Часть 1. Энгельгардт.

      – Ваше благородие... Ваше благородие!.. дозвольте атаку!..       – Тише, Самойлов, обожди. Пусть ближе подъедут. А мы им с тылу...       Так переговаривались, спрятавшись за стволами почти облетевших деревьев, казак и русский офицер в белой кавалерийской фуражке. Они напряжённо вглядывались сквозь заросли на дорогу, ведущую из Поречья в Смоленск, по которой медленно двигался отряд французских фуражиров. Если присмотреться, то можно заметить, что вокруг наших героев также затаились люди: кто лёжа за кустом или пнём, кто так же, прислонившись спиною, за стволами дубов и елей. В основном то были деревенские мужики в своих крестьянских кафтанах и бурках, которые очень хорошо сливались с окружением – и лишь офицер с казаком выделялись своею форменной одеждою.       – Значится так, – проговорил офицер, приподняв руку и не отрывая взгляда от дороги, – ты, Самойлов, с казаками бьёшь их в спину – как только добежишь до своих, так сразу в атаку! А мы прижмём их спереди.       Казак, не теряя времени, быстро кивнул головой и опрометью бросился туда, где поджидали его остальные донцы. Офицер же жестом повелел подвести ему лошадь и ловко вскочил в седло, давая своим людям таким образом знать, что пора изготовиться.       Тем временем французы уныло тянулись по дороге, по которой медленно тащилась одна-единственная телега, запряжённая некогда добротной тяжеловозной, а ныне изрядно исхудалой крестьянской клячей. Рулил лошадью русский мужик, который то и дело что оглядывался с опаскою по сторонам да на мешки, которые в немалом количестве размещались в телеге и которые лошади, очевидно, тяжело было тащить. Одну телегу сопровождало не менее взвода вооружённых французских солдат во главе с фельдфебелем – такую цену захватчики вынуждены были платить за то, чтобы доставлять по смоленским дорогам хоть немного продовольствия, поскольку передвигаться по здешним местам им было небезопасно.       Через несколько шагов лошадь остановилась и отказалась идти дальше. Перед ней поперёк дороги во всю длину лежало поваленное дерево, создающее непроходимое препятствие. Фельдфебель, раздражённо посмотрев вперёд, жестами и криками послал мужика проверить завал и, по возможности, освободить проезд. Крестьянин, повздыхав, сложил вожжи, слез с телеги, подошёл к поваленному дереву и наклонился, чтобы его осмотреть. Вдруг он краем глаза заметил недалеко слева от себя бородатую голову в картузе, лукаво сверкающую глазками, высунувшуюся из придорожных зарослей.       – Псст, братец, айда к нам! – прошипела голова.       Что тут началось! Пока мужичок замешкался, по лесу разнёсся лихой свист и топот лошадей. Послышались крики французов, хаотичные выстрелы – то человек двадцать казаков налетело сзади на отряд фуражиров. А секунду спустя из леса высыпало ещё больше бород, предводительствуемые офицером в плаще и белой фуражке, который скакал впереди всех на тёмно-гнедой лошади.       Французы пытались отстреливаться, но партизаны очень быстро свели стычку к рукопашной. Очень немногие из партизан имели огнестрельное оружие. С самодельными пиками, домашними топорами, вилами и рогатинами они бросались на неприятелей и рубили людей, как дрова; не отставали от них и казаки, которые верхом налетали на пеших и сшибали их лошадьми, а затем секли саблями. Оставшиеся в живых несколько французов с их фельдфебелем, испугавшись резни, что развернулась вокруг них, побросали оружие, но разгорячённые дракою деревенские мужики и не думали останавливаться. Кровопролитие прекратило лишь вмешательство партизанского офицера.       – Хорош, ребята! – громогласно крикнул он, загородив своею лошадью от партизан сдавшихся неприятелей. – Связать их, и к нам в лагерь! Самойлов!       – Слушаюсь, ваше благородие! – ухмыльнулся из-под своих усов уже знакомый читателю казак.       Тут к офицеру подошёл тот самый мужичок, водитель телеги, в сопровождении другого партизана. Офицер посмотрел на него с мрачною укоризною.       – Что ж ты, братец, французам деревни наши грабить помогаешь? – спросил он у мужичка.       – А что поделать, ваше благородие? – развёл руками мужичок и взял под узцы свою клячу. – Ведь заставили, бастарды этакие! Хотели лошадку мою угнать! Да только вот с моею Зорькою никто справиться не может! – гордо продолжил он, погладив по морде свою соловую кобылу. – Вот и попросили, мол де, вези! Я и поехал...       – А куда зерно-то вёз? – спросил офицер, указав рукою с нагайкою на телегу, всё ещё глядя на крестьянина с недоверием.       – Так у Смоленск, батюшка! – ответил мужичок.       – Не впервой?       – Не впервой, батюшка!       – И что видел?       – Свозят они зерно всё в одно место, в амбары, а зерна-то там полным-полно.       Глаза офицера заблестели азартом, а под его усами заиграла лёгкая улыбка.       – Как звать-то тебя? – спросил офицер, разворачивая лошадь.       – Архипом, ваше благородие!       – Вот что, братец Архип, – проговорил офицер, – не прочь и нам подсобить? Зерно к нам в лагерь доставить?       – А как же, ваше благородие! – улыбнулся мужичок, поправив на голове картуз. – Нашим – не то, что французам! Тем хоть меньше достанется!       И так, захватив весь улов незадачливых французских фуражиров и забрав несколько выживших несчастных из них в плен, скрыв следы нападения, партизаны, как ни в чём не бывало, растворились в глухом лесу.

***

      Когда в июле наполеоновские войска заняли Поречский уезд Смоленской губернии, подполковник Павел Иванович Энгельгардт находился в русской армии и сражался вместе со своим эскадроном под Красным. То было жестокое сражение, в ходе которого дивизия генерала Неверовского в одиночку сдерживала натиск авангарда армии Наполеона и на сутки задержала его на подступах к Смоленску.       В этом бою Энгельгардт получил ранение и был отправлен домой на излечение. Так как его родной Поречский уезд уже был занят неприятелем, он направился в своё Бельское имение, где находился ровно до того момента, как русские войска после кровопролитного сражения оставили Смоленск, а за ними по пятам бросился враг. Французы были в предместьях Белого уже через неделю.       К этому времени Энгельгардт уже хоть и не полностью, но оправился, и, не желая идти на поклон к неприятелю, собрав самых верных ему дворовых людей, ушёл с ними в лес. Несколько дней скитались они по чащобам, пока не наткнулись на другой в таком же бедственном положении отряд, с коим и объединились. Предводительствовал тем отрядом некий коллежский асессор Аршеневский, чьё имение, как и сотни других, было совершенно разорено неприятелем. Будучи старшим по званию, тем более военным, Энгельгардт принял начальство над отрядом.       Позже к ним присоединились ещё два русских офицера: майор Зенкевич, отставший от остальной армии, и подпоручик Богушевский, попавший к французам в плен в битве под Смоленском и сумевший сбежать оттуда. Вместе офицеры пришли к выводу, что воевать сейчас – главный долг любого русского человека, а бить неприятеля можно и у него в тылу. Так и сложился партизанский отряд Павла Энгельгардта, который действовал главным образом в окрестностях Смоленска, Поречском и Бельском уездах.       Не надо думать, что подобные формирования действовали разрозненно и самостоятельно, по собственному усмотрению. Безусловно, такие случаи имели место быть, однако же, как и на любой войне, где армии необходимо командование, командование было и у партизан. Партизаны – не один единый отряд и не множество разрозненных разбойничьих групп, а что-то среднее между таковыми. Это сложная и слаженная система, где каждый человек, в каждом отряде, как и в настоящей армии, имеет своё место и свою задачу, а также своего руководителя. И в то же время каждая ниточка этой партизанской паутины ведёт к одному главному начальнику.       Вот и отряд Энгельгардта со временем оказался в ведении и подчинении первого партизанского отряда генерала Ф. Ф. Винценгероде. Отряд этот был сформирован по отдельному приказу главнокомандующего русскими войсками ещё до оставления Смоленска и изначально состоял только из профессиональных кавалеристов и казаков, а позже стал обрастать сетями других, более мелких отрядов и добровольческих объединений крестьян.       И под руководством этого отряда, имея сношения с казаками, Энгельгардт со своими людьми стал действовать необычайно активно. Он неожиданно появлялся в самых различных местах, нападая на отряды французских фуражиров и мародёров, наносил существенный урон неприятелю, захватывал в большом количестве пленных и собственноручно убил четырёх французов.       Вот и сегодняшнее дело увенчалось успехом. Отряд Энгельгардта не потерял ни одного человека и захватил вражескую фуру с провиантом, разбив совершенно вооружённый отряд французов. Партизаны, как и их командир, в приподнятом настроении возвращались в свой лагерь.       Миновав казачьи пикеты на подходах к лесному убежищу, они вышли на низинную поляну, на которой располагалось несколько костров и землянок. С приходом отряда лагерь оживился: на поляну стали выходить оставленные в лагере мужики и даже несколько женщин. Где-то чья-то жена готовила в большом котле кашу, где-то казаки загоняли в левады лошадей и рассаживались вокруг костров, где-то мужики заготовливали дрова или строили новую землянку. Издалека, однако, этого всего не было заметно – настолько искусную маскировку партизаны провели. Только дым от костров мог выдать случайному лесному путнику, что где-то неподалёку в самой чаще живут люди. Однако же редко кто осмеливался входить в этот дремучий русский лес – поэтому партизаны чувствовали себя совершенно безопасно.       Энгельгардт сошёл с коня, передал его своему дворовому и направился в землянку, где собирались обычно офицеры – его боевые товарищи.       Внутри он обнаружил только Аршеневского и Зенкевича – Богушевский, как ему доложили друзья, отправился встретить курьера от генерала. Энгельгардт, поспешно утоляя любопытство товарищей, рассказал им, как прошло сегодняшнее дело. Потом он подозвал своего денщика и распорядился, чтобы захваченную фуру ни в коем случае не трогали, а водителя её, Архипа, доставили ему.       – Э-ге, ты что задумал, Павел? – спросил его Зенкевич, проницательно посмотрев на немного возбуждённого подполковника.       Энгельгардт загадочно усмехнулся, но не ответил, дожидаясь, когда же приведут наконец Архипа. Когда мужичок явился перед господами командирами, он наконец заговорил:       – Расскажи-ка, нам, братец, что видел ты в Смоленске? – попросил он у крестьянина.       Архип весьма чистосердечно рассказал, как хозяйничают французы в Смоленске, как обирают местных разве что не до нитки, как изо всех сил, очевидно, стараются заготовить как можно больше магазинов; он даже рассказал, как можно проехать к деревянным амбарам, в коих, по его словам, французы хранят всё свозимое в город зерно, и какая охрана при них состоит. Офицеры внимательно выслушали его, и Энгельгардт, поблагодарив мужичка, отпустил его, при этом приказав на ухо своему денщику не спускать с водителя глаз – мало ли что.       – Вот что мы сделаем, – сказал Энгельгардт, когда они с товарищами-офицерами остались одни, – надобно нам ехать в Смоленск и зерно это сжечь. Русским оно всё равно не достанется, так хоть неприятель не сможет за наш счёт поживиться.       – Опасное это дело, – справедливо усомнился Зенкевич. – Да и не сыщем мы понимания среди русских. Крестьяне же, наслушавшись вражеских прокламаций, считают, что запасы то их.       Энгельгардт не ответил, нахмурившись. На грубо сколоченный стол, стоявший посреди землянки, которая служила отряду штабом, он развернул карту и, оперевшись руками о столешницу, принялся задумчиво рассматривать её. Офицеры присоединились к нему. В землянке повисла напряжённая пауза, когда товарищи размышляли.       Эту паузу прервал явившийся в штаб подпоручик Богушевский в сопровождении некоего молодого адъютантика, корнета.       – О чём бишь задумались, господа? – оживлённо спросил Богушевский, и остальные офицеры подняли на него головы. – К нам гонец от генерала пожаловал с донесением.       – Так точно, – немного вычурно и слишком уж по-штабному отозвался корнет и протянул Энгельгардту конверт. – Его превосходительство приказывает вашему отряду произвести диверсию в городе Смоленске.       Энгельгардт распечатал и начал читать письмо, которое оказалось весьма кратким приказанием:       «Дабы усложнить жизнь неприятелю и лишить его запасов продовольствия, приказываю отряду подполковника П. Энгельгардта любыми методами, которые он уместными посчитает, в кратчайшие сроки уничтожить вражеские магазины в городе Смоленске.

Генерал Ф. Винценгероде.»

      — Итак, господа, — Энгельгардт обвёл взглядом товарищей: майора Зенкевича, хмурого и основательного; молодого пылкого подпоручика Богушевского; и коллежского асессора Аршеневского, чья штатская выдержанность казалась здесь немного чужеродной. — «Сверху» благословили. Теперь сие есть наша первостепенная задача.       – Это замечательно, – серьёзно и немного с сарказмом отозвался Зенкевич, – вот только как нам проникнуть незаметно в город и разрушить амбары?       – А это и есть мой план, – увлечённо принялся рассказывать Энгельгардт. – Мы доставим захваченное нами сегодня зерно в логово зверя. Прямо под нос французам. Проберёмся мимо них к магазинам и подожжём их запасы.       Зенкевич тяжело вздохнул, постучав пальцем по карте.       — Все дороги наводнены их фуражирами и патрулями. Открыто не пройти. Будет бой, и мы всё потеряем.       — Значит, не пойдем открыто, — тихо, но чётко произнёс Энгельгардт. — Мы «поедем». Под их же вымышленным прикрытием.       Богушевский, увлечённый этой авантюрой, аж подался вперёд.       — В форме? Вражеской?       — Именно так, подпоручик, — Энгельгардт усмехнулся, и в его улыбке было больше сарказма, чем веселья. – А проводит нас водила Архип.       Аршеневский, до этого молчавший, одобрительно кивнул. Его ум, привыкший к канцелярским хитросплетениям, сразу оценил изящный и рискованный замысел.       — Логично. Кто будет проверять свой же патруль, особенно если он ведёт трофейный обоз? Главное — уверенность.       — Вот на ней и постоим, — заключил Энгельгардт, и его взгляд стал жёстким и собранным. — Я возглавлю этот «патруль». Майор Зенкевич, вы со мной. Богушевский, Аршеневский — вы в прикрытии, держитесь на расстоянии, но в готовности. Если что… вы знаете, что делать.       Проработав план и согласовав данные разведки, предоставленные курьером генерала, с показаниями мужика Архипа, офицеры решили незамедлительно готовиться к миссии, чтобы завтра же к вечеру проникнуть в стан врага. С собой наметили взять помимо водителя несколько казаков. Готовились всю ночь.       На следующее утро Энгельгардт с Зенкевичем собрали вокруг себя казаков, дабы переодеться во вражескую форму.       — Я облачусь вон в того фельдфебеля, что так лихо пытался пристрелить меня у обоза, – заявил Энгельгардт, а Зенкевич ему согласно кивнул, усмехнувшись. – Подумать только, — он с ироничной гримасой осмотрел свои ладони, — вчерашний подполковник русской армии, а сегодня… фельдфебель Великой Армии. Карьера, нечего сказать.       Он посмотрел на груду синих французских мундиров, снятых с пленных. Они лежали на опавшей листве, как чужая, враждебная кожа, которую им сейчас предстояло надеть. Это была не просто переодежка – это была маска, за которой таилась смертельная опасность. Но это был их единственный шанс выполнить долг.

***

      Гружёная зерном фура со скрипом въезжала в Смоленск под безучастными взглядами французских часовых на заставе. Сердце Энгельгардта, затянутого в синий мундир фельдфебеля, колотилось с такой силою, что ему казалось — вот-вот его выдаст этот стук. Рядом, изображая унылого солдата, шагал майор Зенкевич, его обычно хмурое лицо теперь было маской безразличия.       — Allez, allez! — крикнул Энгельгардт на французском, подражая интонациям пленного фельдфебеля, и указал рукою в сторону знакомых по описаниям деревянных амбаров.       Их «патруль» — несколько переодетых казаков — нервно поглядывал по сторонам. Архип на облучке лишь деловито покрикивал на свою Зорьку, направляя её куда нужно.       У длинных, почерневших от времени амбаров царило оживление. Сюда свозили зерно со всей округи. У ворот стояли двое часовых, ещё несколько французов лениво разгружали другую подводу. Энгельгардт почувствовал, как у него перехватывает дыхание. План, казавшийся таким изящным в лесной землянке, здесь, в логове врага, обрёл пугающую осязаемость.       — Halte! — один из часовых лениво поднял руку.       Энгельгардт подошёл к нему, стараясь, чтобы походка была развязной, а взгляд — надменным.       — Livraison du grain. De la part du commandant, — выпалил он. — Où décharger?       Часовой, молодой солдат, с недоумением посмотрел на него, потом на телегу. Энгельгардт, указывая на подводу, выглядел так уверенно, тон его был так повелителен, что парень лишь пожал плечами и махнул рукой в сторону самого дальнего, почти полного амбара.       — Là-bas. Près de ce hangar.       Это было даже лучше – дальний амбар стоял чуть в стороне, и, если там завяжется какая-то возня, то она не должна была привлечь к себе лишнего внимания.       Телега тронулась. Казалось, века прошли, пока они не подъехали к указанному месту. Энгельгардт жестом приказал своим «солдатам» начать разгрузку. Сам он, делая вид, что ему нужно проверить качество зерна, зашёл внутрь амбара.       Внутри царил прохладный полумрак, в воздухе чувствовался густой, сладковатый запах ржи и пшеницы. Горы мешков свалены были в высоту почти до самого потолка. Сердце Энгельгардта сжалось от горечи: всё это было награблено, всё это было насильно отобрано захватчиками у несчастных крестьян, всё это — слёзы и пот русской земли. И им сейчас предстояло своими же руками уничтожить это.       — Зенкевич, Самойлов — тихо окликнул он майора и казака, когда те занесли внутрь первые мешки. — Хватит таскать. Готовьте «костёр».       Зенкевич кивнул, его глаза в полутьме блеснули. Он, следуя плану, стал отвлекать внимание французов, показывая на якобы плохо привязанный мешок на их телеге, в то время как его люди быстро и бесшумно обложили основание соседнего амбара сухой паклей и берестой, которые пронесли под одеждою. Энгельгардт же стоял «на шухере» у ворот амбара, а несколько казаков под командованием Самойлова также, разрезая ножами мешки с зерном, закладывали в них трут и присыпали порохом. Архип в это время суетился вокруг Зорьки, готовя её к быстрому рывку.       Внезапно из-за угла появился французский сержант. Он пристально посмотрел на Зенкевича, который как раз прятал в складках мундира кресало.       — Que fais-tu là? — его голос прозвучал подозрительно.       Доли секунды решили всё. Энгельгардт, не раздумывая, резко шагнул вперёд и, обхватив сержанта за шею и зажав ладонью ему рот, затащил его за дверь амбара, где казак нанёс ему короткий удар эфесом сабли в висок. Тот рухнул беззвучно.       — Поджигай! — скомандовал Энгельгардт уже по-русски, срывая с себя ненавистный синий мундир.       – Ну-с, как грит-ся, бонна аппетит! – ухмыльнулся Самойлов и, добавив не совсем цензурное, но крепкое и меткое в данной ситуации словцо, адресованное французам, чиркнул кресалом.       Сухая береста, приправленная порохом, вспыхнула мгновенно, с треском. Огонь, словно живой, жадно поглощая легкогорючее зерно, побежал по мешкам, а следом и по смолистым брёвнам стен.       Энгельгардт с казаками оперативно выскользнули из амбара и заперли двери, чтобы дым проявился снаружи не сразу, давая им время на то, чтобы смотаться с места преступления. В этот момент к архиповой телеге уже прибежали остальные люди, занимавшиеся поджогом другого амбара, за ними отступал Зенкевич. Дым от костров уже стал подниматься в воздух.       — Тревога! Au feu! — закричал Энгельгардт, но теперь его крик был частью хаоса.       Пламя охватило амбары с невероятной скоростью. Яркое зарево взметнулось к вечернему небу, багровые отсветы заплясали на стенах соседних домов. Поднялась невообразимая суматоха. Французы бросились к колодцам, крича, толкаясь, не понимая, что происходит, и совершенно не обращали внимания на главных виновников пожара.       Их маленький отряд был лишь тенью в этом аду. Партизаны повскакивали на телегу, и Архип ударил свою Зорьку вожжами, крикнув: «Но, родимая, пошла-а!», и лошадь припустила галопом вперёд по улице. Сначала это не привлекло бы внимания, но слишком поспешное отступление подозрительного отряда заставило французских солдат броситься за ними в погоню. Партизаны, припав к телеге, принялись отстреливаться от взявшихся из ниоткуда преследователей.       Они мчались по улице, навстречу багровому диску заходящего солнца, которое слилось с заревом пожара в единое целое. Впереди были открытые ворота и свободные поля, а за спиною — грохот, хаос и огромный факел, полыхавший в сердце оккупированного Смоленска, — факел их ярости, их отчаяния и их надежды. Им надо было во что бы то ни стало выехать за пределы городских стен – там их поджидала остальная часть отряда, готовая броситься на подмогу.       Они не оглядывались. Они уходили в закат, оставляя врагу на память о своём подвиге лишь пепел.

***

      Дым над смоленскими амбарами давно развеялся, но дух ярости, из-за которой был устроен этот пожар, всё ещё витал в воздухе. Он висел над городом, как тяжёлая грозовая туча, готовая в любой момент разразиться громом и всё затопляющим ливнем. Общее тревожное настроение царило не только среди мирных горожан, которые ожидали непременно ответных жёстких мер со стороны власти, – оно подогревалось, прежде всего, в штабе французской комендатуры.       В ответ на неслыханно дерзкое нападение партизан на французские магазины немедленно родилась прокламация. Печатные станки заскрипели в ту же ночь, а наутро листовки, отпечатанные на грубой серой бумаге, уже расклеивались на заборах и стенах домов Смоленска и развозились по окрестным деревням. В прокламации той значилось:

КО ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ СМОЛЕНСКА И ЕГО ОКРЕСТНОСТЕЙ

ОТ ФРАНЦУЗСКОГО ВОЕННОГО ГУБЕРНАТОРА ГЕНЕРАЛА ЖОМИНИ

      Объявляется во всеобщее известие, что в ночь на сие число злоумышленниками, скрывающимися под личиною мнимых защитников, учинён был поджог казённых провиантских магазинов в городе Смоленске, коим нанесён великий ущерб как армии Его Императора, так и самому городу, ибо запасы сии могли служить к пропитанию всех жителей в сию суровую годину.       Сие гнусное деяние, продиктованное слепой ненавистью, лишает хлеба как солдат, так и мирных обывателей. Главный же виновник сего беспорядка, несмотря на все усилия доблестных жандармов, до сих пор не установлен, но нет сомнения, что сие есть человек, изменивший долгу благородного офицера и предавшийся разбою.       Тому, кто укажет имя и местонахождение сего разбойника или способствует его поимке, от Французского Правительства назначается щедрая награда: ПЯТЬСОТ СЕРЕБРЯНЫХ РУБЛЕЙ и ПЯТЬ МЕР ХЛЕБНОГО ЗЕРНА.       Призываем всех благоразумных жителей не поддаваться на пагубные увещевания смутьянов и помыслить о благе своих семей. Дабы дети ваши не терпели голода, способствуйте восстановлению порядка и спокойствия.       Всякое укрывательство означенных злодеев будет караться по всей строгости военного времени.

Дано в Смоленске,

от Французской Комендатуры.

      В селе Дягелёве, в имении самого Энгельгардта, эту прокламацию, прибитую к воротам господского дома, с напряжённым вниманием слушали его же крепостные. Читал вслух, ковыряя в зубах щепкой, Григорий Борисов, местный староста.       — Слышите, православные? — Григорий окинул взглядом собравшуюся толпу, в которой выделялись его обычные сподвижники: братья Михаил и Карп Лаврентьевы, а также Павел Спиридонов. — Не только рубли сулит, а ещё и хлеба! Пять мер! А наш-то барин... наш-то «благодетель» этот самый хлеб у нас же изо рта и вынул! Жёг его, словно плевелы какие!       – Почём тебе знать, Гришка? – прозвучал с сомнением и осуждением голос из толпы. – Наш али не наш? Много ли таких разбойников?       – А вот почём! – не растерялся Борисов. – Видел я нашего барина-то в Смоленске! Когда он со своими дружками-партизанами склады громил!       Это было правдой – по несчастливой случайности именно Гришка Борисов оказался недалеко от амбаров в тот час, когда Энгельгардт с казаками устроили пожар в самом сердце города, под носом у французов. Он не смог разглядеть всего в том буйном действе, но барина своего узнал в лицо. И, чтобы ему поверили сейчас, ему достаточно было своих слов, так как все в деревне знали, что он был вчера в Смоленске. В толпе стал подниматься возмущённый ропот.       — Верно глаголешь, Гришка! — подхватил Михаил Лаврентьев, сжимая кулаки. — Француз хоть и враг, а зерно не жжёт. А наш, родной, на что сподобился? Голодную смерть нам уготовил! Кому он после этого барин?       — Он не за нас, он за свою офицерскую честь! — вскричал Карп. — А нам с ребятами-то что ж, с голоду пухнуть?       Ропот в толпе нарастал, как морской прилив. Усталые, испуганные, измученные войною люди были легкоуправляемы. Идея, что их барин — не герой, а вор, укравший у них же еду, пала на благодатную почву. Шёпот скоро перерос в гул недовольства.       — Выдать! — вдруг чётко произнёс Павел Спиридонов, до этого молчавший. — Выдать его. И деньги получить, и зерно. Нам же хуже не будет. Французы-то за что нас трогать станут? Мы им помощь окажем.       Решение было принято. Григорий Борисов в тот же день отправился в смоленскую комендатуру.       Весть о бунте в Дягелёве долетела до лесного лагеря быстрее, чем французские жандармы. Энгельгардту донесли, что его же крепостные, подстрекаемые старостой Борисовым, зовут его на расправу и, поговаривают, собираются сдать французам.       — Не езди, Павел Иванович! — уговаривал его Зенкевич, схватив подполковника за руку. — Это ловушка! Поедешь — голову сложишь!       — А бросить своих на произвол судьбы? — Энгельгардт смотрел на него со странным спокойствием. — Они — мои крестьяне. Моя ответственность. Ежели я не явлюсь, французы выжгут деревню дотла, а их перевешают на первом же суку. Я должен их вывести из-под удара.       Не в первый раз предстояло выехать Энгельгардту в его мятежные имения в Поречском уезде, кои находились во власти неприятеля столь продолжительное время. Крестьяне, выводимые из повиновения своему барину французскою пропагандою, бунтовали не только против его самого, но и, случалось, против французов, чем навлекали на себя карательные акции неприятеля. Понимая, что только власть барина могла удержать его крепостных от хаоса и непременно последующей за ним расправы (не только со стороны французов, но и со стороны русских, когда законная власть будет восстановлена), Энгельгардт периодически наведывался в Дягелёво, нередко рискуя собственной жизнью. До этого ему удавалось вразумить своих крестьян, поэтому он не сомневался, что получится и на этот раз.       Он приказал седлать коня. В лагере воцарилась гнетущая тишина. Все понимали — это поездка в один конец.       В Дягелёве его встретили не поклонами, а враждебным молчанием. Пока Энгельгардт со своим денщиком ехали по улице, никто не выходил им навстречу; бабы и девки, увидев молодого барина, не краснели и смущённо не хихикали, кокетливо покачивая коромыслами, а поспешно отворачивались и торопливо шагали дальше, либо прятались за воротами дворов; дети не выбегали на дорогу с радостными криками «барин приехал!» – они не показывались из-за заборов вовсе. А возле господского дома Энгельгардта встретила депутация его деревенских мужиков, и он окончательно понял – он здесь чужой, и ему здесь не рады.       Все ждали, что Энгельгардт начнёт что-то говорить, увещевать, уговаривать или даже угрожать, но барин не произнёс ни слова. Он лишь окинул ледяным взором своих крестьян, а те ответили ему не менее негодующими взглядами. Все знали, зачем он здесь, и он знал, чем недовольны они. Энгельгардт лишь повернулся в сторону дороги, ведущей из Смоленска в деревню, чтобы оценить обстановку, и увидел, как на дороге появился внушительный отряд всадников. Он понял – то приехали за ним.       Он спокойно сошёл с коня и, не глядя по сторонам, зашёл в свой дом. Всё в нём было знакомо до боли — и запах воска, и скрип половиц. Здесь Энгельгардт когда-то родился и вырос, а сейчас дом стоял совсем пустым. Матушка с сестрой его, которые жили здесь до войны, вынуждены были уехать в Белый, а потом в Москву, чтобы спастись от неприятеля (где-то они теперь?). Казалось, этот дом ещё сохранил в своих стенах запах их духов, шелест платьев и мелодии романсов, которые они любили петь.       Даже удивительно, как дом этот, оказавшийся в самом жерле французской оккупации, не был разрушен и разграблен. Может быть оттого, что не был таким роскошным каменным дворцом, которые любили занимать французские генералы, а был небольшим, скромным, деревянным домиком, скорей похожим на летнюю дачу, весьма скудно убранную? Каким бы бедным этот домик ни казался, Энгельгардту он был сейчас милей всего на свете, тем, что страшней всего потерять. Поэтому он мысленно уже прощался с этим местом, всем сердцем надеясь, что оно сохранится хотя бы в его памяти.        Он знал, что времени у него мало.       — Слушай, и запоминай, — быстро обратился он к своему денщику, старому преданному солдату. — Передай майору Зенкевичу... Передай, что отряд и всё командование я ему передаю. Пусть дерётся до последнего. За Россию.       В этот момент снаружи донёсся топот, грубые окрики на ломаном русском и тревожный рёв толпы.       — Вот и они, — тихо сказал Энгельгардт, поправляя сюртук. — Уходи через чёрный ход. Сейчас же.       Денщик, сжав кулаки, метнулся вглубь дома. Энгельгардт же, выпрямившись, сделал шаг навстречу распахнувшейся с грохотом двери.       В проёме, на фоне хмурого неба, стояли французские жандармы с мушкетами наизготовку. Перед ними, ехидно ухмыляясь, топтался Григорий Борисов.       — Вот он, ваше благородие, — силился Борисов изобразить подобострастие, обращаясь к французскому офицеру. — Самый что ни на есть Энгельгардт.       Офицер, не говоря ни слова, кивком приказал солдатам обыскать арестованного. Солдаты бросились к Энгельгардту, стоявшему неподвижно, и сняли с него саблю, а также забрали у него нож и пистолет. Энгельгардт стоял, глядя поверх их голов в окно, на родные поля. Он не сопротивлялся, когда его руки скрутили за спиной.       — Никого и ничего не трогать, — твёрдо сказал он по-французски, глядя в глаза офицеру. — Вы получили то, за чем приехали. Эти люди более не имеют ко мне отношения.       Офицер лишь неопределённо покачал головой, с презрением осмотрев дом, Энгельгардта и топтавшегося тут же Гришку Борисова. Видно, ему было не досуг. Но и обещать он, конечно же, ничего не собирался.       Когда Энгельгардта выводили на крыльцо, он немного замер, повернув голову к старосте Борисову, и оглядел его сверху вниз.       – Ты не барина своего сегодня предал, староста, – сказал он, – ты землю и людей своих предал.       Долго задержаться ему не дали – Энгельгардт, получив тычок прикладом между лопаток, шагнул вниз со ступеньки, а Григорий Борисов лишь сплюнул на землю, холодно глядя ему вслед.       Его, шагающего с гордо поднятой головой, провели по дорожке и, не церемонясь, посадили в повозку, окружённую конными жандармами. Толпа молча расступалась, и никто не смел смотреть ему в глаза. Да и сам Энгельгардт не смотрел на людей – ни на французов, ни на своих. Он только успел кинуть прощальный взгляд на дом и затем уставился куда-то вверх, на верхушки деревьев, с наслаждением, будто в последний раз, вдыхая холодный родной воздух.       Повозка тронулась, навсегда увозя его из Дягелёва. Он не оглядывался. Он уезжал не как пленник, а как человек, заплативший своей свободой за жизни тех, кто только что предал его. Цена долга оказалась непомерно высокой, но что это за цена в сравнении с той ценою, которую должна заплатить Россия за свою свободу от неприятельского нашествия?