Часть 38. Hospital Bed

— И что ты здесь делаешь? — спросила Хоуп. Слова сорвались с её губ слишком быстро, словно вырвались вперёд прежде, чем разум успел дёрнуть за тормоз. Дайсон шагнула вперёд, и её движение вышло тихим — выверенным, но в этом молчаливом шаге было что-то от выстрела: то же напряжение между двумя людьми и та же дистанция. Леон стоял почти неподвижно. Но внутри него напряжение било тонкими разрядами под кожей, от пальцев к шее, от взгляда. Он не моргал, чтобы не отпускать её из поля зрения даже на долю секунды. Леон смотрел так, будто сверял с чем-то, что помнил до этого. С той, которой она была. С той, которую он уже терял. С той, которую, несмотря ни на что, не хотел отпускать. Его правая рука уже лежала на кобуре без агрессии, но осознанно, будто он ожидал кого-то другого, но не Хоуп. Девушка увидела это, и её рука почти неосознанно тоже легла на пистолет. Нет, Дайсон не собиралась стрелять. Лишь только удержала себя. Защита не от него. Оттого, что начала чувствовать внутри, и между ними снова возникло расстояние. Не шаг. Не воздух. Глубина. Та самая, что начинается с полуметра, а растёт в бесконечность, если её не перешагнуть. — У меня к тебе тот же вопрос, Хоуп, — отозвался он. Голос был глуше, тот самый тембр с хрипотцой на грани. Дайсон не ответила сразу. Только подняла взгляд — вверх. На потолок, там, где ещё слегка покачивалась вентиляционная решётка. Словно след чьего-то исчезновения всё ещё не успел улетучиться. Девушка смотрела туда и почти видела: тонкая фигура, трос, исчезающее пальто. Пара секунд, и она бы её застала. Но теперь только тишина. Вернув взгляд на Леона, она склонила голову чуть вбок. Движение вышло почти ленивым, оценивающим, но в шее всё натянулось. В плечах — будто струны. Пальцы сжимались у кобуры, потому что это был единственный способ не выдать дрожь. Грудь Хоуп вздымалась резко, слишком резко. Воздух не слушался. Он заходил в лёгкие как будто сквозь щель, оставляя горло сухим, как пыль в старом тире. Она втянула его глубже — осознанно. Жёстко. До конца. Вдох — как операция на себе без анестезии. Ровный, строгий, как команда: «Соберись, Дайсон». Сейчас — нет. Дайсон на секунду зажмурилась внутри, выстроила стены, установила сигнал: «Позже». Когда одна. В тишине. В темноте. Там, где можно рухнуть — и никто не увидит. Но не при нём. Никогда больше при нём. Никакой паники. Никаких «не могу» — особенно на глазах, которые когда-то увидели, как плохо ей может стать. Она больше не может показывать слабость перед тем, кто однажды достал ее с того света. — Думаю, раз ты здесь… — голос её стал ниже. — …ты знаешь больше, чем делаешь вид. Собрав себя, Хоуп усмехнулась почти механически. Не потому что смешно. А потому что иначе — никак. Сарказм был почти пренебрежительным. Почти. Потому что настоящая Хоуп в этот момент была далеко от равнодушия. Она просто запретила себе быть ею. — Где Ада? — выдохнула она, а потом, не дожидаясь ответа, приподняла бровь. — Или ты теперь меня вместо неё встречаешь? Кеннеди чуть сдвинул брови. Молча пытался переварить то, что услышал, и то, как она это сказала. Затем хмыкнул. Без смеха. Без тепла. Сухо. Как будто в горле — наждак. Ему не нужно было быть агентом, чтобы понять, как глаза Хоуп скользнули по нему, и внутри у него что-то кольнуло — глухо, быстро, почти незаметно, но резко, как порез под грудью. Леон знал, как она злилась. Он видел это раньше, даже ощущал на себе, сдерживал её гнев, её колкие фразы, но тогда в её гневе была жизнь. Боль. А сейчас… ничего. Он усмехнулся. Тихо. Почти для себя. — Ты тоже, смотрю, не одна пришла, — сказал он наконец. Тихо. Ровно. Словно бросал это не ей — в воздух, который между ними сгустился до предела. — Что, пиво в пабе настолько сближает? В голосе — не вопрос. Укол. Агент даже не ждал ответа. Просто хотел, чтобы она отреагировала хоть как-то. Телом. Взглядом. Любой трещиной в этом ледяном фасаде. И она — отреагировала. Усмехнулась уголком губ, будто оценила выпад, как какой-то дуэльный реверанс. — А ты попробуй, — бросила она, голос её быть чуть ниже обычного. — Глядишь, она бы ещё тут стояла. Она не повысила тон, не подалась вперёд. Просто вонзила, как иглу в нерв. И Леон почувствовал, как у него дрогнули мышцы на шее. Как дыхание сбилось на секунду: она знает. И то, как она это произнесла, — это был удар в ответ? Ревность? Кеннеди не успел ничего сказать. Фраза лишь начала рождаться, губы едва дрогнули — и в этот самый момент дверь за спиной Хоуп качнулась, впуская в комнату фигуру, которая будто выросла из самой стены. Крис вошёл без спешки, но с каждым шагом в нём чувствовалось приближение чего-то тяжёлого и неотвратимого, как надвигающаяся буря, ещё без молний, но уже с гулом внутри. Тактический жилет скрипнул при движении, оружие было опущено, но рука на нём всё ещё оставалась сжатой не рефлекторно, а как у человека, который до последнего момента был готов нажать на спуск. Его глаза сразу начали считывать пространство. Движение — точное, как всегда. Потолок. Решётка. Воздух, закружившийся в ленивом круге пыли, след троса, ещё качающийся в темноте. И тишина. Опоздал. Крис остановился в самой середине комнаты. Он не говорил ни слова — только поднял взгляд вверх и задержал его там на мгновение, словно отмерял правду, которую уже знал заранее. Не требовалось объяснений, оправданий. Он знал Леона слишком хорошо. Знал его точность, знал ходы, знал: промах невозможен. Он не опоздал. Не просчитался. Он отпустил. Сам. Что-то в груди Редфилда сжалось, словно тяжёлый металл начал медленно нагреваться изнутри. Гнев не вырвался наружу — он просто начал кипеть в нём, молча, глубоко, где-то в горле, где живёт та злость, которую не выкрикивают, а прожигают молчанием. И в этот момент воздух в комнате стал другим — плотным, с напряжением перед настоящим боем. Он смотрел на агента. И если бы это был кто угодно другой, он бы уже рвался в драку, кричал, выбивал ответы, требовал объяснений. Но это был Леон. А значит — Редфилд понимал. До ярости, которую невозможно выбить кулаками, потому что она не снаружи, а глубоко внутри. Крис всё ещё смотрел на Леона, как будто надеялся, что в этом взгляде найдёт хоть какое-то объяснение, которое не придётся вытаскивать словами. Но ответа не было. И чем дольше длилось это молчание, тем ощутимее становилась пропасть между теми, кто когда-то стоял спина к спине. Он медленно перевёл взгляд на Хоуп. В глазах не было жалости. Только уважение. И лёгкая, едва уловимая тень тревоги, как у командира. Её плечи были чуть напряжены, подбородок высоко, глаза острые, но внутри… Он видел. Крис хорошо знал, как сильно может болеть молчание. Как тело замирает от попытки не показать какие-то чувства. «Молодец», — мысленно отметил Крис. Он вновь перевёл взгляд на Леона и не выдержал: — Отпустил?! Нахера?! Голос Криса прозвучал глухо, срываясь, как будто слова рвались из слишком долго сдерживаемой тишины. Он шагнул ближе. Медленно. Но в каждом его движении ощущалось: ещё одно слово — и граница будет пересечена. — Ты знаешь, кто она, — процедил он, сжимая зубы. — И всё равно, блять… дал ей вот так уйти?! Леон поднял на него взгляд. Ровный. Холодный. Без просьбы о понимании. — Не сегодня, Редфилд. — Она и правда держит тебя на поводке, — рвано выдохнул Крис. — Ты говоришь так, будто не давал людям второй шанс, — отозвался Леон глухо, почти сквозь зубы. Голос его был ровный, но в нём уже напряжение затвора, в котором пружина выгнулась до предела. И вдруг — голос Хоуп. Резкий. Охрипший от боли и злости: — Второй шанс? Она повернулась к Леону, и в её взгляде было столько ярости, что даже воздух между ними словно задрожал. — Ты слышишь себя, Кеннеди? Второй шанс — ей?! После всего? Кеннеди посмотрел на неё и она пошла дальше, шаг за шагом, как будто каждое слово — выстрел. — Ты следил за мной? Он чуть вздрогнул подбородком. Незаметно, но даже не стал отрицать. — Я… — начал он, но она перебила: — Ты узнал. Ты узнал и не пришёл, чтобы поговорить со мной. Ты пришёл предупредить её? Леон медленно выдохнул. Скулы сжались. Он смотрел прямо, слишком прямо, будто хотел выдержать, но не мог. — Я пришёл, потому что знал, что она… — Что она что? — перебила Хоуп. — Что она может по заслугам получить? Что она всегда будет твоей слабостью, а я — что? Фоновой музыкой? Девчонкой, к которой можно соваться в момент, когда не к кому больше идти после очередной пьянки? Крис отступил на шаг. Почти инстинктивно. Напряжение выросло до предела. Леон дернулся вперёд. Глубокий вдох — не для ответа, а чтобы не сорваться. — Мы обсудим это дома, — бросил он взгляд на Криса, намекая Хоуп, что сейчас не время продолжать вечерние споры. Голос с хрипотцой. Слишком тихий, чтобы спорить. И слишком поздно, чтобы уговорить. Хоуп застыла и усмехнулась. Тихо. Без радости. Без тепла. — У тебя нет дома. А на свой порог я тебя больше не пущу. И в этих словах было всё: и сломанное доверие, и невозможность простить, и любовь, которая ещё билась в голосе — но уже задыхалась. — Второй шанс? Я никогда не подставлял под это других! — резко вспыхнул Крис. Он сделал ещё один шаг — и теперь расстояние между ними исчезло. — А ты? Ради той, кто исчезает каждый раз, когда ты решаешь, что она вдруг исправилась?! Леон чуть дёрнулся. Едва заметно, но Крис это увидел — и продолжил. — У тебя тут — женщина, которую ты… — Заканчивай, — перебил его Леон уже с раздражением. Крис говорил уже с гневом: — Хера с два. Потому что знаешь, кто страдает? Не ты. Ты у себя всегда последний. Редфилд резко кивнул в сторону стоявшей Хоуп. — А она. Та, кто втянулась в это из-за твоих недосказанностей. — Хватит, — Леон бросил коротко. — Или что? — сорвался Крис. — В спину, блять, выстрелишь?! Леон резко шагнул вперёд, рука сжала пистолет молниеносно. Щелчок. Два мужчины оказались выверенные в стойке. Пальцы — почти на спуске. Между ними — ничего. Только взгляд. И этот взгляд был хуже пули. — Редфилд, — резко сказал Леон, голос был как выстрел в тишине, короткий и глухой. — Ты лезешь туда, куда тебя никто не просит. Если ты так хочешь поймать Аду — займись делом. Леон ощущал, как пылает от злости и раздражения, ведь сейчас Крис касался не Ады. Сейчас он влезал туда, где Леон больше не позволял никому копаться. Чёртов Редфилд — вдруг решил, что имеет право, что он — старший брат, блять. Крис шагнул ближе, продолжая давить, и Леон ощущал, как в его пальцах зудит привычка тянуться к оружию, но не для защиты — для контроля. Он чувствовал, как горло пересохло. Слова крутились на языке — те, что могли бы разрубить всё сразу. Он почти поддался. Хоуп стояла. Словно вкопанная. Ровно. Собранно. Но внутри — всё дрожало. Нечеловечески. Тихо. Как дрожит земля перед тем, как её разломит. Ада уже ушла. Растворилась в воздухе, как и всегда. Ни запаха. Ни эха и всё же — её присутствие всё ещё было здесь, в напряжении воздуха, и в том, как до сих пор сжаты плечи Леона. В том, как он дал ей уйти. Хоуп чувствовала, как в груди будто начинает рваться шов. Не кожей. Глубже. Где-то, где она хранила все разговоры, все их ночи, все «будь осторожен», и каждое его и свое «люблю». Хоуп почти не чувствовала ног, ощущала ватность рук, лишь смотрела, как Кеннеди говорил твёрдо, ровно, с той ледяной уверенностью, которой восхищались все… и которую она теперь кажется… ненавидела. Колючая мысль пришла и встала где-то между ключицами: «Он защищал Аду». Даже не словом — взглядом, телом, тоном. Как будто это она — его слабое место. Его выбор. «А я тогда кто?» Хоуп пыталась это осознать. Она и раньше ощущала неладное, его сильнейшую связь с другой женщиной. А теперь всё стало на свои места. Пыталась не дрожать, не потерять равновесие, не провалиться. Внутри разрасталось что-то похожее на растерянность; тогда она посмотрела Редфилда, который стоял стоял рядом, чуть впереди, словно между ней и Леоном, прикрывая её, хотя они были почти не знакомы. Дайсон сделала вдох. Один, и этого хватило, чтобы всё стало хуже. Слишком много воздуха. Слишком мало сил, чтобы оставаться в сознании. В ушах зазвенело, и пульс будто бы ушёл вверх, а затем вниз — обрываясь. Колени предали. Тело сдалось. И сердце… оно сжалось так сильно, что показалось — вот и всё. Не от страха. Не от боли, а от невозможности дальше не чувствовать. — Мы разберемся без твоих выходок. Щёлк. Что-то дрогнуло. Не лицо. Не руки, а где-то в середине груди — резко и болезненно. Леон шагнул вперёд. Быстро. Бесшумно. Почти готовый. Глаза его потемнели. Каждый из мужчин был готов сорваться, но в этот момент всё оборвалось. Словно невидимая нить внутри Хоуп порвалась. Ее колени вдруг подогнулись. Плечи обмякли. Глаза, и без того затуманенные, откатились вверх — и всё. Она рухнула. Не как в кино, не в обморок с лёгким вздохом, а тяжело. Как будто тело больше не могло нести груз. — Хоуп? — Леон взорвался, одним движением метнулся к ней — быстрее, чем разум успел понять, что случилось. Когда его руки подхватили Хоуп, Леон тут же ощутил, как она становится пугающе лёгкой, и дыхание её рвётся, будто внутри что-то сломали. Крис шагнул — по инерции, но тут Леон рявкнул, не глядя на него: — Не подходи к ней. Голос — сорванный, с глухим срывающимся рычанием. Гнев. На себя. На весь этот чёртов цирк. Крис будто бы в мгновение остыл и, сняв руку с оружия, сказал: — Не время, блять, перепираться. Леон уже был на коленях рядом. Пальцы на шее — проверка пульса. Глаза — на грудную клетку. Считает вдохи. Слишком быстрые, рваные. — Чёрт, — выдохнул он, всё понимая. Кеннеди уложил её осторожно, освободил горло от воротника. Гладил по щеке, настойчиво, держал пальцы — на её запястье, на виске. — Где, блять, её чёртова машина? — выдохнул Леон, глядя по сторонам. И сразу — сам себе: — Плевать. Он подхватил Хоуп на руки, прижимая к себе так, будто возвращал тепло в её тело собственным сердцебиением. Ноги сами нашли маршрут, в голове не было гнева на Криса — только та, что сейчас в его руках была слишком лёгкой. Голова Хоуп была запрокинута. Руки безжизненно свисали. Дыхание… Леон почувствовал, как оно урывисто касается его груди сквозь ткань. Неритмичное. Поверхностное. Слишком частое, потом замирающее. — Дайсон, — глухо выдохнул он, не взывая, а будто отдавая приказ. — Ты не посмеешь, пока мы не поговорим, ясно тебе?! Кеннеди нес её к машине, которая стояла через улицу. Крис уже обогнал его — с ключами в руках, уже заводил двигатель. Свет фар прорезал ночь, и в этом свете Хоуп выглядела почти призраком. Крис обернулся, посмотрев на бледную девушку. — И давно у неё это?.. — сказал Крис, смотря, как Леон держит Хоуп. — Давно, — отрезал Леон, почти прошипел это, проходя мимо. Крис явно не был тем, с кем стоило разглагольствовать о здоровье Хоуп. Леон открыл заднюю дверь машины, резко, но в то же мгновение мягко уложил девушку на заднее сиденье. Пальцы дотронулись до лица — щёки холодные, зрачки не реагируют. Леон проверил дыхание ещё раз. Один вдох. Пропущенный. Второй — прерывистый. Крис стоял рядом. — И ты знал, — голос Криса срывался. Глубокий, тяжёлый, будто застревал где-то между бронхами и сердцем. — И всё равно… Он выдохнул сквозь зубы: — …довёл до такого? Леон стиснул зубы и выдохнул через нос. Пульс под пальцами Хоуп — скачет, как пуля в барабане. — Сейчас не время, Редфилд, — выдал он глухо. — Без моралей. — Без моралей?! — рявкнул Крис, шагнув ближе. — она может вот так… просто сдохнуть у тебя на руках, Леон. На секунду между ними повисло абсолютное, гулкое молчание. И тут Кеннеди отвёл взгляд. Закрыл за собой дверь. Обогнул капот и сел на свой байк. Крис подошёл к водительской двери. — Едем в ближайшую больницу, — выдал агент резко, не оборачиваясь. Крис сжал руль, глаза чуть сузились. — Если что, поворачиваешь её набок, — продолжил Леон так, будто это был привычный алгоритм. — Ты понял? Главное, не тормози, нужно доехать. Леон резко обернулся, и Крис снова встретился с ним взглядом. — Что у вас вообще происходит, Кеннеди, блять? В голове Редфилда всё было проще. Сблизились. Переспали. Посрались. Помирились. Может, роман. Может, зависимость на фоне стресса. Может, просто привычка к тому, кто рядом, когда всё рушится. Может… что-то несерьёзное. Но сейчас… Крис вдруг понял. Леон не держит её, потому что удобно. Не потому что она замена, а потому что сам давно уже не знает, как дышать без неё. И это не выглядело красиво, не выглядело романтично. Это выглядело как боль. Постоянная. Тот самый груз, под которым живут молча, без жалоб. И на лице Кеннеди было столько усталости, что её хватило бы на двоих. Сжатая челюсть. Мешки под глазами. Бледная кожа. И взгляд — взгляд человека, который готов сгореть, если это даст ей ещё один шанс на завтра. — Не твоё дело, — сказал агент без ярости. — Ты и так влез туда, куда тебя никто не звал. С этими словами агент натянул перчатки его движение было резкое, почти злое. — Остальное — не твоя забота. — Хоуп мне не чужая, знаешь, — бросил Крис жёстко, почти в защиту, как брат. Леон застыл на секунду. Как будто этот удар пришёлся точно туда, где всё и так было натянуто до предела. — Но разница в том, что это моя женщина. Леон застегнул куртку, взгляд не отрывался от Криса. — Так что будь любезен: веди осторожно. Потому что если с ней что-то случится по твоей вине… Кеннеди сделал паузу, короткую, чтобы каждое слово врезалось как сталь под кожу. — Ты пожалеешь, что меня знаешь. Его сарказм был сухой, с ухмылкой краем губ. Почти как маска. Но не до конца. Он развернулся к байку и вжал сцепление, и перед рывком добавил уже без тени иронии: — И Редфилд. Я не шучу. Поехали. И они сорвались с места: один в машине, другой — в седле. Оба с одной целью. Оба по-своему виноваты в том, что случилось.

***

Путь от здания до клиники занял меньше времени, чем Леон ожидал, и всё равно — слишком долго. Он проехал этот отрезок дороги так, как будто гнался за чем-то, что ускользает каждую секунду. Байк вильнул у бордюра, и Кеннеди спрыгнул с седла в движении, даже не глянув, заглушился ли мотор. Пусть ревёт. Было плевать. Двери клиники раскрылись перед ним автоматически — сухо, беззвучно, и белый свет ударил в глаза. Девушка за стойкой регистрации подняла голову. Она не сразу поняла, что случилось, но что-то в лице или в походке вошедшего агента заставило её выпрямиться. — Доброе утро… Вам чем-то… — Сейчас подъедет машина, — голос был таким, что лучше не спорить. — Внутри женщина. Потеря сознания.
Двадцать девять. Диагноз — острый панический синдром. — Нужно вызвать… — девушка потянулась к панели. — Вызовите бригаду с носилками.
 Леон сделал паузу, на миг отвёл глаза. Агент не моргнул, но где-то под рёбрами кольнуло. Он сам не знал — от страха или от того, что не знал, жива ли она сейчас вообще. Пальцы девушки застучали по клавишам, и она поднесла трубку к уху. — Приём. Срочно, у нас здесь… Леон не ждал окончания фразы, уже повернувшись, скользнув взглядом сквозь стекло. Фары. Машина Хоуп медленно разворачивалась к главному входу, и в эту секунду вдоль коридора, отражаясь в плитке, с лёгким скрипом колёс пронеслись двое. Один — молодой, с планшетом. Второй — старше, с кардиодатчиком в руке. Слаженно, точно. Не быстро. Но с тем напряжением, как будто бежали на взрыв. Один из них кивнул Леону мимоходом, а 
девушка за стойкой поднялась, перегнувшись через столешницу: — Простите… Мне нужно записать имя! Вы родственник? Контактное лицо? Кеннеди не обернулся, лишь на долю секунды замер, пытаясь понять, как вообще себя назвать. Ничего не сказав, он пошел к двери и к машине. Крис выскочил с водительского сидения, быстро обошёл машину, открыл заднюю дверь. Он тут же посмотрел на Хоуп. Она была будто слеплена из воска, а не из того живого тепла, что обычно горело в её взгляде. Волосы растрёпаны. Пальцы скрючены, как будто пытались за что-то вцепиться — в воздух, в жизнь, в то, что уходит. Губы чуть посинели. Медики подошли быстро, поднимая носилки. Один уже вскинул руку: — Отойдите. Мы её достаём. Аккуратно, на счёт три… — Нет. Голос Леона, не требующий подтверждений, разрезал воздух. — Я сам, — сказал он твёрдо. Медики, переглянувшись, отступили неохотно. Убедившись, что ему никто не мешает, Леон медленно наклонился вглубь салона. Одну ладонь он положил под затылок. Пальцы чуть заскользили по влажным волосам, придерживая голову так, чтобы она не качнулась, не упала назад. Вторая рука — под колени. Осторожно, почти на ощупь, как будто искал место, где она не сломается. Приподняв её и тело, агент ощутил, что оно подчинилось сразу — без жизни и сопротивления. Леон чувствовал: под грудной клеткой что-то борется, он держал её крепко, но мягко и только тогда, когда она оказалась у него на руках, прижал чуть ближе. Лоб к её виску — на миг. — Хоуп… — тихо. Почти беззвучно. — Слышишь меня? Никакого ответа… — Положите её сюда, — сказал один из врачей уже мягче, не как команду, а как просьбу. — Осторожно. Леон опустил её на носилки, сдвинул край пальто, рубашку. Разрез на груди поддался, а её кожа под одеждой была слишком холодной. Мужчина отступил только тогда, когда врачи заняли его место более настойчиво. — Электроды. Датчик. Пульс, — коротко бросил врач с тем голосом, который не повышают, даже если счёт идёт на секунды. Кеннеди осмотрел врача с ног до головы. Он был старше его самого лет на двадцать. Еще один подбежавший к ним медик уже разворачивал неведомый для Леона аппарат, укладывая контактные сенсоры на грудную клетку Хоуп, действуя хоть и быстро, но Леон отметил, что довольно бережно. — Подключено, — подтвердил. — Сигнал пошёл. На дисплее запрыгали линии. Серый фон, алые полосы. И… цифры. Красные. Дрожащие. — Пульс слабый, — проговорил врач, бегло скользя пальцами по планшету, — шестьдесят два, но нестабильный. Пик — вниз — срыв — снова вверх. — Сатурация падает, — ещё один уже измерял уровень кислорода через датчик, прикреплённый к пальцу. Парень посмотрел на экран и выругался едва слышно. — Восемьдесят два, восемьдесят… — Внутривенно — сульфат магния. Два миллилитра. Седативное — по минимуму. Без адреналина. Пока, — бросил старший врач, бегло оценивая показания. Он посмотрел на Хоуп, нахмурился — что-то в её дыхании изменилось. Оно стало короче. Дрожащие мышцы — организм боролся, но не вытягивал. — Прямо здесь, на носилках? — спросил младший медик, уже потянувшись к чемоданчику. — Нет, — отрезал старший, заглянув в монитор. — Берём её. Срочно. Ввести препараты — уже внутри. Он кивнул второму: — Держи маску наготове. Если дыхание срежется — подключай Амбу. Медик уже выкатывал кислородную маску, не надевая — просто прижимал ближе, зная: в любую секунду может понадобиться. И тогда врач посмотрел прямо на Леона. В глаза. Без команд. Без формальностей. — Нам нужно её срочно ввести внутрь, — сказал он. И носилки двинулись, не рывком. Ровно, уверенно. Как будто всё вокруг теперь было её дорогой обратно.

***

Носилки покатились вперёд, вглубь коридора, мимо стойки, мимо стен, в сторону закрытых дверей с красной табличкой:

Реанимационный блок.

Леон уже собирался идти за ними, как тень, как тот, кто не может стоять в стороне. Но… — Стоп, — врач поднял руку, не оборачиваясь, — дальше нельзя. Только медперсонал и ближайшие родственники. — Я и есть, чёрт возьми, ближайший, — процедил Леон сквозь зубы, останавливаясь резко. За ним двери реанимационного блока уже открывались, кто-то из персонала крикнул код, вторые носилки выкатывались из коридора, и всё это происходило слишком быстро, без его контроля. Пока он здесь. Снаружи. И ничем помочь не может. — Вы кто ей? — не глядя, спросил младший медик, сверяя показания на планшете. — Вы муж? Брат? Отец? — перечислял медик не из злости — по протоколу. Кулаки Леона сжались, но он взял себя в руки и выдохнул носом. — У неё нет родных, — сказал агент глухо. — Ни отца, ни брата. Ни мужа. Я. У неё. Один. Врач чуть прищурился. Несколько секунд молчания. — Пожалуйста, — указал он назад, — в холл. Мы сообщим всё, как только… будет что-то известно. Леон дёрнулся. Маленькое движение — как от боли, будто его отбросили от чего-то, что не имели права у него отнимать. Даже если он ничего не может сделать для неё сейчас. — Я имею право пройти, — рыкнул Леон, шагнув ближе, он не кричал. Но голос срывался оттого, что внутри всё уже трещало. Врач не отступил. — Право вы получите, когда предоставите документы, — сказал он. — Если вы действительно кто-то ей. Молчание повисло, как лезвие между рёбрами, но врач тут же продолжил: — А пока — холл. Или вы будете выведены охраной. Слова звучали чётко. Не злобно. Безлико, будто говорил не человек. Система. Закон, и именно это взбесило Леона сильнее всего. Потому что она там, он здесь, и только сраная бумажка могла доказать, что он ей нужен. Но прежде чем Леон снова двинулся, сзади раздалось: — Леон… Голос Криса. Тот, что мог бы выдернуть с края пропасти. Он прозвучал из-за спины и остудил, и этого хватило, чтобы воздух чуть изменился. — Сейчас не тот момент, — сказал он спокойно. — Дай им работать. Леон сжал челюсти. Пальцы дернулись, потянулись к кобуре по привычке, но… ничего не сделал. Просто остался. В холле было тихо, но тишина эта не успокаивала, напротив, она гудела под кожей, словно низкочастотный гул тревоги. Свет, падающий с потолка, был тусклым, но резким — без тени тепла. Он отражался от вымытых до блеска плиток, от бледных стен, окрашенных в выцветший оттенок зелёного, будто специально выбранный, чтобы притуплять эмоции. Воздух казался плотным и чуть влажным, с привкусом спирта, хлора и… тягучего ожидания. Как будто сама больница дышала, затаившись. И каждый вдох Леону приходилось брать осторожно — глубже, чем хотелось бы, но недостаточно, чтобы отпустить напряжение. Он вошёл первым и сразу занял место у стены, в той точке, откуда хорошо просматривались двери. Не ближе, не дальше — именно там, где можно было видеть всех, кто выходит из-за этих дверей, там, где можно было встать в любую секунду, не оглядываясь и не мешкая. Там, где ждать было хоть как-то выносимо. Агент сел, тяжело опускаясь в пластиковое кресло, и откинулся назад, но не для отдыха — скорее, чтобы дать мышцам хоть мнимую опору. Куртка тянула плечи, давила на грудь, мешала дышать, как будто впитала в себя всё напряжение последних часов. Он расстегнул её резким движением, на грани раздражения, будто желая освободиться от всего, что застряло внутри. Но легче не стало. Проведя рукой по лицу, ладонью вниз, Кеннеди задержался на виске, как будто это могло прояснить мысли. На секунду закрыл глаза, тут же открыл, словно даже короткое ослепление — роскошь. Внутри всё горело. В нём бушевало бессилие, отравленное злостью, усталость, в которой невозможно было лечь, и груз, под которым невозможно было сломаться, потому что тогда уже не встать. Он смотрел на дверь, как смотрит солдат на поле боя после выстрела — в ожидании второго. Плечи оставались напряжёнными, ладони сжатыми, колени чуть разведены, как будто он в любой момент готов был подняться — с привычной, выверенной точностью. Леон не знал, сколько времени прошло. Оно не шло — оно стояло. И всё, что он мог — сидеть и просто ждать. Крис появился почти бесшумно — как будто просто материализовался из стены. Его шаги не звенели по плитке, не мешали тишине, не вторгались. Он не торопился, но и не медлил — двигался так, как умеют двигаться только те, кто привык держать всё в себе. Кто умеет быть рядом, даже если не просили. Он прошёл к кулеру — невозмутимо, буднично, будто вся сцена с оружием, злостью осталась где-то на складе. Налил воды в пластиковый стакан. Сделал это медленно, не глядя на руки. Поставил его на край столика, словно ничего особенного. Потом всё-таки взял и протянул Кеннеди. Он сделал это без слов. Без лишнего взгляда. Просто жест. Как будто между ними ничего не произошло, будто он знал: всё нужное уже сказано. Остальное не имеет смысла. Словно в этом стакане — не вода, а способ хоть чуть-чуть заземлить Кеннеди. Леон не сразу взял. Пальцы коснулись стакана осторожно, будто могли обжечься, — и только потом сжались. Он кивнул без благодарности, просто признал. Это был не жест перемирия. Это был жест понимания. И Крис понял. Увидел — и не потребовал большего. Он сел рядом, на кресло сбоку, чуть поодаль. Ноги широко. Руки — на бёдрах. Осел тяжело, как человек, который носит многое слишком долго. — Нахера ты всё это устроил? — спросил Леон наконец. Его голос вышел хриплым. Он не обвинял, скорее разбирался, что теперь осталось от правды. Агент даже не повернул головы к Редфилду. Сидел так же, повернувшись к двери. — Слежка за Адой, — выдохнул он. — Зачем? Крис не сразу отозвался. Он провёл ладонью по лицу, будто усталость въелась под кожу, и посмотрел прямо, но без нажима. Только с этим своим вечным спокойствием, которое редко сбивалось. — Это была часть дела, — сказал он тихо, но уверенно. Редфилд пожал плечами, как будто слова не могли изменить фактов. — И если бы ты не испортил, я бы его выполнил, Кеннеди. Леон сдвинул челюсть, его губы чуть дрогнули, он не отреагировал вслух, даже не бросил колкости, только повернулся чуть медленнее, чем обычно, и тогда спросил: — А Хоуп? Нахрена втянул? — Это не я её втянул, — сказал Крис спокойно. — Она сама пришла. Голос Редфилда был ровный, чуть сдавленный, не хлестал по нервам — наоборот, ложился тяжёлым грузом, от которого не отмахнёшься. — Рассказала, что Ада её нашла. Видимо… когда она уже перестала справляться с ней тогда и решилась… Она не поняла, кто такая Вонг. Не до конца. Не вовремя. Не так, как мы с тобой. Крис на секунду отвёл взгляд. Но потом — снова на Леона в упор. — Хотела защитить тебя. Просто по-своему. Леон не ответил сразу, он хмыкнул и посмотрел перед собой, будто заново прогонял по памяти каждое её движение за последние месяцы. Каждый взгляд, каждую фразу, каждый срыв. Те слова, которые звучали слишком остро. Те, что она не договаривала. То, как она пыталась быть сильной — не рядом с ним, а для него. Сама. Одна. Он моргнул медленно. Раз. Выдохнул. Глубже, чем надо. Грудная клетка дрогнула — не от боли, от понимания. Такого, что приходит слишком поздно. Она не врала, не переходила на другую сторону. Просто… не знала, во что ввязывается, не до конца понимая, кто такая Ада. Думала, что защищает его. Глупо. Наивно. Леон склонил голову и резко провёл ладонью по щеке — жест, будто хотел стереть напряжение, выгнать остаток злости или просто сбросить с себя всё, что душило, но на пальцах осталась только тяжесть. Агент стиснул зубы. Нижняя челюсть чуть дрогнула, и в этот момент мелькнуло раздражение, резкое, горячее, острое, как ожог от железа. Он бы сейчас встряхнул её. Хватил за плечи, жёстко, без права отступить, потому что не мог поверить, что она, чёрт подери, полезла в это одна. — Глупая, — подумал он почти вслух. — Глупая, упрямая… В голове вспыхнули образы — как она ходит, губы поджаты, глаза сужены, как она сама себе планирует что-то, как снова и снова хочет «не быть слабой» и в итоге оказывается на носилках. Он вдруг представил, как запер бы её к чёрту в лаборатории. Где-нибудь между морозильной камерой и сканером. Захлопнул бы дверь с кодовым замком, отрубил бы доступ к сети, выдернул бы батарею из её планшета и оставил там сидеть, пока не поумнеет. Потому что если она ещё раз решит поиграть в чёртова агента, лезть туда, где у неё нет понимания, договариваться с людьми вроде Ады, не сказав ему ни слова, он… Он не знал, что сделает. То ли разнесёт всё к чёрту, то ли сядет рядом и не отпустит её больше ни на шаг. Потому что если раньше он злился из-за недоверия, то теперь злость была другая. Та, в которой страх звучит тише, но острее. Она могла погибнуть. Вот так — просто. За него. Ради него. Леон всё чётче понимал, как он злился. На неё. На себя. На всё это. Но всё равно — злился с той особенной злостью, которая бывает у тех, кто любит. Сейчас агент всё понял. Наконец. Правда, слишком поздно, чтобы отменить, но не поздно, чтобы признать. — Неужели ты… Ты правда ничего не знал? Голос Криса был негромким. Не обвиняющим. Скорее — удивлённым с оттенком неверия, словно даже он, знавший Леона дольше большинства, не мог поверить, что тот и правда пропустил что-то настолько важное. Молчание повисло между ними, как пепел после взрыва. Леон выдохнул. Плечи едва заметно дрогнули. Он покачал головой. — Как видишь, не имел ни малейшего, блять, понятия, — выдал он глухо. — Я уже думал… что она как-то связана с Килпатриком… Крис фыркнул: — Вот это ты себя накрутил, друг, — пробормотал он. — Смотрю, разговоры — точно не твоя сильная сторона в отношениях, да? Леон не посмотрел, просто медленно повёл плечом — и, выдохнув сквозь зубы, отстранённо выдал: — Пошёл ты. Непривычно мягко Крис усмехнулся, сделав это совершенно беззлобно, и только тогда положил ладонь Леону на плечо так, как прикладывают руку к трещине, чтобы она не разошлась сильнее. — Ладно, — сказал он. — Тогда нам с тобой предстоит долгий разговор. После всего этого. Он не стал уточнять, что такое всё это. Они оба знали. Леон остался сидеть, сжимая в руке пластиковый стакан, словно в нём — не вода, а последняя точка опоры в мире, где всё стало зыбким. И ни один из них не торопился. Потому что за стеной, за дверью реанимации, она боролась. А значит — у них есть время, чтобы всё обсудить.