Часть 39. Over and over and over again

Сознание возвращалось… медленно. Не как вспышка. Скорее, как оттаивание под плотным стеклом. Сначала — глухой гул в ушах, затем — ощущение простыни под спиной. Шершавой. Больничной. Дыхание. Словно не её. Поверхностное, вязкое, будто каждую секунду организм проверял: можно? Хоуп открыла глаза, и первое, что она увидела, был белый потолок, а второе — капельница над головой с лёгким желтоватым оттенком раствора. В горле — сухость. На языке — привкус металла. Она попыталась пошевелиться. Руки вялыми плетями лежали вдоль тела. Ноги будто затянуты ватой. Тело словно не слушалось. И всё же Дайсон чуть повела головой вбок и… поняла, что она в больничной палате. Сознание щёлкнуло, как переключатель, и в голову хлынул вопрос: «Как я здесь оказалась?» Память, будто застеклённая, раскололась медленно. Темнота. Нет. Раньше. Склад. Металл под ногами. Резкая пустота, будто кто-то выдрал страницу из её головы. Последнее, что осталось, — это напряженный взгляд Леона. Едва Хоуп сделала вдох глубже, датчик на пальце вспыхнул. Небольшой импульс прошёл по проводу, и в следующее мгновение дверь открылась, впуская мужчину в тёмно-синем халате с планшетом в одной руке и складкой между бровей, с выражением лица человека, который возвращал других с края не раз. И не делали из этого драмы. — Мисс Дайсон, — сказал он, не повышая голос. — Рад видеть вас в сознании. Мужчина прошёл ближе, отодвинул табурет, сел. На его бейджике значилось: «Д-р Майлз Уитмор. Кардиология». Пальцы уверенно держали планшет, взгляд проверял показания. Но говорил он не с экраном. С ней. — Как самочувствие? Хоуп попыталась выговорить: — Не знаю… — Это нормально, — кивнул Уитмор. — Учитывая, что вас откачивали три часа назад. Пауза. Хоуп смотрела на доктора, не сразу осознавая, что он сказал. — Что?.. — почти беззвучно.

***

Реанимационный блок.

Три часа назад.

Всё было в порядке. Настолько, насколько может быть в порядке в палате, где каждый вдох — на контроле, а каждый пик монитора — как пульс самой жизни. Хоуп лежала спокойно. Кожа — всё ещё бледная, но не синюшная. Губы — сухие, дыхание — неглубокое, но ровное. Сатурация держалась у нижней границы нормы, но не падала. В боковом кресле сидел молодой медбрат, уткнувшись в планшет. Он поглядывал на монитор лениво — привычно, с тем автоматизмом, который появляется у тех, кто видит людей между жизнью и смертью слишком часто. В палате было тихо. Пока… Писк. Монитор мигнул. Парень оторвался от экрана и скользнул взглядом по цифрам. Пульс, сатурация — норма. Он почти отвернулся, как вдруг… Писк. Писк. Писк. — Постой, — пробормотал он. График вдруг дрогнул. Полосы, ещё секунду назад ровные, начали плавать. Пульс сбился. Сатурация начала падать. Сердечная активность — вялая, угасающее мерцание. — Доктор! — рявкнул он уже громче, вскочив с места. Дверь в палату открылась почти сразу, и вбежал доктор Уитмор, с ним — ещё один санитар. — Остановка… — пробормотал молодой медбрат врачу. — Время зафиксируй, — отозвался Уитмор. Кровать отъехала на середину палаты, капельницы сдвинуты в сторону, клейкие электроды переподключили. — Внутривенно магний и сразу готовим разряд. Писк. Разряд. Тело вздрогнуло. Ноль. Врач переглянулся с медбратом. И снова — заряд. И снова — пусто. — Ничего, ноль… — посмотрев на экран, отозвался парень. — Пробуем ещё, — выдохнул Уитмор сквозь зубы. Еще разряд…и тогда — резкий, едва уловимый звук. Писк. Другой. Не длинный, не тревожный. Сердце сдёрнулось. — Пошёл отклик! Пульс нестабилен, но есть, — слабо верится, улыбнулся медбрат. — Подключаем обратно, — отозвался второй. — Уже лучше, молодцы, — ответил Уитмор. Все ещё не расслабились, только обменялись короткими взглядами. А Хоуп лежала всё так же неподвижно, всё так же между. Но теперь… живая.

***

— У вас был тяжёлый эпизод, — начал Уитмор спокойно, но голос его был не смягчён — выровнен. Тон врача, который не пугает, но и не оставляет иллюзий. Он сидел прямо, держал планшет на коленях, взгляд не бегал — смотрел прямо на неё. — Паническая атака переросла в кардиогенный коллапс. Через несколько минут — остановка. Хоуп лежала почти неподвижно, только глаза медленно моргнули. Слова доходили, но так и не укладывались в голове. Словно говорили про кого-то другого. — У вас редкое нарушение, — продолжал он. — Мы не можем пока назвать точный диагноз, но это не просто «стресс» и не просто «нервы». Мужчина снял очки, положил планшет на прикроватную тумбу. Пальцы сцепил замком, опустил их между колен, как будто собирался говорить не как врач — как человек. Голос был всё таким же спокойным, но в нём появилась та тяжесть, которую обычно прячут за цифрами и формулировками. — Это то, что может повториться, — сказал он. — И не факт, что вы в следующий раз будете лежать в палате под мониторами, с бригадой в соседнем помещении и дефибриллятором в полутора метрах от вас. Уитмор посмотрел прямо ей в глаза. Без угрозы. Но и без утешения. — Повторится почти наверняка. При определённой нагрузке, при очередном стрессе, при попытке опять сделать вид, что «всё под контролем». Пауза. — Вы живы, — добавил он. — Но, откровенно? Вам просто повезло. Уитмор не говорил это жестоко. Просто честно. — Повторится ещё один такой эпизод, если вы продолжите так же относиться к себе… — он замолчал на миг. — Но вот тогда шансов может не быть. И тогда, впервые за разговор, в его голосе мелькнуло что-то личное. Как будто он уже говорил это кому-то. Или не успел. Хоуп всё ещё молчала, смотря в потолок, словно именно там она могла найти ответ или хотя бы облегчение, но ничего не находила. — Ваш организм справлялся. Голос доктора звучал ровно, без осуждения. Но в этой ровности была обнажённая истина. Не сдержанная. Не приукрашенная. Просто факт — такой, каким он был. Хоуп слушала, не в силах даже кивнуть. Казалось, её собственное тело не знало, как реагировать на правду, которую она столько лет игнорировала. — Но… С каждым разом всё хуже. Уитмор говорил негромко, но каждое слово опускалось, как по капле на стекло. Холодные, прозрачные — и с ледяной тяжестью. Он слегка наклонился вперёд, не приближаясь слишком близко, но чтобы быть на одной линии с ней. — Вы просто дотянули себя до края. Хоуп не ответила. Её пальцы слабо дрогнули — тело, само по себе, ещё где-то боролось. Её разум уже слышал. Но не сразу принимал. — Вам предстоит пройти комплексное обследование, которое включает в себя эхокардиографию, суточный мониторинг и кардиостимуляционную пробу. Всё перечисленное звучало как технический алгоритм. Строго. Ступенчато. Неотвратимо. — Мы будем наблюдать, и, если подтвердится коронароспазм, придётся рассматривать вмешательство. Грудь Хоуп чуть вздыбилась на вдохе — коротко, почти судорожно. Это слово — вмешательство — хлестнуло внутри чем-то необратимым. Как будто всё, что она считала временным, стрессом, просто перегрузкой, вдруг обрело форму. Медицинскую. Физическую. Реальную. Пальцы снова дёрнулись. Лёгкий тик. Почти жест отказа — но слишком слабый, чтобы всерьёз был замечен. Только Уитмор его уловил и всё равно ждал. Хоуп сделала вдох. Не потому что хотела — потому что лёгкие требовали. И выдохнула: — Сколько я… здесь? — Три часа, как вы стабилизированы. И ещё на трое суток — минимум — как под наблюдением. Уитмор не стал добавлять «если всё пойдёт хорошо». Она и так это поняла. Всё в голосе было предельно ясно. Мужчина медленно взял планшет, коснулся пальцем экрана. — Нужно ли нам… — он не закончил фразу, голос был мягким, почти на выдохе. — Уведомить кого-то из близких? Хоуп молчала. Глаза скользнули по белому потолку, по капельнице, по собственным пальцам, которые снова вцепились в простыню, как будто белая ткань могла что-то удержать. Как будто — если сжать сильнее — всё исчезнет. Всё, кроме этой постели. — Нет, — сказала она глухо. — Понял, — кивнул Уитмор. Он не стал настаивать. Просто спокойно закрыл вкладку на планшете, опустил его себе на колени и немного выждал, чтобы не звучать как врач, а как человек. — Думаю это важно, — сказал он негромко. — Там в коридоре… сидит мужчина. Он не ушёл. Доктор поднял взгляд, прищурился чуть, как будто хотел разглядеть не показания, а её ответ ещё до того, как она его произнесёт. — Родственник? Его впустить? Молчание. Хоуп не моргнула. Только вздохнула. Низко. С трудом. Словно кто-то всё ещё прижимал ей грудную клетку изнутри, будто воздух, попадая в лёгкие, царапал не стенки бронхов — а память. Слова доктора повисли. Дайсон сразу поняла, сразу о ком он. Даже без имени. Мужчина в коридоре, который сидит там, словно всё ещё имеет право. Будто то, что случилось между ними, не разрушило всё до основания. И пусть он там, всё это не отменяло одного. Губы Хоуп дрогнули, но не от слабости — от решения. Она почувствовала, как сердце в груди сжалось — не от боли, а от… ясности: не будет так, как прежде. И, возможно, не будет вообще. — Нет, — произнесла она. Хоуп на миг глаза задержались на стене — белой, пустой, как если бы в ней можно было спрятать всё, что ещё болит. И хотя голос Дайсон не дрогнул, пальцы в простыне сжались сильнее. — Если вы не хотите его видеть, — тихо сказал Уитмор, — я передам. Доктор наблюдал за своей пациенткой внимательно, даже не столько глазами, сколько приборами — они не лгали. Пульс дрогнул, дыхание стало неровным, как будто даже само упоминание мужчины за дверью вернуло в тело боль, которую оно не успело забыть. — Но, мисс Дайсон… — он смягчил голос. — Думаю, он не уйдёт. Дайсон чуть моргнула, но не посмотрела на доктора. — Нет, — сказала девушка сдержанно. — Не нужно. Я ведь повторила. Уитмор кивнул. Подошёл к консоли, привычно проверил. Всё в норме. Технически. Только цифры пульса всё ещё держались чуть выше нормы. Но не критично. Уже у выхода, едва коснувшись дверной ручки, повернулся к ней чуть в профиль. — Если передумаете — просто нажмите кнопку. Необязательно звать по имени. Пауза. — А пока… — он задержал взгляд, — …я попрошу медсестру подойти. Поможет уснуть. Вы устали. И, как ни странно, сон — лучшее лекарство. Особенно от всего, что не лечится. Он не стал ждать реакции. Просто вышел. Дверь за ним закрылась мягко, будто боялась потревожить тишину.

***

Крис вышел минут десять назад — сказал «на воздух», а Леон остался, слушая, как щёлкнула дверь в тамбуре, как затихли шаги, и с тех пор в коридоре стало ещё тише. Всё это время агент сидел в том же кресле, даже не пытаясь устроиться удобнее. Не сдвинулся. Не расправил плеч. Три часа он смотрел в одну точку. В дверь, за которой скрывалась она. Ни разу не пошевелившись. Только слушал. Где-то там, за двойной перегородкой, был гул — тихий, как в раковине. Иногда мелькали тени. Иногда проносился быстрый, чёткий звук — каталка, щёлчок монитора, голос. Но никто не выходил. Он знал, что что-то случилось. Знал, потому что научился различать эти оттенки. Суета. Напряжение. Те паузы, когда не говорят ничего, потому что нет времени. И чем больше он слышал молчание, тем сильнее в нём росло что-то, отчего хотелось выдрать себя из кресла, выбить дверь и просто… увидеть. Но Леон остался. И только когда сквозь эту тишину, сквозь пласт и стен, сквозь всё застывшее время донеслись реальные шаги — он поднял голову. Леон не сразу понял, но, увидев знакомый силуэт — врача, — подался вперёд резко, словно всё внутри сорвалось с тормозов. Врач подошёл почти беззвучно и на секунду задержался на лице Кеннеди. — Состояние стабильное, — сказал доктор сдержанно, заранее зная: каждое слово нужно дозировать. — Мисс Дайсон под наблюдением. Леон не двинулся, не ответил, но его челюсть дернулась едва уловимо. Информация отскочила от него, как пуля от брони. Не ранила, не прошла. Он смотрел в глаза. В лицо доктора, будто ждал другого. — Три часа, — сказал агент хрипло. — Вы ничего не говорили три чёртовых часа. Это не просто обморок, верно? Он шагнул ближе не угрожающе, хотя и достаточно, чтобы Уитмор понял: дальше уклоняться не получится. — Говорите. Всё. Я имею право знать. Вы сами знаете, что имею. Доктор Уитмор не шагнул назад, лишь окинув взглядом агента, оценивая, насколько этот мужчина перед ним способен быть опасным. Или же насколько он сейчас опасен самому себе. — Простите, не положено, — сказал он сначала. Ровно. По-учебнику. — Вы не зарегистрированы как родственник. Ни в анкете. Ни в контактной карте. У неё нет доверенности. Ни юр… — Я знаю, — Леон шагнул вперёд, голос его звучал твёрдо. — Но вы же видите, что я здесь уже три долбанных часа. Леон сжал руки в кулаки — не от злости. Оттого, что внутри уже начинало закипать. — Я заслужил хотя бы знать, что с ней. Врач смотрел прямо перед собой. Казалось, он раздумывал — не над своими мыслями, а над системой, которой был верен. Его взгляд стал чуть более пристальным, а щека слегка дёрнулась, словно он пытался сдержать своё несогласие. И тогда Леон заговорил тише. — Если вы не скажете… Я всё равно узнаю. Будет только хуже. Тонкая трещина пробежала по броне Уитмора. Он вздохнул низко, тяжело. Потом снял очки. Аккуратно положил их в карман халата, как будто это был ритуал: теперь — не врач, теперь — человек. Доктор сделал шаг в сторону — не прочь уйти, а чтобы выбрать слова, и потом, глядя прямо: — У мисс Дайсон была остановка сердца. Для Леона эти слова прозвучали как щелчок предохранителя внутри черепа. Тот, который держал всё: остатки самообладания, инстинкт ждать, способность думать. Он не среагировал сразу, будто мозг отказался складывать смысл из букв. Просто замер. И лицо Леона — привычно каменное — вдруг стало… пустым. Не мёртвым. Не ошеломлённым, но таким, словно кто-то прошёлся по его внутренностям ледяной рукой и выдернул всё тёплое. Брови чуть поднялись вверх, и на лице застыла боль: только сейчас до него по-настоящему дошло, насколько здоровье Хоуп нестабильно. — Что? — твердо сказал он. Доктор посмотрел прямо, не отводя взгляда, и уже тише, спокойнее, но без попытки смягчить правду: — …на сорок три секунды. Леон закрыл глаза. Всего на долю секунды, но даже за этот миг тело напряглось так, будто готовилось к чему-то. К выстрелу? К боли? Когда он открыл глаза, взгляд стал другим и медленно шагнул ближе, но казалось он сам не чувствовал ног. — Она…сейчас? — голос снова хрипел. — Сознание? Пульс? Дыхание? — Да. Всё стабилизировано. Под медикаментами, — Уитмор говорил спокойно, но чуть мягче, чем прежде. — Мы успели. Леон опустил голову. Скулы дрогнули, и дыхание… на секунду застопорилось, словно в груди стояла бетонная плита. А потом он выдохнул в отчаянии, которому не позволили выйти наружу, и теперь Леон не знал, что теперь — вообще — делать с этим знанием. Секунду Кеннеди стоял, как будто земля под ногами была слишком зыбкой, чтобы сделать шаг, но и оставаться на месте больше невыносимо. — Мне нужно её увидеть, — сказал он наконец не властным, не давящим — впервые за долгое время голосом, а в том, в котором не было ни приказа, ни угрозы. Только простое, искреннее: нужно. Не «хочу». Не «имею право». — На минуту, — добавил он, опуская взгляд. — Я… Он замолчал. Не договорил. Потому что все слова, которые хотел сказать, уже сгорели где-то между тем, как услышал диагноз, и тем, как услышал: — Она попросила, чтобы вас не впускали, — твердо сказал Уитмор. Леон не отреагировал сразу. Казалось ослышался. Повернул голову чуть вбок, нахмурился. — …Что вы сказали? — Мисс Дайсон просила, чтобы вас не пускали. Леон стоял, ощущая, что потерял точку равновесия. Глаза куда-то сквозь него, словно отказывался воспринимать это как реальность. — Возможно, она не поняла, о ком речь… — выдохнул агент. Голос будто искал опору между рёбрами. — Она прекрасно поняла, — мягко, но без колебаний ответил Уитмор. — Повторила свою просьбу дважды с пониманием, что именно просит. Леон замер, и его пальцы едва заметно дрогнули, хотелось вцепиться хоть во что-то — в поручень, в воздух. Он отвернулся на долю секунды, будто от удара. Медленно провёл рукой по затылку — машинально, но жест был резкий, как будто сдирал с себя остатки надежды. Снова. Снова. После всех попыток. После признаний, шагов навстречу, поцелуев и слов, сказанных почти шёпотом. Они снова оказались в той точке, откуда начинали. Только теперь это было не начало — а распад, незаметный, но неужели необратимый? Доктор чуть подался вперёд — не угрожающе. Просто чтобы сказать ровно то, что следовало: — Понимаю, вы ей кто-то и, быть может, кто-то очень важный. Но когда женщина после остановки сердца просит не впускать мужчину — это не ошибка. Пауза. — Это защита. Леон кивнул. Но как-то… механически. Внутри всё сжималось, болезненно, что-то цеплялось за стенки груди. Чужие. Снова чужие. После всего, что было, что они делили на двоих. Он не готов был принять это. — Может, позже захочет вас видеть. Приходите утром. Но не раньше, — голос Уитмора стал тише, почти уставшим, как будто он сам не хотел произносить эти слова вслух, знал, что ими не успокоит, а только подтвердит: дверь закрыта. Он посмотрел на Леона впервые по-человечески, не как врач, читающий сводку. А как мужчина на мужчину. — А пока… отдохните, — сказал он наконец, но, сделав полшага прочь, остановился. Доктор посмотрел на Леона внимательнее. Синяки под глазами, сжатые челюсти. Мелкие подёргивания мышц в скуле — те, что выдают тех, кто держится на последней грани. — Вам бы… тоже не мешало, — тихо проговорил Уитмор с оттенком иронии, в которой пряталась тревога. — Иначе рискуете оказаться в соседней палате. Леон чуть отвёл глаза, как будто слова задели, но не дали трещины. — Я не шучу, — добавил врач мягко и снова кивнул, уже без протокола. — Берегите себя, мистер. И доктор ушёл, пока Леон всё ещё стоял, будто не услышал или не хотел слышать. Он не собирался и остался в том же самом кресле у стены, где свет лезет под веки, даже если их закрыть, и где была только мысль, стучащая по черепу, как капля: «Она не захотела тебя видеть». Леон не знал, сколько времени прошло. Минуты тянулись, как мазут. Медленно. Липко. Он слышал, как автомат с водой гудит у стены, как кто-то прошёл мимо, кашлянул. А потом… Кеннеди не помнил как… Просто отключился, как бывает не от усталости, а от нервной перегрузки, от бессилия, которое не принимает ни сна, ни покоя. Просто вырубился, как будто организм сказал: «Всё, тебе достаточно».

***

Крис вернулся тихо — с пластиковым стаканом в руке и запахом автомата на ладонях. Он не удивился. Он смотрел на Леона так, как смотрят на собаку, что наконец позволила себе уснуть, несмотря на гром. — Ну вот, наконец-то, — пробормотал он. — Мог бы и по-человечески, а не как всегда — в отключке. Редфилд поставил кофе на край столика, рядом, чтобы не мешал. Куртка Леона осталась на подлокотнике, и Крис, повздыхав, взял её. Осторожно — так, чтобы не разбудить. Накрыл плечи и отошёл. Сам он сел недалеко, в соседнее кресло, вытянув ноги и уставившись в точку на стене. — Вот неужели нельзя разок в жизни встретить женщину, с которой всё будет как-то попроще, а? В холле снова стало тихо. Леон спал. Крис не говорил больше ни слова. И только часы на стене над стойкой отсчитывали время…

***

Крис спал, развалившись на двух соединённых креслах, куртка — под головой вместо подушки, автомат с кофе гудел где-то за спиной, выдавая ровный, ритмичный звук. Свет в холле остался приглушённым. Никто не шёл, никто не говорил. Ночь наступила как тяжёлое, тягучее покрывало, под которым всё замерло. Леон не спал. Не мог. Он сидел, упёршись локтями в колени, и смотрел в пол — не видя ничего. Всё тело болело от напряжения, а внутри пульс бился как будто где-то в горле. Кеннеди встал так осторожно, словно боялся, что треснет пол. По пути к медблоку взгляд выхватил узкий шкаф в углу за стойкой медсестёр. Он был приоткрыт — и внутри висели чистые белые халаты. Леон не спросил разрешения, просто взял и накинул на себя. Запах хлорки щёлкнул в носу, как тревога. На стене — табличка с планом отделения. Он искал путь глазами, как ищут цель на карте: быстро, с вниманием. Хоуп лежала в кардиологическом боксе, и Кеннеди нашёл этот коридор по табличкам. Повернул дважды. Ещё один поворот. В коридоре горел свет. Он шёл, не торопясь. Чтобы не выдать себя и не думать о том, что делает. Палата. Номер. И агент вошёл. Дверь за ним закрылась почти беззвучно — только едва слышный щелчок в тишине. Он остановился у порога. В комнате было темно, лишь мягкий свет с панели над изголовьем освещал силуэт, лежащий на койке. Хоуп. Она лежала почти идеально ровно, будто бо́льшая часть её тела не принадлежала ей сейчас. Одеяло было подтянуто до груди, одна рука поверх, другая под капельницей. Тонкие проводки датчиков вились по коже, как нервные нити. На указательном пальце пульсоксиметр, мерцающий красным. Под носом — канюля с подачей кислорода. Прозрачные трубки вздыбливались при каждом её вдохе — тихом, будто натянутом. Кеннеди замер, потому как внутри него — сердце, лёгкие, мышцы — встали колом. Это было то, чего он никогда не хотел видеть. Сделав медленно шаг, Леон вдруг посмотрел на Хоуп: на первый взгляд она спала. Но мужчина знал её слишком хорошо, чтобы не понять: она не спит. Просто не хочет открывать глаза. Не успел он сделать и шага, как её голос прозвучал в полумраке: — Я, кажется, просила не впускать тебя. Спокойно. Ровно. Почти ледяным тоном. Леон остановился. Рука всё ещё держала дверную ручку, но плечи уже напряглись. Он выдохнул. — А я просил тебя не делать глупостей, Дайсон, так что один-один. Тишина нависла между ними, густая, как затаённая боль. Словно в ней было всё: гнев, нежность, страх и вина. Всё то, что они так долго не могли сказать друг другу — и всё равно принесли сюда, всё, что он не успел сказать, когда она падала, что Леон не смог сказать в реанимации. Всё, что сдерживал три часа, сидя в чертовом коридоре. — Выйди, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты ушел, — сказала Дайсон негромко, слабо, но в спокойствии был лёд. Глубокий, резкий. Такой, что трескается с первой ступени и ломает всё до самого дна. Леон обвёл взглядом палату. Белая плитка, ритмичный писк аппаратуры, стул у стены. Он шагнул назад, поставил стул под ручку двери — чуть вбок, наискосок. Чтобы она не открылась. Потом повернулся к ней. — А я не хочу, — сказал он. Просто. Ровно. Не вызов — приговор. Хоуп резко открыла глаза. Монитор запищал. Но она не обратила внимания. — Ты серьёзно? — голос дрогнул, но не сдался. — Ты… ты запер нас? Леон не моргнул. — Абсолютно, — сказал он. Потому что иначе ты, даже с этими чёртовыми датчиками, попытаешься сбежать, а так меньше шансов. Он подошёл ближе. Тихо. Уверенно. Всё в нём двигалось, как в человеке, привыкшем входить в огонь. Взгляд — к её лицу, к тонкой полоске кислорода под носом, запястью, в которое была вколота игла, её рукам, лежащим поверх одеяла таким беззащитным, как будто сами не знают, за что держаться. — Ты довела себя до остановки сердца, Хоуп, — выдохнул он уже тише. — Молодец. Она отвела взгляд. — В курсе, — бросила. — Сообщили. Подробно. Кеннеди кивнул. Один раз, словно этим жестом подтверждал своё право стоять здесь. Право быть свидетелем её слабости. Право не уходить. — Знаешь, я всё ждал, когда ты меня с этого обрыва спустишь, — пробормотал он. — А оказалось, что ты сама себя туда уронила. Дайсон хмыкнула рвано. Без радости. Без злобы. Почти без эмоций — как если бы усталость уже съела всё живое. — Не переоценивай себя, Кеннеди, — ответила она. — Я шаталась над этим обрывом задолго до тебя. Ты просто пришёл вовремя… чтобы подтолкнуть. Агент поморщился. Не от обиды — оттого, насколько было больно это слышать. Чтобы хоть как-то зацепиться за контроль, которого уже не было, мужчина сжал кулак. — И все-таки, я не ссориться пришел, — выдохнул Леон. Хоуп посмотрела на него. Глаза — не острые, не холодные, потускневшие. Как будто в них свет выгорел, и осталась только тень. — О, да неужели… — сказала она. Тихо. Спокойно, но в этом спокойствии был край — последний. — А зачем? Пожалеть? Извиниться? Или, может, рассказать, как ты ловко «сидел на двух стульях», пока я, как всегда, всё не испортила? Каждое слово — аккуратное, без нажима, но будто шло по его рёбрам остриём. Леон закрыл глаза на секунду. Вдохнул. И только потом, открыв, сказал: — Я хотел извиниться, — он смотрел ей в глаза. Без защиты. Без щита. Хоуп не ответила сразу. Просто смотрела. Словно искала в нём то, что когда-то заставило её остаться. Потом отвела взгляд. — Ты правда думаешь, что простые извинения решат такую серьезную проблему? — с горькой усмешкой тихо спросила она. Усталость. Тяжёлая, как бетон на груди. Та, что оставляет под собой всё: и любовь, и горечь, и желание когда-то попытаться ещё. Леон хотел было сказать что-то — хоть что-то, но Хоуп его перебила, и её голос дрогнул. Совсем немного. — Потому что я уже не могу так… Не после того, что я увидела. В этих пяти словах был обрыв, и когда они прозвучали — воздух будто сгустился, как перед штормом. Леон замер. Не сразу. Словно внутри что-то отказывалось понимать. Как будто услышал не то, не так или не от неё. Он чуть наклонился вперёд, взгляд остановился на её лице. И всё же переспросил: — Повтори. Она не повторила. Просто посмотрела на него. Серьезно, без тени иронии. Кеннеди боялся этого больше всего, того, что она скажет: «Я больше не могу». Что именно от неё прозвучит это «достаточно». Не от мира, обстоятельств, в которых они привыкли терять, а от неё. Что ей просто надоест мириться с призраками его прошлого. Агент сжал руки сильнее, чем хотел. Пальцы побелели. Ногти впились в ладони. — Всё это, Леон… бессмысленно. Мы просто… не умеем быть вместе. Не могли раньше, не смогли и сейчас. Слова висели в воздухе, как надломленный нерв — остро, болезненно и будто без возможности зажить. Леон смотрел. Молчал. Но это было не молчание согласия. Скорее… сбой. Агент не знал, что нужно было сказать и мог ли он вообще теперь повлиять на решение Хоуп. Как будто всё в нём — и разум, и чувства — зависли в одну точку. И всё же он сделал шаг и подошел к её кровати, наклонившись. Чтобы сказать это не в воздух, а в неё. В глаза. — Да с хера ли, — выдохнул он. Голос хриплый, севший, но живой. — Мы любим друг друга, Хоуп. Что, блять, значит «не умеем»? Она смотрела. Ровно. Без дрожи, но губы чуть побелели от напряжения. — То и значит, — сказала она тихо, — что мы оба с самого начала знали, чем всё закончится. — Я ничего не собираюсь заканчивать, — твердо прошептал он. — Значит закончу я, Леон. Мы сами себя разрушили. Ты сам видишь. Мы снова держимся на какой-то вине, боли и упрямстве. Столько лет… но знаешь, что самое страшное? Дайсон чуть подалась вперёд, и ее голос сорвался почти в шёпот. — Что если бы мы не дали друг другу этот чёртов шанс, мы бы были счастливы по-своему. Каждый в своей жизни. Без этих фальшивых попыток поиграть в «нормальных». Леон выдохнул. Медленно. Глубоко. Как будто воздух стал водой, и каждое слово она загоняла ему под рёбра. — Хочешь сказать, если бы я не приехал, ты была бы счастлива с Ником? — едко задал вопрос, понимая, что срывается. Хоуп промолчала, отвернувшись к окну. Он хотел дотянуться до её руки, чтобы напомнить, как это было — держать её, успокаивать, просто быть рядом, но она подняла руку и положила палец на кнопку вызова. Не нажала. Но показала. — Не надо, — сказала она. — Просто… не трогай меня. Датчик пискнул. Раз, второй. Пульс — выше нормы, как напоминание, что всё ещё слишком хрупко. Леон вскинул взгляд на монитор и шагнул ближе — резко, будто хотел отключить этот чёртов прибор, сорвать с панели, чтобы ничего не мешало, не пикало, не напоминало, но в последний момент провёл рукой по стойке. Пальцы сжались на металлическом краю. — «Не надо»? — его голос уже не был мягким. — А что тогда «надо», Хоуп? Дайсон не ответила. — Я, черт возьми, не согласен, — он выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Может быть, я и не знаю, как жить нормально, но я хочу попытаться. Он наклонился ближе, у её кровати. — Я много прошу? — спросил он. — Мы оба наломали дров, да, но неужели ты хочешь, чтобы всё… — он махнул рукой — беспомощно, зло. — …всё это закончилось вот так? Хоуп молчала, её дыхание стало чуть чаще. Цифры снова сдвинулись. — Научись отпускать, Леон. Вовремя. Я сейчас не в том состоянии, чтобы снова и снова впадать в драмы. Он резко повернул голову. — Что? — прошипел он. — Ты сейчас серьёзно? Отпускать?! — Ох да, о чем это я… забыла, что у тебя есть ещё и Ада… Сколько лет она уже не дает тебе покоя? — сказала она просто. И этого хватило. Леон оказался рядом мгновенно. Ближе, чем нужно. Рядом с её лицом. Настолько, что она могла почувствовать, как дрожит воздух между ними. — Хватит, Хоуп, — проговорил он. Тихо. — Даже слышать не хочу больше от тебя её имя. — Ох, это потому что… — Хоуп хотела выпалить колкость, но мужчина покачал головой, перебивая её. — …Потому что та, кто мне нужен, лежит на этой чёртовой койке, ясно? — он выпрямился. — Ты меня специально сейчас доводишь, да? — хрипло выдохнул он. — Зачем? Чтобы я уехал вот так…? Хоуп снова отвернулась. Словно ничего из сказанного не сработало. — Вот так, — прошептала Хоуп. Слова едва прошли сквозь сжатые зубы. — Потому по-другому уже не будет. Ты просто иначе не заслужил, — холодный взгляд дошел до самых внутренностей. Леон смотрел, и в его взгляде была злость. Но не на неё. На то, как она делает это с собой. С ним. С ними. — Ты правда думаешь, что так просто от меня избавишься? — голос был глухой. — Ничерта, Дайсон. Леон покачал головой. — Ты от меня не отделаешься. Хватит. Четыре года было тебе достаточно. Он хотел сделать шаг — и сделал. Но… Она отвернулась. Пальцы вжались в простыню. Грудная клетка дрогнула — вдох стал прерывистым, резаным. Мужчина потянулся вперёд. — Хоуп… — прошептал он. — Стой там, где стоишь, — сказала Хоуп. Шепотом, будто умоляла. Леон наклонился ближе. Медленно, чтобы снова почувствовать, как её дыхание касается его щеки. Он коснулся её лба своим. Лоб к виску. Там, где пульс — почти невидим, затем губами к щеке для успокоения. А потом — так же тихо Леон коснулся краем губ её губ. Агент просил не шанса, только права ещё хоть мгновение быть рядом. Писк. Монитор в углу дрогнул. Цифры — от тревожных до ровных. В очередной раз Леон убедился, сколько она не говорила, что уже не может. Что бы ни говорил её голос — тело всё равно знало, кто перед ней. Хоуп медленно разомкнула губы, вдохнула спокойнее. Он всё ещё был рядом, всё ещё был — он. Но сейчас… Сейчас — это было слишком. — Леон, — тихо, не отводя взгляда. Взгляд мужчины стал чуть внимательнее, будто искал в её тоне подвох. Но его не было. Только усталость, принятая и осознанная. — Сейчас зайдёт врач, — добавила она чуть тише. Хоуп не договорила, но намёк прозвучал ясно. Леон выпрямился и усмехнулся. — Тебе стоит выйти. И в её голосе было то, что не нуждалось в расшифровке: Она не прощалась. Точно… — Знаешь, — сказал Кеннеди тихо, но с той хрипотцой, что звучит в нём, когда серьёзно, — если бы ты действительно хотела, чтобы я исчез из твоей жизни насовсем… Агент наклонился и снова его лоб почти к её щеке. — Ты бы нажала сразу на кнопку. Или тут же швырнула в меня капельницей. И прежде чем Дайсон успела открыть рот, он снова сорвал с её губ поцелуй. Не быстрый. Не резкий, а как будто ставил точку не в разговоре, а в её «уходи». Он отстранился и шёпотом, почти в её дыхание, сказал: — Даже не мечтай, что я оставлю тебя, Дайсон. Я тебя люблю. А если забыла, то напомню, что ты меня тоже. Выпрямившись, агент не спеша вышел из комнаты и тихо прикрыл дверь. А в палате снова запищал монитор. Только уже — не тревожно, а ровно… Хоуп осталась одна. Воздух в палате стал легче — но не свободнее. Только сейчас она позволила себе медленно выдохнуть, прикрыть глаза — на секунду. И всё же… Ее уголок губ дрогнул. — Чёртов Кеннеди… — выдохнула она в пустоту. В этих словах было смирение. И любовь, которую Хоуп сама себе снова кажется была не готова была признать.