Часть 2. Шубин.

      «Наполеон ушёл из Москвы!» – эту потрясающую новость первыми узнали казаки, которые ездили с разведкой к столице и не обнаружили там неприятеля. Практически сразу же она, подобно берёзовой пыльце, которую ветер разносит по весне, распространилась по русской земле. Русской армии и ополчению она послужила сигналом к действию, а оставшимся во вражеской оккупации людям она дала надежду. Партизаны, хозяйничавшие в тылу у французов, с ещё большим остервенением принялись тревожить неприятельские отряды, намереваясь разбить их до прихода регулярных войск, чтобы ни один враг, ступивший на их землю, не покинул Россию живым.       Наполеон, остановленный армией Кутузова под Малоярославцем, после кровопролитнейшего сражения, которое едва не стало вторым Бородином, вынужден был повернуть свои войска на Старую Смоленскую дорогу, разорённую войною. Отступая, французы принялись грабить и разрушать все селения, через которые проходил их путь; они забирали у населения всё, до чего успевали дотянуться и что могло пригодиться в походе, оставляя за собою одно лишь разорение.       Вперёд отступающей армии, ещё до окончательного ухода французов из Москвы, из города были угнаны тысячи русских пленных, военных и гражданских людей, коих захватчики гнали в Смоленск. Не описать словами, через какие тяготы приходилось проходить этим несчастным. С каждым днём отступления конвоиры становились всё враждебнее – и не было тогда пощады безоружным и беззащитным пленникам, на коих уставшие, замёрзшие, оголодавшие разноплемённые солдаты наполеоновской армии вымещали свою злобу.       В районе Гжатска по раскисшей дороге тащилась одна из колонн русских пленных. Они проделали уже немалый путь от Москвы и претерпели множество лишений, и им казалось, что их путешествие никогда не кончится.       Пленные солдаты, казаки и даже мирные горожане имели жалкий вид. На многих не было тёплой одежды – её либо отобрали французы, либо она была настолько истрёпана, что, казалось, её не было вовсе. Люди утеплялись как могли: какими-то старыми платками или кафтанами, рубахами или бурками, но всё чаще просто какими-то лоскутами ткани; а на ногах у многих виднелись вместо сапог жалкие обмотки. Кто-то брёл, безучастно глядя вперёд пустым взглядом, кто-то шагал, с тихой ненавистью поглядывая на конвоиров, а кто-то то и дело оглядывался боязливо назад, на редкие выстрелы за спиной – то французы добивали тех, кто утомился и не в силах был идти дальше. Вся колонна шла в молчании.       Среди этих людей выделялся один человек. Он шёл позади всех, словно вожак, следящий, чтобы никто не отбился от его стада, с гордо поднятой непокрытой головой. Его светлые пушистые волосы, подёрнутые сединою, ветер трепал и приглаживал назад; ещё моложавое лицо его, слегка заросшее щетиною, было по-арийски спокойным; офицерский плащ его уже был изрядно потрёпан и испачкан, но из-под него выступал высокий красный воротник мундира с золотым генеральским шитьём. Было видно, что генерал сей попал в плен гораздо позже его товарищей по несчастью, но наравне с ними уже успел натерпеться лишений тяжёлых переходов от Москвы до здешних мест.       Один из казаков, выбившись из сил, остановился посреди дороги перед генералом, едва держась на ногах. Генерал, поравнявшись с ним, окинул его быстрым взглядом и посмотрел через плечо назад. К ним уже приближался французский гренадер из конвоя, снимая с плеча и направляя на пленных ружьё. Если они хотели выжить, а не остаться гнить с простреленными головами на обочине, надо было двигаться дальше. Генерал молча приблизился к казаку и обхватил его рукою за спину, а казак покорно закинул руку на его плечо и поплёлся рядом.       Именно этот казак сопровождал генерала-партизана, когда тот явился в оккупированную французами Москву в качестве парламентёра на переговоры к Наполеону, чтобы отговорить того взрывать Кремль. Однако Наполеон в госте парламентёра не признал и приказал его арестовать. В отместку на допросе русский генерал умудрился довести императора французов чуть ли не до истерики, за что был приговорён им же к смерти. Только каким-то чудом избежал он расстрела, и вместе с остальными пленными его погнали из Москвы.       Если же к генералу у французов в это время было подобное отношение, то несложно представить, как обходились они с простыми солдатами и мирными жителями. Товарищ нашего героя был в куда более плачевном состоянии – он, судя по всему, был болен, а за свою строптивость успел получить от французов несколько «ласковых» втыков прикладами по рёбрам. Теперь генерал нёс казака на своих плечах, и на любые протесты со стороны французов отвечал бесконечно спокойным, но ледяным взором, и продолжал делать то, что делал.       Так колонна приближалась к Гжатску. Уже начинали опускаться сумерки, когда она достигла первых окольных улиц. Перед входом в город располагался достаточно глубокий овраг, и колонне предстояло преодолеть его по насыпи. На середине этой дороги люди: и пленники, и конвоиры останавливались и один за другим замирали, сначала с напряжением, а потом со смятением и ужасом глядя на дно оврага.       В том овраге лежали груды тел, судя по форме на них, русских пленных, а судя по тому, в каком состоянии была эта форма – пленные эти убиты были совсем недавно. Их было не менее двух тысяч. Над оврагом стояла зловещая тишина – даже вороны не успели ещё обнаружить это место, где можно полакомиться; а опускающиеся сумерки окутывали мертвецов тьмою, сначала выделяя более ярко тени, отчего картина приобретала только ещё более жуткий образ, а потом поглощая дно оврага мглою, как будто хоронили их.       Русские пленные смотрели на это всё сначала с ужасом, а потом в их глазах стала загораться ненависть. Они потихоньку переглядывались меж собою и бросали взгляды на своих конвоиров, которые тоже, казалось, были в не меньшем шоке.       Кому могло понадобиться совершать такое злодейство? Что за бесчеловечная жестокость? Так вот та цивилизация, которую они несли с собою в Россию! Какое впечатление произведёт на неприятеля сие варварство! Разве они не оставляли в русском тылу своих раненных и тысячи пленников? Разве не на ком будет русским жестоко мстить? – вот такие мысли сейчас должны были крутиться в голове каждого французского гренадера, сопровождавшего колонну.       Однако даже если офицеры, люди благородного сословия, были лишены в большинстве своём подобных дилемм, то что говорить о простых солдатах, которых интересовало только, чем бы поживиться в походе? Подобное отношение со стороны «цивилизованных» европейцев русская земля увидит ещё не единожды.       Дабы самим не попасть под праведный гнев пленных, которые, казалось, могли сорваться и ринуться на прорыв в любой момент, французы принялись с ещё большим остервенением понукать колонну, рявкая и подгоняя их заряженными ружьями. Поражённые увиденным, русские пленные покамест повиновались, но все одинаково хорошо понимали, что в плену их так или иначе ждёт гибель, и всем хотелось как можно больше повредить неприятелю. Бывают такие моменты, когда множество людей, оказавшиеся в одной исключительной ситуации, начинают мыслить одинаково. Эта мысль рождается не у кого-то одного и им озвучивается, а остальным остаётся только ей подчиниться; нет, она рождается сразу во всех умах и является не указателем или инструкцией одного к действиям другого, она становится единым духом, единым чувством. Вот и теперь у всех в этой колонне в голове было лишь одно: выбиться из плена, попасть в партизаны и разить врага до последнего. И, к счастью для них, у них уже был профессиональный военный лидер – тот самый белобрысый генерал, на которого теперь было устремлено всё молчаливое внимание. И генерал чувствовал это, продолжая шагать со стоическим выражением лица.       Так они прошли почти опустевший Гжатск и, когда на город опустилась ночь, чёрная и беспросветная, наконец остановились на привал.       Колонну пленных, сбитую в тесную кучу на ночлег с другой стороны города у самого оврага, будто пожирала тьма. Лишь несколько кучек тлеющих дров, брошенных конвоирами, отбрасывали тревожные блики на заиндевевшие лица и штыки часовых. Французский конвой, вопреки ожиданиям, был внушителен — две роты гренадер, расставленные по периметру. Они нервно курили, перебрасывались отрывистыми фразами и то и дело вглядывались в окружающую их непроглядную тьму. После вечернего «зрелища» в овраге напряжённость висела в воздухе, густая, как смоль.       Пленный генерал, сидя у самого обрыва, не спал. Его спокойный, ясный взгляд был обращён во тьму, будто он пытался разглядеть в ней то, что было невидимо для других. Казак, которого он нёс на себе, дремал, прижавшись к его плечу, согреваемый последними крупицами тепла.       И тут в ночи что-то щёлкнуло.       Тихо, почти неслышно. Но генерал, как опытный волк, уловил этот звук. Его пальцы непроизвольно сжались. Он медленно, чтобы не привлекать внимания, повернул голову. Взгляд часового у ближайшего дерева был устремлён в их сторону, но вдруг дрогнул, округлился от невысказанного ужаса, и гренадер бесшумно исчез в тени, будто его поглотила сама земля.       Сердце генерала заколотилось чаще. Они. Он почувствовал это кожей — приближение своих.       И всё обрушилось разом.       Словно из-под земли выросли чёрные, закопчённые лица. Тишину ночи разорвал дикий, срывающийся с души клич: «Ребята! За родину! Бей гадов!» — и тут же ему ответил оглушительный, единый рёв сотен глоток, вырвавшийся из груди пленных.       Это был не бой, а короткий, яростный кошмар. Партизаны — их было не больше тридцати — возникли среди французов как призраки. Топоры и ножи с коротким, влажным хрустом впивались в спины ошеломлённых гренадер. Выстрелы грохотали единично, хаотично, ослепляя вспышками в темноте. Французы, застигнутые врасплох, метались, не понимая, откуда исходит удар, стреляли в своих, в темноту, в воздух.       — Leg dich hin! — скомандовал генерал на родном немецком, от неожиданности нападения забыв русское слово, и прижимая к земле очнувшегося казака.       Но пленные уже не слушали. Обезумев от ярости и надежды, они кинулись на конвоиров, вооружённые лишь камнями, голыми руками и лютой ненавистью. Кто-то схватил упавшее ружьё и, не целясь, всадил штык в ближайшего француза.       Генерал, не теряя ни секунды, поднялся во весь рост. Его фигура, освещённая заревом начавшегося пожара, стала центром притяжения.       — Ко мне! — его голос, хриплый от недавнего молчания, прорвался сквозь гам и стрельбу с такою силою, что, несмотря на сильный акцент, что слышался в нём, десятки голов повернулись к нему. — Строимся! Берём оружие у павших! Не толпиться!       Его команды, отточенные годами службы, как нож, разрезали хаос. Партизаны, увидев седовласого офицера, взяли его в кольцо.       — Ваше превосходительство! — крикнул один из них, партизан с окровавленным тесаком в руке, по виду дворянин. — Нас мало, долго не продержимся! Надо уходить в лес, пока они не опомнились!       Генерал кивнул, его ледяной взгляд окинул поле короткой резни. Французы, оправившись от шока, начали строиться в линии.       – Ведите нас! – обратился генерал к дворянину-партизану.       — Отходим к оврагу! — скомандовал тот. — Прикрывать отход пленных! Партизаны, ко мне!       Маленький отряд партизан и горстка самых отчаянных пленных, вооружившись подобранными ружьями, стали живым щитом, пока остальные, помогая раненым, скатывались в спасительную тьму оврага.       Последнее, что увидел генерал, прежде чем самому скрыться в ночи, — это горящие глаза его бывших товарищей по несчастью. В них уже не было покорности и ужаса. В них пылал огонь грядущей мести. Они были свободны. И они шли в партизаны.

***

      Остаток ночи партизаны и освобождённые пленные молча пробирались через лес. Французы, сделавшие им в спину несколько залпов, не рискнули преследовать их в дремучих зарослях, однако партизаны соблюдали эту необходимость для безопасности.       Как они с рассветом выбрались к, очевидно, заранее подготовленному лагерю, наверное, останется для пленных загадкою. Видимо, партизаны настолько хорошо знают лес, что без труда сориентировались в безлунной ночи. Так или иначе, уставшие, немного промокшие, замёрзшие, но счастливые из-за успешного дела люди останавливались на этой небольшой полянке, разводили костры и готовились отдыхать.       Генерал встал с краю полянки и обвёл её взглядом.       – Кто из вас есть главный? – спокойно спросил он, с сильным немецким акцентом, на что люди поворачивались к нему и смотрели кто с недоверием, кто с добродушной усмешкой.       – Я, – отозвался тот самый партизан-дворянин, человек лет двадцатипяти-тридцати, с русыми слегка растрёпанными волосами, в скромной, почти крестьянской одежде. Его тесак был теперь в ножнах, которые, как полагается холодному оружию, висели на поясе. Он приблизился к генералу и перешёл на французский: – Духовщинского уезда коллежский асессор Семён Иванович Шубин, к вашим услугам.       – Генерал-лейтенант Винценгероде, – кивнул ему генерал, представляясь, и на его лице промелькнуло облегчение от того, что можно не страдать, выговаривая русские слова. – Это ваш отряд? – спросил он, окинув партизан удивлённым взглядом.       – Так точно, – ответил Шубин, слегка улыбнувшись.       – У меня будет к вам несколько вопросов, – теперь уже сухо и серьёзно сказал Винценгероде.       – Прошу, – Шубин жестом пригласил его пройти с собою в что-то наподобие землянки, что находилась здесь же, с краю полянки.       Устроившись на лавках за небольшим низеньким столом, на котором стояла лишь одна маленькая свечка, они обменялись стандартными сведениями. Винценгероде сообщил Шубину, что он является главой крупного партизанского отряда, действующего в районе Смоленска, в то время как его собеседник отвечал на его вопросы о том, кто он такой, какая численность его отряда, и чем этот отряд занимается.       Семён Иванович Шубин, небогатый помещик Духовщинского уезда, владеющий всего 14 душами крепостных и не имевший возможности по недостатку средств выехать из своего имения, совершенно разорённого неприятелем, и не желавший идти во служение французам, не смотря на обещанные выгоды, составил отдельный отряд, частью из своих людей, а частью из крестьян окрестных деревень. Этот маленький отряд успел наделать немало шума по дороге из Смоленска в Духовщину, где Шубин, предводительствуя своими партизанами, наносил серьёзный ущерб неприятелю. Он безжалостно преследовал отряды наполеоновских солдат, а в особенности мародёров, рыскавших в большом числе вдоль этой дороги. А на этот раз он появился в неожиданном для всех месте – в районе Гжатска, где, став свидетелем массового расстрела русских пленных, решил действовать ещё жёстче. Позже, обнаружив другой большой обоз с пленными, он решил на него напасть и пленных отбить.       И вот теперь они со спасённым генералом сидели в землянке. Когда Шубин кончил свой рассказ, повисла задумчивая тишина. Снаружи доносился лишь печальный звук гармоники – то кто-то из партизан наигрывал заунывную мелодию.       – Позвольте поинтересоваться, сударь, – прервал молчание Винценгероде. – Вы же штатский? Почему же вы здесь, в лесу, партизаните? Разве сие дело не для военных?       – В наше время каждый человек, который желает спасения отечества, становится военным, – ответил Шубин, и в его глазах загорелся огонь мрачной решимости. – Не всем удалось попасть в солдаты, но каждому под силу защищать свой дом.       Генерал задумчиво покивал, проводя пальцем по трещине на грубом столе. Шубин в ответ кивнул едва заметно, а потом окликнул одного из партизан: «Степан, принеси-ка нам воды, пожалуйста». Пока тот ходил, оба молчали, прислушиваясь к мелодии за стеною. Выпив по кружке прохладной воды, они словно смыли остатки формальностей, и разговор перетёк в более доверительное русло.       – Вот что мне непонятно, но в то же время восхищает в вас, – вдруг сказал Винценгероде, глядя на пламя свечи. – Вам, русским, по большому счёту, и дела нет до европейских народов. Но горе тем, кто осмелится сунуться к вам с оружием! Вы все, независимо от сословия, глотки готовы перегрызть тем, кто посягнул на вашу землю, – он помолчал, собираясь с мыслями. – Если бы мой немецкий народ сражался бы хотя бы вполовину с тем же варварским остервенением, что и вы, за свою землю, быть может, Наполеон не смог бы поработить германские государства, да Пруссию и Австрию не заставил бы плясать под свою дудку.       – Но вот вы здесь, – проговорил Шубин, уловив ход мысли собеседника. – Несмотря на то что вы немец, вы сражаетесь вместе с нами. Почему?       – Наполеон – враг всех мирных людей. Ему нет дела до того, сколько человек погибнет, сколько жён останутся вдовами, сколько детей станут сиротами – ему лишь бы потешить своё самолюбие и доказать своё величие горами трупов. А здесь, в России, я вижу, настанет конец его могуществу. Здесь бьётся сердце сопротивления.       Шубин внимательно посмотрел на генерала, затем медленно налил ему ещё воды.       – Вы говорите, будто мы сражаемся за разные цели, – задумчиво произнёс он. – Вы – за свободу Европы, я – за то, чтобы враг не топтал мою родную землю. Но разве не один и тот же тиран побуждает нас обоих к борьбе?       Винценгероде внимательно слушал, и в его усталых глазах мелькнуло понимание.       – Вы правы. Что ж, тогда давайте закончим это дело вместе, – уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       Он протянул свою кружку. Шубин на мгновение задержался взглядом, а затем чокнулся с ним своей. Снаружи заунывная мелодия сменилась на тихую, но уверенную солдатскую песню.       – Вы предлагаете мне присоединиться к вашему отряду, ваше превосходительство? – спросил Шубин.       – Я действительно должен возвратиться в свой отряд, господин Шубин, – ответил Винценгероде. – Но чем больше численность, тем больше эффективность. Так что я был бы рад видеть вас и ваших людей в составе моего отряда.       Шубин почтительно кивнул головой, но вежливо отказался:       – К сожалению, мои люди не захотят оставлять свои дома и уходить ещё глубже лес. Им легче разить врага, когда они защищают свои селения. А бросить их я не могу.       Винценгероде принял этот отказ спокойным кивком и поднялся, уже намереваясь куда-то идти.       – Ну что ж, в таком случае, благодарю за гостеприимство. Попрошу у вас, майор, лошадей для меня и моего сопровождающего. Я должен незамедлительно выдвигаться в путь.       – Лошади будут, ваше превосходительство, – поднялся сразу после него Шубин, провожая к выходу. – Угодно ли вам проводников?       – В них нет надобности, – ответил, слегка улыбнувшись, Винценгероде, и вышел на улицу, собирая вокруг себя бывших пленных и раненых, чтобы увести их с собою в свой отряд.       Через несколько минут лошади для генерала и сопровождающего его казака были готовы, и наставал момент прощаться.       – Счастливого пути, ваше превосходительство! – пожелал генералу Шубин.       – Судьба разводит нас по военным дорогам, сударь, – ответил ему Винценгероде, забравшись в седло и разобрав поводья. – Но если вам понадобится моя помощь, или же мне – ваша, надеюсь, она сведёт их вновь. Удачи!

***

      Вернувшись после очередного ночного дела в свой лагерь в деревню Зимицы, что под Духовщиною, Шубин не успел и толком перевести дух, как к нему в избу, служившую штабом, влетел запыхавшийся крестьянин-лазутчик.       — Семён Иванович, батюшка! В Гаврилове беда! — сбиваясь, снимая шапку и тяжело дыша, выпалил мужик. — Французы! Отряд, человек двадцать с хвостиком, с ружьями, с саблями… Ворвались, хозяев из изб повыхватывали. Грабят, скот режут, видно, на постой становятся. Командир у них — капитан, бравый такой, шумит, требует вина да провизии. Деревню наизнанку выворачивают.       Шубин, только что смазывавший клинок тесака, замер. В глазах его, усталых после ночного рейда и долгого перехода, вспыхнул знакомый холодный огонь.       — Двадцать три, — уточнил он, не глядя на лазутчика, а глядя куда-то в пространство, будто уже высчитывая силы. — Я их сам считал, когда из-под Гжатска возвращался. Они тогда по большой дороге шли, хвост отступающей колонны. В Гаврилово свернули, значит… Хорошо. Ступай, отдохни. Спасибо.       Лазутчик поклонился и вышел. Шубин медленно вложил тесак в ножны, погрузившись в раздумья. Его собственный отряд был мал, человек пятнадцать, и после недавней вылазки все измотаны. Атаковать двадцать три вооружённых до зубов неприятеля в укреплённой деревне было чистым безумием. Нужна была сила, способная нагрянуть стремительно и сокрушительно. И где же поддержка других партизан, когда она так нужна?       Мысль его прервана была топотом копыт и окликами снаружи. Шубин выглянул в волоковое окно. По главной, если её можно было так назвать, улице деревни Зимицы, поднимая морозную пыль, рысью входил отряд драгун — человек тридцать. Тёмно-зелёные мундиры, белые ремни, накинутые на плечи серые плащи, чёрные лакированные каски с волосяным гребнем, на плечах — карабины. Офицер во главе, майор, с усами и строгим, обветренным лицом, оглядывал бедные избы и вышедших поглядеть на военных партизан.       «С неба посланы», — пронеслось в голове у Шубина. Он накинул свой поношенный кафтан и вышел навстречу прибывшим драгунам.       Майор, представившись командиром драгунского эскадрона, шедшего из города Белого, искал проводников и сведения о движении неприятеля. Его люди, совершавшие глубокий рейд по французским тылам, были утомлены, но горели желанием схватиться с врагом.       — Проводники будут, господин майор, — кивнул Шубин, приглашая офицера в избу. — И сведения самые свежие. Но мне нужна ваша помощь. Без неё — пропадёт дело.       В натопленной, но бедной избе, за столом, Шубин изложил суть своего плана. Майор, выслушивая его, хмурил густые брови.       — Двадцать три человека? В деревне? — переспросил он. — Мой отряд, конечно, справится. Но зачем лезть в лоб? Они в домах, за стенами. Потери будут. Может, обойти, к большой дороге выйти, по обозу ударить — пользы больше.       — Пользы для армии — может, и больше, — тихо, но с нажимом сказал Шубин. Его голос вдруг стал глухим, будто налился свинцом. — А для тех, кто в Гаврилове, пользы уже не будет. Их ждёт участь тех, кто расстрелян был под Гжатском.       Майор посмотрел на Шубина несколько с удивлением и сомнением, но видно было, как краска сошла с его лица.       – Мне про это ничего не известно, – проговорил он, как будто горло у него пересохло.       – Я видел своими глазами, сударь, – хмуро ответил ему Шубин. – Они расстреляли две тысячи наших пленных. Не в бою – как скот.       Он замолчал, дав майору вникнуть в сказанное, а потом продолжил, глядя куда-то мимо офицера, будто вновь видя ту страшную картину:       — Французы, которые это сделали, шли дальше, на запад. А этот отряд в Гаврилове — он из той же породы. Они уже не солдаты, майор. Они мародёры, палачи, которые уверены, что им всё сойдёт с рук. Что они уйдут, оставив после себя только пепел и могилы. И уйдут, если мы их сейчас не остановим.       В избе стало тихо – слышно было только, как потрескивают полешки в печи. Лицо майора, сначала скептическое, стало суровым, каменным. Он был солдатом, привыкшим к ужасам войны, но то, что описал этот штатский в крестьянском кафтане, било в самое нутро, в то самое чувство долга и ярости, которое заставляет подниматься в атаку и которое было известно каждому русскому человеку.       — Вы убедили меня, – отрывисто сказал майор. – Нельзя этого просто так оставлять. Вы уверены в рекогносцировке?       — Я сам их считал, — твёрдо ответил Шубин. — И сейчас мой человек из Гаврилова подтвердил. Двадцать три. Расползлись по избам, чувствуют себя хозяевами. Бдительность потеряли.       Майор ударил ладонью по столу.       — Ладно. Беру. Дай мне двух твоих людей, знающих местность. Атакуем на рассвете. С коней — в пешем строю, с двух концов деревни. Чтобы ни один не ушёл.       В глазах Шубина вспыхнуло жёсткое, безрадостное удовлетворение.       — Спасибо, господин майор. Мои люди будут в первых рядах. Надобно, чтобы те, в Гаврилове, увидели, что за каждого убиенного под Гжатском, за каждую сожжённую избу — придётся платить. Чтобы знали: русская земля своих не отдаёт и чужих злодеяний не забывает и не прощает.

***

      Рассвет ещё только крался по краю леса, цепляясь за иней на ветвях, когда отряд двинулся к Гаврилову. Драгуны конными шли двумя колоннами по обочинам дороги, их тёмно-зелёные мундиры сливались с хвойной мглой. Шубин, тоже верхом, со своими пятнадцатью партизанами и двумя проводниками-крестьянами шёл впереди левой колонны. На нём был тот же поношенный кафтан, но в руках уже не тесак, а отобранное у французов кавалерийское ружьё. Лицо его, заострённое усталостью, было неподвижно, только глаза, холодные и острые, впивались в уходящую вперёд дорогу.       Деревня Гаврилово стояла в низине, у речки, уже скованной первым льдом. Она, утопавшая в предрассветном тумане, спала тревожным, неестественным сном – ни петухов, ни лая собак, ни дыма из труб. Только редкие огоньки в окнах да конский топот из-за плетней выдавали непрошеных гостей. Часовых у околицы не было.       – Как и говорил, – тихо процедил Шубин, обращаясь к майору драгун, подъехавшему к нему и вставшему рядом. – Спят после грабежа и попойки.       Майор кивнул, сжимая эфес сабли. Его план был прост и жесток: две группы драгун заходят с флангов, блокируя улицу с обоих концов. Партизаны Шубина, знающие каждую задворку, должны были ворваться в избы, поднять панику и выгнать французов под удар драгунской шеренги.       — Пора, — тихо сказал майор, и в его голосе не было ни сомнений, ни жалости – только холодная решимость.       Драгуны, спешившись и оставив лошадей в лесу под присмотром коноводов, бесшумно сдвинули с плеч карабины. Партизаны Шубина переглянулись – в их руках были топоры, ножи, несколько отбитых у врага ружей. Никто не говорил ни слова.       Сигналом стал пронзительный свист одного из партизан – молодого бывшего охотника. И тишина рассвета разорвалась.       Всё началось с оглушительного грохота. Драгуны дали залп в воздух из карабинов – не для убийства, а для испуга. Деревянные ставни на крайних избах тут же распахнулись, и оттуда высунулись спросонок перекошенные лица французских солдат.       — Вперёд! — сдавленно скомандовал Шубин своему отряду и рванул вперёд, первым выскочив из-за плетня и бросившись к ближайшей избе. Его партизаны, с топорами, вилами и тесаками, ринулись следом, как свора голодных волков.       На улице воцарился хаос. Выбегающих французов, ещё не успевших толком одеться и схватить оружие, встречали штыки и клинки драгун, выстроившихся в плотную, грозную линию. Звон стали, хриплые командные окрики на французском, дикие вопли ярости и боли – всё смешалось в единый кошмарный гул.       Но враг оказался не из робких. Это были закалённые в боях солдаты, пусть и обозлённые мародёры. Оправившись от первого шока, они начали отстреливаться из окон, организовывать заслоны в сенях. Один из драгун, ворвавшийся в избу, рухнул на порог с пулею в горле. Партизан, пытавшийся выволочь оттуда француза за волосы, получил удар прикладом в висок и замертво свалился в грязь.       Шубин, прижавшись к стене рядом с дверью в одну из крупных изб, услышал оттуда громкую французскую речь – командовал, судя по всему, тот самый «бравый капитан». Внутри гремели выстрелы – французы отстреливались от драгун, пытавшихся подобраться к ним с заднего крыльца.       – Дым! – скомандовал Шубин двум своим мужикам. – Быстро!       Те, не мешкая, подтащили к окнам и порогу охапки сырой соломы и подожгли её. Густой едкий дым повалил внутрь избы. Послышались сдавленные кашель и проклятья. Через мгновение дверь распахнулась, и из клубов дыма, закрывая лицо полой мундира, выскочил рослый французский офицер с пистолетом в руке. Он почти сразу выстрелил не целясь – пуля прожужжала у самого уха Шубина, отколов щепку от бревна. Но Шубин был уже рядом с неприятелем. Он не стал фехтовать – он со всей силой ударил прикладом ружья по руке капитана. Раздался хруст, пистолет отлетел в сторону. Капитан вскрикнул, но не сдался, левой рукой выхватывая саблю. Однако ему не дали этого сделать – сзади на него навалились два партизана, сбив с ног и прижав к земле.       Бой длился не больше двадцати минут, но каждый его миг был наполнен свинцом и яростью. Сцена потеряла всякое подобие правильного сражения. Она распалась на десяток ожесточённых, кровавых схваток. Драгуны, используя штыки и приклады карабинов, методично сминали сопротивление на улице. Партизаны, знавшие каждую улочку, выбивали французов из изб, где те пытались укрыться. Бой шёл в сенях, на крыльцах, в огородах. Звякали клинки, глухо стучали приклады, хрустели кости. Воздух гудел от криков, проклятий на двух языках и стонов раненых.       Кто-то из французов, увидев, что ряды их тают, а путь к отступлению из деревни перекрыт цепью драгун, отчаянно рванул с горсткой людей к восточной околице, где стояла старая мельница и гуще рос кустарник. Майор, заметив манёвр, бросил им вдогонку отделение, но было поздно. Два француза – молоденький зуав и коренастый сапёр – словно черти, нырнули в чащу у ручья, прежде чем драгуны успели сомкнуть кольцо. По ним дали несколько беспорядочных выстрелов, но туман и кусты скрыли беглецов.       — Двое ушли! — доложил майору запыхавшийся драгун.       — Чёрт! — выругался офицер, но оглядев поле боя, махнул рукою. — Ладно. С ними разберутся свои. Кончайте здесь дело!       Постепенно стрельба стихла, сменившись отрывистыми командами, стонами раненых и лязгом оружия, бросаемого на землю. Французы, видя, что улица перекрыта с двух сторон, а из горящих изб выкуривают последних, начали сдаваться. Их вытаскивали за шиворот, вышибали из укрытий, ставили на колени среди растоптанного утреннего инея.       Шубин, тяжело дыша, прислонился к колодцу. На его кафтане было несколько кровавых подтёков – не его кровь. Он окинул взглядом площадь. Драгуны строили пленных в колонну. Их было двадцать один человек. Бледные, испачканные сажей и грязью, некоторые – раненые, в разорванных мундирах, они молчали, потупив взоры. В их глазах читался не только страх, но и потрясение – они не ожидали такой ярости и стремительности в глубине русской земли, в какой-то забытой Богом деревеньке. Среди них был и капитан, держащий сломанную руку.       – Двоих нет, – хрипло доложил майор, подходя к Шубину. Его щека была рассечена, из пореза сочилась кровь. – Видели, как они в самом начале рванули через огороды, к лесу. Догнать не успели.       Шубин кивнул, сжимая кулаки.       — Пусть бегут, — сказал он. — Пусть расскажут другим, что ждёт их здесь.       В груди клокотала ярость – не ушли бы, если бы не эта спешка, если бы окружили плотнее… Но было и горькое понимание: в настоящем бою идеальный расчёт – редкость.       – Свяжите их покрепче, – тихо, но чётко сказал Шубин, глядя на пленных. – Отправим с вашим конвоем в тыл, в Белый. Пусть там решают, что с ними делать.       Он не знал и не мог знать, что зуав и сапёр, оборванные и обессиленные, но движимые животным страхом, действительно доберутся до Смоленска. Что они предстанут перед разгневанным комендантом и будут лепетать о страшном, молниеносном нападении из леса, о диких русских в кафтанах и внезапно появившихся драгунах с волчьими глазами. И что этот доклад, пересказанный и приукрашенный, ляжет на стол французского командования ещё одним тревожным штрихом в картине всеобщего восстания, в котором даже мирные деревни оборачивались смертельною ловушкою.       А над Гавриловом поднималось солнце. Партизаны собирали трофейное оружие, драгуны помогали местным жителям, выходящим из укрытий, хоронить павших. Бой был выигран, мародёрский отряд уничтожен. Но в воздухе, пахнущем порохом, кровью и морозом, уже висело незримое предчувствие – это была только одна схватка в долгой, беспощадной войне, и ответ противника не заставит себя ждать.

***

      Деревня Гаврилово, залитая солнцем, понемногу возвращалась к жизни. Крестьяне хоронили своих, тушили пожары, собирали разбросанный повсюду скарб. Драгуны и Шубин с партизанами, уставшие, но довольные, оставались в деревне на день-другой, помогая им и давая отдых людям после тяжёлого боя. Разведчики, посланные по следам двух ушедших французов, докладывали — следы теряются в лесу у большой дороги. Всё было тихо, слишком тихо.       – Не стоит ли нам остаться подольше, Семён Иванович? – спрашивал Шубина драгунский майор на третий день, когда они собирались уходить из деревни. – Неведомо, что у неприятеля на уме – того и гляди, пришлёт карателей.       – Ступайте с миром, господин майор, – отвечал Шубин. – У вас своё дело, у нас своё. Вы и так много для нас сделали. Спасибо за вашу поддержку. А дальше мы как-нибудь сами.       – Всё же, сила вам ещё пригодится, – не согласился офицер и выразительно показал глазами на своих драгун, которые строили пленных и сами вскакивали на лошадей, беря их в конвой.       – Я полагаю, что угроза миновала. К тому же, в случае чего, моим партизанам и крестьянскому ополчению проще будет скрываться и действовать в одиночку.       – Ну, Бог вам в помощь, – вздохнул майор, забираясь в седло. – С другой-то стороны, их армия отступает, глядишь, и не до вас теперь неприятелю. Честь имею.       И драгуны, забрав пленных, ушли в Белый. В деревне воцарилась тишина.       Та тишина оказалась обманчивой. Беглецы, зуав и сапёр, действительно добрались до Смоленска. Их искажённый страхом рассказ о разгроме целого отряда в глухой деревушке, о «тысячах мужиков-дикарей» и регулярных драгунах, как будто свалившихся с неба, был воспринят французским командованием всерьёз. В ответ на столь дерзкий вызов было решено послать не просто карателей, а целый эскадрон — около сотни тяжёлых кирасир в сияющих латах и касках, грозную силу, способную смести с лица земли любой очаг сопротивления. Их путь лежал прямо на Гаврилово.       Латники появились на рассвете четвёртого дня. Не скрываясь, гремя сталью и гулко цокая копытами по промёрзшей земле, они вышли из леса широким строем. Их было так много, что казалось — движется сама сталь. Первый же дозорный, увидев эту железную реку, стекающую с холма, бросился в деревню с криком, от которого кровь стыла в жилах.       — Французы! Целая орда!       В избе, где Шубин только-только проснулся, на мгновение воцарилась тишина. Потом он, не веря, выскочил на улицу. То, что он увидел, заставило его сердце упасть. По полю, перекрывая его от края до края, шли всадники в синих мундирах и нагрудных кирасах, сверкавших в косых лучах солнца. Их было не двадцать — их были сотни. Против такой силы его горстка людей была просто пылью.       — По коням! В лес! Всем в лес! — закричал Шубин, и в его голосе, всегда таком сдержанном, прозвучала несвойственная ему отчаянная резкость. — Рассыпаться! Кто куда может!       Партизаны, спавшие в одежде, с оружием в руках, бросились к привязанным на околице лошадям. Но было уже поздно. Кирасиры, заметив движение в как будто сонной деревне, перешли с шага на рысь, а затем в галоп. Гул копыт превратился в оглушительный грохот, от которого дрожала земля.       Шубин, вскочив на своего верного гнедого жеребца — резвую лошадь, выменянную когда-то у казака, — рванул к лесу, прикрывая отход своих. Он видел, как его люди, отстреливаясь на скаку, один за другим скрываются в чащобе. Но французы, разъярённые и уверенные в своей силе, мчались за ними, словно гончие. Их кони были тяжелее, но выносливее на прямой, и стремительно догоняли группу замешкавшихся партизан, среди которых был и Шубин.       Шубин, зная, что кирасиры вот-вот достигнут их и перерубят всех до единого палашами, замедлил своего коня и развернулся лицом к преследователям, приказав своим людям скакать дальше.       – Messieurs! Des cosaques dignes sortiraient de vous! – крикнул он кирасирам, надеясь задержать их, а потому гарцуя перед ними на своём лихом коне.       Латники были уже близко, и, услышав это, закричали ещё злее. Они поняли, что перед ними не простой мужик, а, как минимум, дворянин, который, скорей всего, является главарём этих разбойников. Их внимание переключилось на него. До дерзкого партизана оставалось всего несколько метров, но вдруг он дал шпоры коню и вылетел прямо у них из-под носа, помчавшись в другую сторону. Часть кирасир повернула за ним, другая продолжила прочёсывать опушку леса.       Деревня осталась позади. Шубин свернул с дороги, помчался по знакомой тропе вдоль ручья, надеясь сбить погоню. Но тропа вывела его к тому самому оврагу у речки — не широкой, но быстрой и холодной, с обрывистыми берегами, уже скованными по краям ноздреватым льдом. Вода в середине была чёрная, стремительная, сулящая ледяную погибель.       Он рванул вдоль обрыва, надеясь найти брод, но сзади уже раздавались победные крики. Отряд кирасиров, человек тридцать, отрезал ему путь. Они сомкнули полукруг, медленно подступая к нему, сверкая палашами и пистолетами. Офицер впереди крикнул что-то по-французски, явно предлагая сдаться.       Шубин осмотрелся. За спиною — обрыв и ледяной поток. Перед ним — стена стали и человеческих лиц, искажённых усталою злобою. Плен? После того, что он увидел в овраге под Гжатском? В плену его ждала бы или медленная мучительная смерть от побоев и унижений, или быстрый расстрел у ближайшего дерева. Свободы, как и жизни, там не было.       Мысль пронеслась ясная и холодная, как вода в реке. Он никогда не был рабом. И не станет им сейчас.       — Что ж… Русская земля своих не отдаёт, — прошептал он, больше для себя, и резко шпорнул коня.       Жеребец, почуяв волю хозяина, рванул вперёд, не к врагам, а к краю обрыва. Кирасиры, поняв его намерение, вскрикнули от неожиданности. Раздались выстрелы — пули просвистели мимо. Но было поздно. Конь, собравшись у края, мощно оттолкнулся и прыгнул в пустоту.       На миг Шубина охватило ощущение полёта. Потом — ледяной удар, выбивший дыханье. Тьма, холод, страшная сила потока, крутившая его, как щепку. Он инстинктивно вцепился в гриву коня, чувствуя, как могучее животное борется с течением, плывёт, отчаянно работая ногами. Лёд обдирал бока, вода хлестала в лицо, проникая под кафтан, вымораживая до костей.       – Выручай, родной, – прохрипел Шубин на ухо коню и тут же захлебнулся ледяною водою и закашлялся. Конь фыркнул, выдыхая ноздрями попавшую в них воду, и продолжал плыть.       И — чудо. Борзая лошадь, сильная и выносливая, вынесла его на отмель у противоположного берега, в сотне шагов ниже по течению. Шубин, кашляя ледяной водой, скатился с коня на камни. Он дрожал мелкой дрожью, силы уходили, но позади слышались крики — французы, раздевшись и бросившись вброд, а частью скакавшие в поисках переправы, не отступали.       Он с трудом влез в седло. Конь, тяжело дыша, снова понёс его, теперь уже вглубь леса на том берегу. Но погоня была неумолима. Из чащи справа выскочили трое кирасиров, сумевших переправиться выше. Один из них, почти в упор, выстрелил из пистолета.       Пуля угодила жеребцу в шею. Конь взметнулся на дыбы с хриплым, прерванным стоном и рухнул набок, придавив Шубину ногу. Тот, выдернув её, кубарем скатился по склону, ударился плечом и головою о корявый пень. Чёткий, сухой хруст в правой руке отозвался ослепительной болью. Мир запрыгал перед глазами, наполнился гулом, почва ушла из-под ног, и чёрная бездна поглотила его сознание.       Очнулся он от грубых толчков. Его тащили за шиворот. Над ним зависли мокрые, злые лица французских солдат. Один из них, ухмыляясь, ткнул прикладом в его сломанную руку. Новая волна боли вырвала из груди Шубина стон, заставляя его инстинктивно схватить больную руку здоровой. Тот же француз стукнул его прикладом в этот раз по голове, и тьма снова накатила, спасительная и глубокая. Последнее, что он успел понять, — что его бросают в телегу, на груду соломы, и что железные оковы смыкаются на его запястьях.       Кирасиры, выполнив приказ и взяв дерзкого партизанского предводителя, повернули обратно. Они потеряли время, но добыча казалась стоящей. А Шубин, беспомощный, с разбитым телом и пылающей от боли и ярости душою, в неволе, начинал свой самый долгий и страшный путь.