Слияние.

Джон остолбенел. Сказать, что Лили его фраппировала – это ничего не сказать. Лёгкий озноб прошёл сквозь тело, пока парень не отреагировал хоть как-то на это. Его руки крепко прижимали к себе девушку, утопая в поцелуе. Пылающий румянец перекатился от лица Лили к лицу Джона. Парень еле как дотронулся до щеки девушки, на что она рявкнула что-то наподобии "Нет." Писатель не стал возражать или протестовать, совсем наоборот. Его нерешительность спала, обнажив всю страсть, которая таилась в глубинах его тела. Художница напористо усадила Джона на диван, она располагась на его коленях, вися на шее. Её глаза устало смотрели на запотевшие очки парня. Свойство вечного запотевания всегда поражало Лили. Кончики пальцев проскользили по лбу, медленно преодолевая расстояние до дужки. Она аккуратно стянула и отложила оправу, оголив красное лицо Джона. Лили не хотела, чтобы знакомый запомнил последующие моменты в чёткости. В горле юноши застряли слова:"Лили, какого чёрта, мать твою, ты творишь?!", но что-то из вне останавливало, сковывало его. Несмотря на проявления знаков внимания со стороны парня, сейчас он не мог назвать себя счастливым. Джон выдавил из себя улыбку, чтобы не сломать атмосферу, которую сам он себе навязал. Их губы вновь сплелись, циркулируя слюной. Каждый вздох сопровождался неодобрительным взглядом с противоположной стороны. Джон искренне не мог или не хотел понять, почему он сейчас не рад. Ему стало тошно от мысли, что он таскался по другим, зная, что его центром обожания считается Лили, чей взгляд вгонял в ступор, порождающий вину. Опять неистовая вина настигла писателя. Он готов был передать девушке свой обед в любую секунду. Холодная и аккуратная рука разъедала тепло, исходящее от руки Джона. Лили сжала так крепко, как только могла. Парень не стал медлить и спустился ниже. Лицо писателя уткнулось в изгиб шеи, оставляя безболезненные укусы. Спустя время на Лили не было привычного свитера, а торс Джона освободился от одежды. Его телосложение не было спортивным, наоборот. Но этот недостаток не мешал парню верить в свою прекрасность. Джинсы писателя уже лежали наполовину на полу, стремясь и вовсе упасть. Полуоткрытые глаза смотрели украдкой на Джона, и нежная рука прикрывала рот, который тянулся к нежелательной зоне. Поведение Лили ввело парня в недоумение, но это остолбенение закончилочь ещё одним глубоким поцелуем. Они инкорпорировались, слились, соеденились. Можно интерпретировать по разному, но смысл везде один. Юноша отдаёт частичку себя, восполняя силы девушки. Лили, в свою очередь, дарит Джону возможность оказаться ближе к ней. К тому человеку, при котором парень вел себя по-другому более снисходительнее и ласковее. Раньше такого не было. Пылкость при виде женского пола поубавилась. Джон повторно качнул тазом. Лили вздохнула. Юношу смущало выражение лица, дававшее понять, что расположение духа явно не лучшее. Она словно делала одолжение, что позволяла двигаться внутри себя. Толчки, вздохи, стоны витали в границах комнаты. Внезапно Джон вынул член из Лили, из которого струилась белая жидкость. "Я не хочу доставить неприятностей тебе, Лапушка..." - писатель лёг рядом с художницей. Девушка пустила снисходительную улыбку по лице. Джон чмокнул её в щёку, а после стал натягивать штаны для приличия. Его голос тихо проскользил по ушам Лили: – Ты сегодня выглядишь особенно хорошо. – он лёг ей на плечо. – Ой, перестань. Вечно ты. – огрызнулась она. – Вечно я, что? – невинно пожал плечами. – Вечно ты лебезишь предо мной. – Всё для тебя, принцесса. – Джон закрыл глаза, протягивая первый попавшейся свитер. Юноша чувствовал, что его пустота начала заполняться. Свои ощущения он мог сравнить с экстазом, когда Джон поедает острые крылышки. Так они и уснули в обнимку, пролежав в одной позе до утра. Рассвет расцвёл на горизонте, как цветы. Лили аккуратно встала и надела свитер Джона, который был на размер больше. Девушка отправилась покорять своё любимое место, кухню. Готовя завтрак, она стала воспроизводить вчерашний вечер. Лили не понимала, почему она так отталкивала Джона, если он ей не противен. Это амбивалентность подвела девушку, и яичница слегка подгорела, но всё же художница была в здравом рассудке, поэтому не стала переживать, ведь знала, что знакомый не будет возражать.