Глава 6

      Северус сделал ещё один большой глоток и с тревогой заметил, что жидкости в бутылке осталось меньше половины. Такого количества определённо не хватит, чтобы заглушить память о совершённой глупости — одной из самых больших в его жизни.       При мысли о ней — такой открытой, бесстыдно жаждущей его прикосновений, какой она была в их первую ночь, у него сжалось сердце — совсем как тогда, когда он проснулся наутро один в холодной постели. Конечно, тогда он списал своё самочувствие на диспепсию, но сейчас, несмотря на алкогольный туман, он куда лучше понимал природу тех чувств. Даже тогда он любил её. Он был настолько незнаком с этой эмоцией, что не смог определить точный момент, когда его влечение к ней переросло в нечто большее.       Он хотел Гермиону так долго, что, наверное, принял эти чувства за одержимость — точно так же, как до этого много лет принимал одержимость за любовь. Он был одержим Лили, но понял это только теперь, когда у него было с чем сравнить. До этого он так старался сохранить в душе давнюю страсть, что не заметил, как жена заняла все его мысли, отодвинув в сторону воспоминания о Лили. ___________________________       2 года и 5 месяцев назад.       Ему не потребовалось много времени, чтобы выяснить, почему он проснулся один. Выйдя из спальни, он заметил, что дверь в маленькую комнату в конце коридора — в его бывшую детскую — слегка приоткрыта. Он молча подошёл и заглянул внутрь. Увиденное, однако, заставило его широко распахнуть дверь и войти. В течение многих лет эта комната пустовала — с тех пор как Темный Лорд приказал ему жить в этом доме во время летних каникул, и он поселился в бывшей спальне родителей. В детстве он почти не заходил в их комнату, потому что боялся отца. Зато теперь родительская спальня вызывала куда меньше плохих воспоминаний — в отличие от его собственной комнаты, которая столько лет была свидетельницей его пренебрежительного отношения к себе, побоев отца и его собственной трусости, когда он сидел, съëжившись в своей постели, и слушал, как внизу отец орёт и избивает мать. Перед тем, как поселиться в этом доме, он освободил обе комнаты от барахла, поменял мебель в родительской спальне, а в своей оставил лишь несколько побитых жизнью предметов обстановки, выбеленные стены и пыльные половицы.       Но теперь комната наполнилась яркими красками: убогий интерьер скрыли красочные коврики, стопки книг и различные безделушки. Изношенная кровать была отремонтирована и застелена лиловым покрывалом. Старый шкаф и прикроватная тумбочка также подверглись ремонту, после чего были тщательно отполированы, а на тумбочке теперь стояла лампа, которую он видел в старой квартире Гермионы. Осмотревшись, он понял, что большинство новых предметов ему знакомы: забитый до отказа дубовый книжный шкаф, коврик, который у неё раньше лежал перед камином, и небольшой старомодный письменный стол, который она втиснула под маленькое узкое окно.       Он не понимал, как Гермиона ухитрилась разместить всё это на такой скромной площади, и задавался вопросом, куда делись остальные вещи из её квартиры, но потом вспомнил, как хорошо она владеет уменьшающим чарами. Незадолго до свадьбы она продала свою квартиру и временно переехала на площадь Гриммо. Очевидно, все свои вещи она уменьшила так, что они поместились в небольшой сундук, который Поттер принёс накануне свадьбы.       Осмотрев помещение, которое она перекроила под себя, Северус почувствовал злость — не только из-за того, что она явно собиралась спать в этой комнате, а не с ним, но и потому, что она изменила тут всё без разрешения. Это был его дом! Проигнорировав внутренний голос, который напомнил ему, что на самом деле теперь это и её дом тоже, он развернулся и отправился на поиски, желая встретиться с ней лицом к лицу.       Гермиона обнаружилась на кухне. Обхватив ладонями пустую чашку из-под чая, она сидела за столом спиной к входной двери. Северус застыл на месте, забыв, что хотел сказать, и готов был незаметно выскользнуть из кухни, как вдруг она поднялась, резко отодвинув стул, и с его губ неожиданно сорвалось:       — Гермиона...       Услыхав его голос, она резко вздрогнула, едва не выронив чашку, обернулась, и гневные слова тут же застряли у него в горле. Было очевидно, что она недавно плакала: косметические чары с трудом маскировали покрасневшие веки, но никакая магия не могла скрыть печаль, которая читалась в глазах. Гермиона быстро отвела взгляд и с трудом выдавила улыбку.       — Я приготовила завтрак, но не знала, когда ты встанешь, поэтому оставила его под стазисом. — Она сложила свою посуду в раковину, поставила перед ним тарелку с едой и спросила, — Хочешь кофе?       Северус неподвижно стоял в дверях, наблюдая за тем, как она мечется по кухне. Его молодая жена явно нервничала — вероятно, опасаясь реакции на своё самоуправство. И правильно делала… Дождавшись, когда она закончит сервировать стол и поставит кофе, он наконец сдвинулся с места, решительно подошёл и схватил её за руку.       — Гермиона! — резко повторил он, готовясь высказать всё, что думает о её переселении в отдельную спальню.       Она застыла, опустив лицо и не сопротивляясь его крепкому захвату. Он молча ждал, и через несколько мгновений она медленно подняла голову. То ли из-за её безжизненного взгляда, то ли из-за того, что он заметил, как дрожит её рука под его пальцами, но внезапно гнев утих, словно его никогда не было. Не в силах смотреть ей в глаза, он перевёл взгляд на приготовленный завтрак. Это были его любимые яйца бенедикт. Северус нахмурился: насколько он помнил, он никогда не говорил ей об этом. Возможно, её сегодняшний выбор — просто совпадение, хотя — кто знает? — может быть, это и её любимое блюдо.       — Северус… — прошептала Гермиона, и он вздрогнул, внезапно осознав, что слишком сильно стиснул её запястье. Он разжал пальцы, а побледневшая Гермиона тут же спрятала руку за спину. Не пожелав извиняться — ведь это по её вине он разозлился с самого утра — Северус сел за стол и приступил к еде.       Завтрак оказался превосходным. Обычно яйца пашот в этом блюде были, на его взгляд, чересчур жидкими, но она сварила их до идеальной консистенции, а вкус холандезского соуса был таким, как если бы его приготовили домовые эльфы Хогвартса (после того, как несколько лет назад он убедил их готовить этот соус по его рецепту). Однако трудно получать удовольствие от еды, когда в животе неприятно шевелится что-то, ужасно похожее на стыд. Он всё-таки пришёл к выводу, что этот завтрак не был случайным совпадением — она готовила для него особый сюрприз и приложила усилия, чтобы заранее выяснить его любимое блюдо. Почему она всё-таки взяла на себя труд сделать это для него после того, что он сказал ей прошлой ночью, он не понимал.       Опустошив тарелку и допив последний глоток кофе, Северус наконец развернулся, чтобы поговорить. Он так и не придумал, что ей сказать, но это было уже неважно — кухня была пуста. Он даже не слышал, как она ушла.       Вместо того, чтобы отправиться за ней, он прихватил книгу, которую изучал в последнее время, спустился в подвал и провёл остаток дня в лаборатории, читая и готовя зелья — конечно же, он вовсе не прятался, просто ему нужно было поработать. Когда желудок начало сводить от голода, он обнаружил, что уже восемь часов вечера, и он ничего не ел с самого завтрака. Надеясь, что Гермиона уже поужинала, он тихо поднялся наверх и вошёл в кухню, собираясь отыскать в шкафу что-нибудь съедобное, снова скрыться в лаборатории и просидеть там допоздна. Но не тут-то было. Неизвестно, сколько времени она его ждала, но, очевидно, достаточно долго, раз ей пришлось наложить на ужин согревающие чары. Ему захотелось снова исчезнуть, пока Гермиона его не заметила, но она внезапно обернулась и, увидев его, пригласила присоединиться. Не позволив себе нахмуриться, он осторожно сел за стол. Что она задумала? Почему так вежливо обращалась с ним, когда — согласно его опыту общения с обиженными женщинами — должна была громко скандалить и рыдать?       За едой они почти не разговаривали. Лишь изредка Гермиона нарушала тишину, задавая вопросы — о том, что где находится, и как он предпочитает организовать совместный быт. Он отвечал кратко и по делу, уточняя, к чему ей нельзя прикасаться и чем нельзя пользоваться. Чем дольше они сидели за столом, тем яснее становилось, каких усилий ей стоило держать эмоции под контролем. В промежутках между вопросами он замечал, как подрагивает её тщательно отрепетированное нейтральное выражение лица, и как глаза снова становятся грустными. Тема исполнения супружеских обязанностей стала «слоном в комнате»: несмотря на то, что Северус хотел поставить перед ней этот вопрос, было в той атмосфере на кухне нечто такое, что ему не хотелось разрушать. Какой-то проблеск мирной домашней жизни, которой у него никогда не было. А если игнорировать скрытое напряжение между ними, то можно было даже представить, что у них всё хорошо.       Это была настоящая пытка — сидеть напротив неë и знать, что, несмотря на их статус молодожёнов, ему не достанутся те радости жизни, которые он мог бы получить, если бы удержал свой чёртов рот на замке. Он хотел её, даже такую, как сейчас — бледную, грустную, с потухшими глазами. Неутолëнное желание, которое росло в нём несколько лет, не могло исчезнуть после одной ночи страсти.       Когда они закончили ужинать, он предоставил ей наводить на кухне порядок, а сам скрылся в лаборатории — якобы для того, чтобы проверить зелье, а на деле — чтобы отдохнуть от еë общества, сбежать от искушения и дать своему либидо возможность остыть, прежде чем он сделает какую-нибудь глупость.       Северус вернулся примерно через час и нашел еë в гостиной. Гермиона сидела в кресле, поджав под себя ноги, и читала. Поприветствовав его пустой улыбкой, она вновь сосредоточилась на книге, лежавшей у неё на коленях. Он тоже взял книгу из шкафа, сел в своё кресло, и начал читать, время от времени бросая взгляды на жену. Пара часов прошла в молчании, единственным звуком, нарушающим тишину, был шелест перелистываемых страниц. Когда часы на каминной полке пробили одиннадцать, Северус вспомнил, что на следующий день ему нужно рано встать, чтобы поработать, и что после беспокойного сна прошедшей ночи ему следовало бы лечь пораньше.       Взглянув на Гермиону, Северус заметил, что её челюсти плотно сжаты, а покрасневшие глаза упрямо изучают текст — очевидно, она ждала, что он первый уйдёт спать. Вздохнув, он поднялся на ноги, вернул книгу на полку и, чувствуя себя ужасно неловко, направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Остановившись на мгновение, он обернулся, чтобы взглянуть на жену. Она сидела в той же позе, не глядя на него, однако когда первая ступенька заскрипела под его тяжестью, он услышал её тихий голос:       — Доброй ночи, Северус.       Он замер, открыв рот для ответа, но потом передумал. Доброй? Наступающая ночь не обещала ничего хорошего. Он начал подниматься по лестнице, ненавидя громкий скрип ступенек. Приняв душ, он вошёл в спальню и закрыл за собой дверь. Темная мебель полностью соответствовала его настроению. Он думал о том, что мог бы снова трахать её этой ночью, да что там ночью — он бы уже несколько раз оттрахал еë в течение дня. Если бы не оказался самым большим идиотом из всех, кого знал — а это о чем-то говорило, учитывая количество тупых учеников, которые прошли через его класс на протяжении многих лет.       Когда Северус уже улёгся в постель, на лестничной площадке раздались её осторожные шаги. Поравнявшись с его дверью, она на миг задержалась, а затем продолжила путь — в комнату, которую определила как свою. Он напряг слух, памятуя о том, что в старом доме плохая звукоизоляция, и надеясь услышать, что она будет делать, но, похоже, Гермиона наложила заглушающее чары. В ту ночь он спал плохо — его мучили тревожные сны.

***

      Прошла неделя после свадьбы, и он начал задаваться вопросом, не придется ли ему тащить её к себе в постель, чтобы выполнить установленный норматив исполнения супружеских обязанностей. Министерство этот вопрос взяло под контроль и регулярно получало сведения о парах, которые данный норматив не соблюдали. Наступила среда, началась вторая неделя их супружеской жизни, а они так и не обсудили этот вопрос. Чтобы не проводить очередной вечер в неловком молчании, глядя на жену, которую он страстно желал, и которой не мог обладать, Северус ещё до того, как Гермиона вернулась с работы, прихватил немного еды и заперся в лаборатории. Ему казалось, что так будет легче дожидаться наступления ночи.       К половине одиннадцатого он уже не мог думать ни о чём другом и, готовясь к неизбежной ссоре, поднялся наверх из своего подвала. В кухне и гостиной было темно и тихо. Несмотря на прохладную апрельскую погоду, Гермиона в этот вечер даже не удосужилась разжечь огонь в камине, и в гостиной было заметно холоднее, чем в лаборатории.       Похоже, она легла спать. Чёрт…       С тяжёлым сердцем он поднялся на второй этаж. Несмотря на обстоятельства, он с нетерпением ждал возможности утолить свою страсть, но если бы она отказалась соблюдать закон и не пустила в свою постель, он не стал бы принуждать её, даже под угрозой их совместной отправки в Азкабан. Он всё же надеялся, что она не откажет, если он постучится в её дверь, хотя его передёргивало от мысли, что придётся трахать жену в своей детской кровати.       Однако, поднявшись на второй этаж, он обнаружил, что дверь его собственной спальни слегка приоткрыта, а на потёртый коврик в коридоре падает тусклый луч света. Она всё-таки пришла. По своей воле. От этой мысли у него дрогнуло сердце, и он подумал, что ненавидит это чувство. Заглянув внутрь, он увидел, что она сидит в его постели и читает, откинувшись на подушки. Внезапно он разозлился: она всю неделю не входила в его спальню, и после этого у неё хватает наглости сидеть тут, как... как ни в чём не бывало. Он с грохотом распахнул дверь, надеясь её напугать, но она лишь на мгновение подняла на него глаза, натянуто улыбнулась, и снова уткнулась в книгу.       Присмотревшись, он понял, что Гермиона вовсе не так расслаблена, как пыталась изобразить: она была бледна, а её пальцы напряжённо сжимали обложку.       — Что ты здесь делаешь? — рявкнул он, подходя к кровати.       Она снова посмотрела на него с притворно-невинным видом.       — Я подумала, что будет удобнее сделать это здесь, чем втискиваться в мою односпальную кровать. Хотя... — Она запнулась, встретив его хмурый взгляд, — Если ты не хочешь... Но это нужно сделать сегодня, иначе Минис…       Не желая слышать о том, что закон Министерства был единственной причиной, по которой его жена готова почтить своим присутствием его постель, он ответил более резко, чем собирался:       — Не мели чушь! Надо — так надо. Могу я узнать, когда ты планируешь осуществить повторное совокупление на этой неделе?       — Ну... Можно завтра вечером.       — Приемлемо, — коротко ответил Снейп и отвернулся, чтобы расстегнуть домашнюю рубашку, а заодно скрыть предвкушение, которое, светилось в его глазах. От одной мысли, что скоро он её трахнет, его член затвердел, и, чтобы это скрыть, ему пришлось держаться так, чтобы она видела его только со спины. Раздевшись в полной тишине, он накинул халат и, пробормотав «Я ненадолго», направился в душ, чтобы смыть с себя запахи зелий, которыми пропитался за целый день работы. К тому времени, как он вернулся в спальню, Гермиона отложила книгу и приглушила свет.       Он пересек комнату, делая вид, что не замечает нервозности на её лице, быстро скинул халат и скользнул под одеяло. На несколько секунд воцарилась тишина, и Северус вспомнил их прошлый раз, когда в его постели она была горячей и страстной, и ничуть не походила на холодную рыбу, лежавшую рядом с ним сейчас. В который раз он проклял себя за то, что не смог солгать ей о своих чувствах. Он был шпионом почти столько же, сколько она жила на свете, ложь была его второй натурой — так почему, Мерлина ради, он не смог солгать тогда?       Гермиона слегка пошевелилась, возвращая его к действительности, и он повернулся к ней. Не обращая внимания на испуганное выражение её лица, Северус потянул одеяло вниз и с восторгом обнаружил, что она успела избавиться от ночной рубашки. Он тут же почувствовал, что член снова начал твердеть. Возможно, он и не любил её, но — Мерлин свидетель — он её хотел. Прикоснувшись губами к одному симпатичному бутончику, он скользнул рукой по её животу и нежно обхватил другую грудь. Она была странно напряжена под ним, однако собственное нарастающее желание поначалу легко позволяло не обращать внимания на её неестественную скованность. Тем не менее, он быстро обнаружил, что его мужская гордость желает получить от неё какую-то ответную реакцию. Он втянул в рот один сосок и начал с жаром ласкать его языком, одновременно поглаживая второй большим пальцем.       У неё вырвался сдавленный вздох, и он ухмыльнулся в её тёплую кожу. Проведя рукой по её мягкому животу, он добрался до лобка, осторожно раздвинул её ноги и, скользнув пальцами по щёлке, с удовлетворением обнаружил, что, несмотря на холодность, она уже была мокрой. Однако взглянув ей в лицо, он был неприятно поражён, увидев, что её глаза полны невысказанного страха. Черт подери… Он не хотел брать её против воли!       Северус слегка отстранился.       — Гермиона... — начал было он, но она удержала его, вцепившись в плечи.       — Северус, не останавливайся.       — Я не...       — Пожалуйста, — прошептала она. — Не заставляй меня тебя уговаривать.       Он всё ещё колебался, не решаясь продолжить, и тогда она тихо вздохнула и закрыла глаза.       — Северус, я... просто трахни меня. Сейчас, — тихо произнесла она, притягивая его голову обратно к своей груди.       Северус перестал переживать и решил сделать так, как она просит. Он бросил прелюдию, пристроился у неё между ног и направил член ко входу во влажную щель. Взглянув на лицо Гермионы сверху вниз, он увидел, что она так и лежит с закрытыми глазами, слегка приоткрыв пухлые губы. Проникая в её тугое тепло, он импульсивно подался вперёд, чтобы накрыть их поцелуем, но не успел — за миг до этого она отвернулась, и он неловко уткнулся лицом в шею.       Когда он вошёл в неё на всю длину, она вцепилась руками в его плечи и крепко прижала к себе. Северус застонал от удовольствия и начал двигаться, наслаждаясь тем, какая у неё узкая киска, мягкая грудь и шелковистая, гладкая кожа. Она была прекрасно сложена — стройная, гибкая, но при этом не тощая, а обладающая вполне женственными формами. Конечно, она не была такой красавицей, как Лили, с ее рыжими волосами и пронзительными зелеными глазами... Ей ещё и высокий рост придавал ту особую стать, которой у Гермионы никогда не было и не будет.       «О боги, Лили! Как я мог быть таким идиотом, чтобы оттолкнуть тебя?..»       А теперь он испортил самое лучшее из того, что с ним случилось после их разрыва. Казалось, он был обречен повторять свои ошибки снова и снова... А с другой стороны — он, может, и упустил шанс обладать Гермионой каждую ночь, но сейчас ему хоть что-то было гарантировано. И это всё равно в тысячу раз лучше любой альтернативы. В крайнем случае он всегда мог представить на её месте Лили, как он обычно делал с предыдущими любовницами. С Гермионой он, правда, так не поступал. Пока. Просто он желал её так долго, что даже мысли о Лили на время отодвинулись в сторону. Нужно это прекращать. Лили была и будет его единственной настоящей любовью.       Гермиона лежала молча, но вскоре он почувствовал, что она начала двигать бёдрами в такт его движениям, заставляя проникать глубже. Ощущая приближение оргазма, он ускорился, забыв в собственном блаженном тумане об удовольствии партнерши. Вскоре его яйца напряглись, и он, издав рык, излил в глубину её жаркого лона своё бессильное семя. И тут же рухнул на неё в изнеможении.       Отдышавшись, он наконец смог поднять голову и обнаружил, что Гермиона уже потушила свет. Когда она успела? Да ещё невербально и без палочки… Не то чтобы он когда-нибудь собирался её за это похвалить вслух, но... Это впечатляло! Почувствовав, как обмякший член выскользнул из гладкой киски, он скатился на бок, а затем перевернулся на спину. На сей раз она даже не попыталась ни прижаться к нему, ни обнять. И вроде бы именно этого он и хотел, но почему-то сейчас, непонятно с чего, испытывал чувство потери.       «Не становись сентиментальным, чёртов болван!»       В темноте он услышал, как Гермиона пошевелилась, и по колебанию матраса понял, что она отвернулась к стене. Он ненавидел себя за то, что её один-единственный жест тут же заставил его почувствовать себя отвергнутым. «Прекрати! Ты же сам отверг её, сказав, что любишь Лили, идиот!». И тут он вспомнил, как только что, в порыве страсти, удовлетворяя собственные потребности, не позаботился о ней. Для того, чтобы она посещала его постель, он не был обязан доводить её до оргазма, но ему захотелось убедиться, чувствует ли она то же, что и он.       — Ты... — начал он и остановился, пытаясь подобрать подходящие слова.       — Что — я, Северус? — отозвалась она через несколько секунд.       — Тебе понравилось?.. Я имею в виду — ты кончила? — Он произнес эти слова вслух и тут же понял, как глупо сформулировал вопрос.       На мгновение повисла тишина, а потом он услышал слабый вздох.       — Нет... Это неважно.       Её слова ранили его мужскую гордость, и он поморщился. Ну и пожалуйста! Если она хочет быть такой, то и он не будет прилагать усилия. Посмотрим, как долго она продержится. Их отношения в любом случае хуже уже не станут, так что он может просто брать то, что ему нужно, а она пусть остаётся в подвешенном состоянии, раз уж решила изображать полное равнодушие. Хотя... Если она будет просто лежать на спине и терпеть, он вряд ли сумеет получить удовольствие от такого секса.       Вспомнив, как она ускользнула из его постели неделю назад, Северус решил проверить, уйдет ли она сегодня. Постепенно он начал дышать медленно и глубоко, чтобы она подумала, что он уснул, и вскоре — по его ощущениям минут через пятнадцать — она осторожно выскользнула из-под одеяла и бесшумно покинула комнату, закрыв дверь с тихим щелчком. Немного подождав, он со вздохом перевернулся на другой бок и прижал к груди подушку, на которой только что покоилась её голова. От подушки слабо пахло её шампунем, и он неосознанно уткнулся в неё носом, размышляя о сложившейся ситуации. Постепенно он погрузился в глубокий послеоргазмический сон.       Первое, что он почувствовал, проснувшись утром — это её запах, и потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что ночью жена не возвращалась в его постель, а тёплый предмет, прижатый к его животу — всего лишь подушка, а вовсе не её дерзкая и довольно милая задница. Хуже всего было то, что она полночи снилась ему в эротических снах. Злой и разочарованный, Северус пребывал в отвратительном настроении до конца дня.       Он грубил Гермионе при каждом удобном случае — за завтраком, до её ухода на работу, вечером, когда она вернулась домой, во время ужина, который она приготовила для него. Хотя если бы его спросили, он не смог бы объяснить, зачем это делает. Когда он ложился в постель, его жена была ещё более тихой и бледной, чем накануне, и у него мелькнула мысль, не пытался ли он таким образом проверить, как далеко может зайти, прежде чем она откажется с ним спать.       Когда он снова проник в неё, последней связной мыслью было: «Слава Мерлину, она не сдаётся без борьбы».