивляет. Только раздражает. Поэтому задам вопрос: Что ты хочешь? — Чтобы ты наконец поступил правильно. Он рассмеялся — коротко, беззвучно. — Дай угадаю. Выбрав не тебя? — Разумеется, нет, — усмехнулась она. — Мы с тобой — давно пройденный уровень. — Значит, ты собираешься выдать нам по счастливому билету и исчезнуть? — Я собираюсь дать тебе момент. Один. А ты с ним делай что хочешь. — А если я всё испорчу? — Тогда всё будет как всегда. Она встала ближе настолько, что он чувствовал запах её кожи, тонкий, едва уловимый, такой же, как всегда. Леон не ответил на мягкий поцелуй и на секунду — замер. Тело дрогнуло. Мышцы напряглись, как перед броском. Инстинкт. Старая реакция, та, что отзывается глубоко, потому что когда-то — был огонь. Была жажда. Была нужда. Он схватил её. Резко. Не по любви, по привычке доводить до конца. Чтобы закрыть. Чтобы навсегда. Руки на её талии. Её губы — горячие, знакомые. Ответ — без сопротивления. Леон целовал не её — прошлое, а Ада целовала в ответ — его слабость. Они оба знали: это не «вдруг снова». Кеннеди оторвался первым, ощущая, как дыхание сбилось, а ноги будто вросли в пол. Сердце больше не дрожало. Просто билось: это всё. Ада выдохнула первой. Лёгкая усмешка. Ни сожаления. Ни торжества. Принятие. Она подняла руку — провела пальцами по его щеке. — А теперь… — сказала она, будто передавала эстафету. — Поцелуй её так, как должен. Не так, как меня. Её взгляд был ясным. Холодным, но без зависти. Только с пониманием: он больше не её. А затем сделала шаг назад. Пальто колыхнулось. Изнутри — плавное движение руки. Тонкий звук натяжения троса и прежде чем он успел выдохнуть, её уже не было. Тень взлетела вверх, в сторону потолка где был металлический люк. Щелчок. Тишина и легкий толчок воздуха. Потолочная решётка качнулась. Пыль осела. И Леон остался один, но впервые — без пустоты. Он стоял, смотрел в потолок и внутри было не сожаление. Кеннеди провёл рукой по губам — почти стер поцелуй и тихо, сам себе, сказал: — Всё. Хватит. Он уже собирался сделать шаг назад, но поднял глаза, и всё в нём замерло, едва он увидел Хоуп. Едва она замерла, он успел разглядеть её пальто — длинное, тёмное, распахнутое, как щит, не прикрытый в бою, под ним — плотная чёрная рубашка, кабура на ремне, пистолет у бедра. Один край полы чуть вздрагивал от сквозняка. Но главное было не в этом. На её лице был заметен только шок. Абсолютный. Потому что она не ожидала его увидеть здесь. Леон знал, она шла к Аде. Всё в её теле говорило об этом: напряжённые плечи, рука у кобуры, хрипловатое дыхание. Готовность. Леон видел, как она моргнула, быстро, как будто пытаясь стереть момент, как взгляд метнулся вверх — на вентиляцию. На потолок. На пустое место, где только что была Ада. Она поняла…? Она всё видела…? — Леон…? Его имя сорвалось с её губ не вопросом, скорее реакцией на увиденное.