Глава 9

      Когда последние остатки алкоголя исчезли из организма, Северус снова рухнул на пол, корчась от непереносимой боли — как физической, так и душевной. Кое-как добравшись до обезболивающего зелья, он сумел влить его себе в горло. Головная боль прошла, зато осознание всего случившегося обрушилось на него с новой силой. Пустота в доме после её ухода была почти физически осязаемой. Колдография на каминной полке словно насмехалась над ним, напоминая о счастье, которое было так близко и которое он так бездарно растратил. Весь чёртов дом, казалось, издевался над ним, ведь даже мебель, которую она приобрела и за которой ухаживала, была теперь такой же забытой и заброшенной, как он сам.       Никогда ещё он не чувствовал себя настолько одиноким, даже в тот ужасный год на посту директора.       Протрезветь было ужасной идеей.       Однако теперь, когда он впервые за более чем три недели был совершенно трезв, мысль о том, чтобы купить выпивку и вернуться к прежнему состоянию казалась уже совсем не такой соблазнительной, как несколько минут назад.       Северус не знал, сколько времени пролежал на полу, погрузившись в свои переживания. Уже стемнело, когда громкий стук в дверь вернул его к реальности. Он вздрогнул, и на мгновение сердце замерло при мысли, что это могла быть она. Но он тут же понял, что такого просто не может быть — не после всего, что он ей сделал. Стук раздался снова, а он никак не мог решить, что лучше — открыть дверь или проигнорировать, как он поступал со всеми визитëрами с тех пор, как она ушла. Год и одиннадцать месяцев назад.       Северус лежал в постели и ждал. Сейчас тихо откроется дверь, и войдёт она — впервые за месяц, прошедший с той ужасной ночи. В тот раз он причинил ей боль гораздо более сильную, чем раньше, но всё равно не ожидал, что она пойдет на такие крайние меры, как отказ от предписанной законом обязательной близости. Тем не менее, признать свою неправоту (не говоря уже о том, чтобы повиниться вслух) он был не готов, хотя в глубине души и знал, что той ночью перешёл черту, и сомневался, что сможет теперь вернуть их отношения хотя бы на прежний уровень.

***

      Через три дня после бала наступила последняя ночь, когда они могли совершить второй обязательный половой акт на текущей неделе. Как обычно, в такие дни Гермиона рано поднялась наверх, а он спустя некоторое время отправился следом. Северус ожидал, что она уже ждёт, сидя в его постели, но, войдя в комнату, обнаружил, что она пуста.       Полагая, что Гермиона появится с минуты на минуту, он забрался в кровать, прихватив новую книгу, чтобы скоротать время до её прихода. Книга оказалась захватывающей, и он больше часа не мог оторваться от текста, прежде чем понял, что она так и не пришла.       Ворча себе под нос, он отложил книгу, встал с постели и отправился на поиски. Он знал, что из дома она не выходила, иначе охранные чары сообщили бы ему, но, когда подошёл к её комнате, то обнаружил, что дверь заперта и защищена охранными заклинаниями. Судя по отсутствию реакции на стук в дверь, она дополнительно установила заглушающие чары. Борясь с нарастающей паникой, он вернулся к себе — чтобы не потерять над собой контроль, не прорваться сквозь её чары и не сделать того, о чём впоследствии будет жалеть даже больше, чем о своём поведении после бала.       Вернувшись, он начал расхаживать взад-вперёд по комнате, встревоженный и сбитый с толку тем положением, в которое она его поставила. Если в Министерстве зафиксируют отсутствие предписанного обязательного секса, они начнут расследование и, если не найдут уважительной причины, то с них станется изучить обстоятельства его брака поглубже. Могут возникнуть вопросы по поводу отсутствия беременности, и даже если он сумеет убедить их, что ещё рано, всё равно в дальнейшем им начнут уделять больше внимания. И он сам, и Золотое Трио всегда являлись объектами повышенного интереса, так что — кто знает, какие ещё обстоятельства их отношений могут стать достоянием общественности, ведь сплетни среди чиновников Министерства моментально разлетаются и доходят до ушей журналистов, жаждущих напечатать скандальную статью.       Он не знал, что теперь делать. С одной стороны, он не хотел разрушать свои и без того непростые отношения с женой, а с другой — его пугал риск расследования, ведь Министерство имело право признать недействительным любой брак, который посчитает нецелесообразным. Даже после всего, что произошло между ними, Северус сделал бы что угодно, лишь бы предотвратить расторжение их брака, ведь в противном случае его вынудят вступить в союз с кем-нибудь из оставшихся ведьм. Из двух зол он бы предпочёл жить с женой, которая ненавидит его, чем с той, которую ненавидит он сам.       И тем не менее, ворваться в еë комнату и выполнить волю Министерства он не мог. Мысль о том, чтобы взять жену силой, вызывала такое отвращение, что перекрывало даже страх её потери. Конечно, ему не нравилось, что во время секса она безучастно лежит под ним, но он не мог представить, что опустится до насилия, если она полностью ему откажет.       Около часа он метался по комнате, прежде чем рухнуть на кровать. При мысли о том, что он её потеряет, внутри всё сжималось от страха, а боль в груди становилась почти невыносимой. Той ночью Северус почти не спал. Проснувшись от полузабытых кошмаров, он обнаружил, что так и пролежал всё это время, скорчившись на одеяле.       Кое-как он принял душ, оделся и спустился вниз. Тяжесть в голове и ломота в теле были такими, будто накануне вечером он перебрал с огневиски.       К своему удивлению, он обнаружил завтрак, который, как обычно, ждал его на кухонном столе под чарами стазиса. Но единственный кусок тоста, который он съел, имел вкус пепла, и Северус, прежде чем спуститься в лабораторию, уничтожил тарелку со всем содержимым. Работа в тот день явно не клеилась. Он едва сподобился проверить пару зелий, которые дозревали в течение нескольких дней, а всё остальное время был занят тем, что перебирал в памяти свои обиды на судьбу, сидя без света в лаборатории.       Три дня он почти не видел и не слышал Гермиону, да и сам не стремился к общению. Завтраки и ужины продолжали появляться на столе, но есть он не мог — еда не лезла в горло, и в итоге всё оказывалось в мусорном ведре. Ощущение пустоты внутри (и не только из-за голода) с каждым днем ​​возрастало. Он знал, что его внешний вид становится всё хуже, поскольку начал пренебрегать не только едой, но и гигиеной, но не мог заставить себя что-то с этим сделать. Если он её потеряет, это уже не будет иметь никакого значения.       Каждый вечер он уходил спать раньше обычного, убеждая себя в том, что вовсе не ждёт и не надеется на её появление в своей спальне, а просто устал, а в итоге не в состоянии был не только заснуть, но даже сосредоточиться и почитать. Он знал, что это всего лишь вопрос времени, когда Министерство сунет нос в их брак.       А на четвёртое утро произошло именно то, чего он так боялся: когда он задумчиво сидел в оцепенении после уничтожения очередного несъеденного завтрака, в окно постучалась министерская сова. Дрожащими руками он сорвал красную печать и начал читать письмо. Спустя несколько мгновений пергамент выпал из его онемевших пальцев, а к горлу подкатила желчь.       Послание министерства так и осталось валяться на полу, а Северус ушёл в гостиную, где и просидел, погрузившись в свои мысли, до возвращения Гермионы. В этот раз она вошла в дом через другую дверь и, проходя через кухню, должна была сразу заметить письмо. Северус замер, напрягая слух, чтобы услышать шуршание разворачиваемого пергамента, а затем встрепенулся и встал.       Когда Гермиона наконец вошла с письмом в руке, он сразу заметил, что она выглядит бледной и уставшей. Однако по жёсткому выражению лица было ясно, что она готова к ссоре. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и никто не желал заговорить первым. Наконец, не в силах выносить молчание, он спросил:       — Почему ты мне не сказала?       Гермиона тихо вздохнула.       — Нечего было рассказывать, Северус, — устало ответила она.       — Нечего рассказать? — Он шагнул вперед, схватил её за запястье и вывернул так, что злосчастный пергамент оказался у неё перед глазами.       — Когда это случилось?       Она слегка дёрнулась — так крепко его пальцы сжали ей руку — но в остальном не подала виду, что он причинил ей боль. Северус немного ослабил хватку.       — Я же сказала тебе — ничего не случилось. — Её неестественное спокойствие ещё больше вывело его из себя.       — Тогда почему в этом письме сказано, что нас освободили от супружеских отношений на месяц?       Она высвободила руку.       — Что ты хочешь услышать, Северус? Да, я солгала! Мне нужно было отдохнуть от… этого. — Она провела рукой от себя к нему и обратно. — Ты ведь не хотел бы, чтобы я открыла им настоящую причину, верно?       Он почувствовал, как его захлёстывает волна облегчения, хотя, прежде чем окончательно успокоиться, он желал бы получить ответы на пару вопросов. Вырвав из её руки письмо, он потряс им в воздухе.       — Ты хочешь сказать, что обманула Министерство? Стоит ли мне ожидать, что авроры в любой момент постучат в дверь и арестуют нас? Или твоя выдумка выдержит тщательную проверку?       — Не беспокойся, — усмехнулась она в ответ. — Мне удалось оказать услугу людям, которые много потеряют, если проболтаются. Родильное отделение больницы Святого Мунго получило запрошенный грант в полном объеме, несмотря на то, что их заявка уже практически была отклонена. Они не станут рисковать, иначе придётся возвращать деньги, а они им пригодятся — особенно учитывая ожидаемый рост рождаемости в ближайшее время. А что касается ответной услуги... Они, скажем так, не ярые сторонники этого чёртова закона и вполне могут понять необходимость передышки от планового секса. — Гермиона сделала небольшую паузу. — Это не слишком романтичное занятие, не находишь? — горько добавила она и развернулась, чтобы уйти.       — А… ребёнок? — тихо спросил он ей вслед, уже растеряв весь свой запал.       — Не было никакого ребёнка, Северус. Я не была беременна. Впрочем, полагаю, причины тебе без разницы, лишь бы не было детей.       Сквозь шум в ушах он слышал, как она поднимается в свою комнату, снова оставив его одного. Несмотря на то, что он прекрасно знал — шансов на беременность нет, его охватило странное чувство — смесь облегчения и (почему-то) разочарования, причину которого он не мог понять. Он сидел в кресле, в котором провел сегодня несколько часов, машинально разглаживая на колене пергамент и пытаясь разобраться в своих чувствах. Пальцы бессознательно пробежались по словам, которые причинили ему столько страданий: «…у вашей пары недавно случился выкидыш, в связи с чем Министерство освобождает вас…». Когда до него дошло, чем он занят, Северус скомкал письмо, намереваясь бросить его в огонь, но в последнюю минуту сдержался, решив, что оно может пригодиться в будущем. Швырнув пергамент на её кресло, он быстро спустился в лабораторию, извлёк из тайника бутылку огневиски и пил до тех пор, пока не отключился, сидя в своём старом убогом кресле.       А в это время пергамент, лежащий в гостиной в кресле Гермионы, постепенно расправился, открыв обрывок фразы, которая весь день сводила его с ума — до тех пор, пока Гермиона не призналась в обмане.

***

      Он успел привыкнуть к регулярному сексу, поэтому целый месяц без возможности прикоснуться к ней дался ему нелегко. А теперь, когда период вынужденного воздержания подошёл к концу, Северус с нетерпением ждал жену в своей спальне и ужасно нервничал, не зная, как она себя поведёт. Естественно, такое напряжённое ожидание не осталось без последствий: стоило ей войти, как он рефлекторно вскочил, желая пропустить её на привычное место, и вспомнил о своей наготе только тогда, когда она остановилась и в недоумении уставилась на его странную пантомиму.       Он густо покраснел и нырнул обратно в постель, а заодно выставил себя полным идиотом, умудрившись запутаться ногами в простынях и едва не упав вниз лицом. Он не знал, нашла ли она забавным его неуклюжее представление, потому что решился взглянуть на неё лишь спустя несколько секунд, когда достаточно овладел собой, а к тому времени в её лице не было и тени веселья. Гермиона забралась в постель и легла. Судя по тому, что она не стала прикрывать одеялом обнажённую грудь, она явно не собиралась тянуть время. К счастью, несмотря на свои опасения, Северус обнаружил, что его тело охотно откликается на это зрелище.       Он погладил её грудь и спустился ниже, чтобы нежно пососать один из розовых бутонов. Северус чувствовал, что она напряжена, и, подняв голову, увидел, что глаза у неё закрыты, но — судя по напряжённо сжатым челюстям — явно не от удовольствия. Желание сделать приятное сначала ей, а уж потом себе заставило его удвоить усилия, лаская её грудь и нежно проводя пальцами по изгибам тела. Её лёгкий вздох придал ему энтузиазма — рука поползла вниз, и вскоре он добрался до её промежности. Однако, когда он попытался погладить заветный бугорок, Гермиона резко сдвинула ноги, зажав пальцы так, чтобы он не смог продолжать.       — Не надо, Северус... пожалуйста. — Гермиона с усилием сглотнула. — Прошу тебя, не делай этого, — закончила она и отвернулась, чтобы он не мог видеть её лица.       От этих слов в его груди что-то закаменело. Что ж, если она хочет, чтобы всё было так... Он выдернул руку, и Гермиона тут же расслабилась, легко раздвинув ноги, чтобы дать ему доступ.       — Как пожелаешь, — коротко ответил он. Больше не заботясь о её удовольствии, он медленно вошёл и приступил к делу. Судя по тому, как пристально Гермиона смотрела в потолок, было ясно, что она просто ждёт, когда он кончит. Несмотря на долгое воздержание и желание думать уже только о себе, прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он смог почувствовать напряжение в яйцах. Чувство выполненного долга и облегчения, когда он наконец излил в нее своё семя, было колоссальным, и он скатился с неё на сторону, с трудом переводя дух.       Пару минут тишину в комнате нарушал только звук его тяжёлого дыхания. Северус чувствовал нарастающую неловкость, пытаясь придумать, что бы сказать, но тут она тихо выскользнула из его кровати и ушла, оставив его в каком-то странном состоянии: физически он был удовлетворён, а эмоционально, как ни странно, нет.