Глава 10

      В конце концов Северус решил сначала взглянуть на посетителя, а уж потом решать, открывать дверь или нет. Вероятнее всего, это Минерва — вряд ли кто-то другой настолько беспокоился о нём, чтобы прийти сюда. За время своего затворничества он ни разу не видел эльфа, который доставлял ему еду, но посуда и столовые приборы были явно из Хогвартса, а Минерва — единственная из его прежних коллег, кто мог озаботиться тем, чтобы он не умер с голоду.       С трудом поднявшись на ноги, он подошёл к окну и отодвинул занавеску. При свете луны и тусклого далëкого фонаря он разглядел на пороге женщину, чьë лицо было наполовину скрыто широкими полями шляпы. Он не ошибся — это действительно была Минерва. Выудив из рукава палочку, она направила её на входную дверь, и Северус ухмыльнулся про себя, прекрасно понимая, что распутать многочисленные слои защиты, в которые он годами вплетал тёмные заклинания — за гранью её возможностей.       Ощутив покалывание собственных чар, он поспешил к входной двери и не сразу осознал, что собирается впустить Минерву. Ухмылка исчезла, когда он почувствовал, что внешний слой защиты спадает. Старая ведьма не стала церемониться и решила ворваться силой. Чего ещё ожидать от гриффиндорки, особенно от этой?       Он с силой распахнул дверь и, не выходя из тени, хмуро посмотрел на непрошенную гостью, которая совершенно не казалась удивленной. Напротив, в её лице явно читалась насмешка.       — Я знала, что это привлечет твоё внимание, — заявила Минерва, проходя мимо него. Увидев тёмную комнату, она неодобрительно покачала головой, и, взмахнув палочкой, зажгла несколько свечей.       — Я надеялась, что эльф преувеличивает… — начала она, но тут свет упал на его лицо, и голос её оборвался.       — Мерлин!.. Северус, что ты с собой сделал? — в ужасе воскликнула она. — Мне следовало прорваться к тебе намного раньше...       Минерва шагнула к нему и очень осторожно — как будто он был диким животным, которое может испугаться прикосновения — подняла руки, словно собиралась его обнять.       Однако, к её удивлению, эффект получился прямо противоположным. Похоже, до этого момента Северус даже не осознавал, насколько тяжело дались ему эти несколько недель: стоило ей дотронуться до него, как он мгновенно стиснул её в объятиях, уронил голову ей на плечо и разрыдался. Один год назад       После той ночи жизнь довольно быстро вошла в привычную колею. Поначалу он опасался упреков со стороны Гермионы и был удивлен, когда она продолжила вести себя так, будто ничего не произошло. По крайней мере, так выглядело на первый взгляд.       Выходные обычно не отличались от будней: почти каждый раз Гермиона уходила на целый день, чтобы поработать или провести время с друзьями. Северус покидал дом только ради покупки или сбора ингредиентов, или чтобы проверить, как идут дела в аптеке. Изредка он посещал кого-то из своих немногочисленных друзей. По вечерам, в свободное время, он предпочитал читать, сидя в любимом кресле у камина, или выполнять ту немногую работу по дому, которую не доверял домовому эльфу. Правда, свободного времени у него было немного — часто приходилось следить за каким-нибудь сложным зельем длительного приготовления.       По утрам, когда он вылезал из постели, Гермиона уже уходила на работу, оставив для него завтрак. Он быстро всё съедал, после чего либо спускался в лабораторию, либо аппарировал к запасному выходу своей лавки и входил внутрь, стараясь остаться незамеченным.       Вообще-то он никогда не перекладывал важные дела — а управление собственным бизнесом, без сомнения, относилось к таковым — на других, если мог справиться сам. Однако терпеть внимание множества зевак, заходивших в лавку только для того, чтобы на него поглазеть, оказалось выше его сил. Пришлось искать сотрудников, чтобы переложить на них обслуживание покупателей и изготовление несложных зелий. К счастью, большинство молодых волшебников Северус когда-то учил сам, так что, общаясь с соискателями, он примерно представлял, кто на что способен. Тем не менее, ему пришлось сменить пару бесхребетных недотёп, прежде чем он остался доволен небольшой командой, которую посчитал достаточно компетентной, чтобы самостоятельно справляться с текущими делами, не нуждаясь в постоянном контроле. Редкие или особо сложные зелья он готовил в домашней лаборатории и был весьма доволен тем, что теперь может большую часть времени проводить без чьего-либо присутствия.       Однако его потребность в одиночестве никогда не распространялась на жену. Она оставалась одной из немногих, чьё общество было ему действительно приятно. Случались дни, когда он проклинал себя за то, что наговорил ей, не только из-за утерянной возможности иметь прекрасный регулярный секс, но и из-за того, что лишил себя интересной собеседницы. Их разговоры больше не были лёгкими и непринуждёнными, как до свадьбы, и Севеpус часто ловил себя на мысли, что ему хотелось бы наладить общение. Но это было невозможно — он сам постелил эту постель, и теперь ему приходится в ней лежать. «Могло быть хуже» — успокаивал он себя.       Со временем ситуация немного улучшилась, но первые недели после бала были просто ужасными. Вечера и выходные она — когда была дома — проводила в своей комнате. Если взаимодействия было не избежать, оно получалось натянутым и неприятным. После месячной «передышки» она продолжила приходить в его постель, но вела себя всё так же: лежала под ним молча и неподвижно, не позволяя доставить ей ни малейшего удовольствия. Стоило ему кончить, она немедленно уходила в свою комнату, за исключением одного памятного вечера, когда она вернулась домой пьяной, и по окончании секса сразу же заснула, бессознательно обвив его руками. Утром он сбежал до того, как она проснулась, не желая, чтобы она заметила, насколько приятно ему было ощущать, как она прижимается к нему своим гибким телом. Перед тем как уйти, он погладил её тёплую гладкую кожу, внимательно всматриваясь в лицо — чтобы успеть отдёрнуть руку, если увидит признаки пробуждения. Проведя рукой сверху вниз, он заметил, что она похудела. Её рёбра и тазовые кости выступали теперь куда заметнее, чем прежде, хотя она и раньше никогда не отличалась лишним весом.       После этого он стал обращать внимание на то, сколько она ест, хоть это было и непросто, учитывая, что она уходила из дома очень рано и обедала на работе. Однако по вечерам он следил за тем, чтобы её ждал хороший ужин, и сам садился за стол вместе с ней. Сначала их разговоры были чрезвычайно натянутыми, едва выходя за рамки вежливых безличных вопросов о том, как прошёл день, и его мягких уговоров, чтобы она съела что-нибудь ещё.       Постепенно он выяснил, какие блюда нравятся ей настолько, чтобы брать добавку, и с тех пор эти блюда стали появляться чаще. По взглядам, которые она бросала на него, было ясно, что она заметила его манёвр, но не стала выяснять, в чем дело. За это он был ей очень благодарен — по той простой причине, что ответить на этот вопрос он бы не смог. Если бы он сказал, что не хочет трахаться с ходячим скелетом, она бы вряд ли приняла его помощь. А скажи он правду — что переживает за её здоровье и что ему больно на неё смотреть — она бы не поверила. Да он и сам не мог поверить, что беспокоится о ней, ведь он давно отвык заботиться о других.       Потерянный вес она вскоре восстановила, даже с некоторым избытком, и он исподволь любовался новыми, соблазнительными изгибами её тела. Ему нравилось ощущать их руками, и он бы с удовольствием продемонстрировал ей это в постели, но она пресекала любые попытки сделать что-то сверх минимально необходимого для того, чтобы он мог кончить. Севеpусу оставалось только удивляться её терпению и решимости отказаться от любых плотских удовольствий.       Он обнаружил, что не может отвести от неё взгляд, если они находятся в одном помещении. Когда по вечерам они читали, сидя в гостиной (каждый в своём кресле), Северус часто думал о том, что если бы он тогда сохранил в тайне свои чувства к Лили, то сейчас они точно так же сидели здесь, читая книги — с той лишь разницей, что сидели бы они на диване, прижавшись друг к другу и наслаждаясь прикосновениями. И всё равно такие вечера стали его любимым временем суток, вот только у него редко хватало мужества смотреть ей в лицо — что-то сжималось в груди от пустых улыбок, которые она дарила ему, когда они встречались взглядами. Хуже этого были только случайные проблески непролитых слёз, которые он изо всех сил пытался не замечать.       Чтобы не испытывать этих непонятных чувств, он начал избегать подобных вечеров. Если же он всё-таки на это решался, оказывалось, что в своей книге он не понял ни единого слова, потому что большую часть времени изучал её лицо — либо прячась за тёмной завесой волос, либо располагая книгу так, чтобы видеть её краем глаза. Возможно, она и обращала внимание на то, что он редко переворачивает страницы, но никогда не подавала виду. Сама же Гермиона казалась погружённой в свою книгу или свои мысли, лишь изредка поднимая на него глаза, но в её лице всегда была какая-то тихая печаль, и он знал, что это его вина. От подобных мыслей у него начинало болеть в груди, и его это бесило.       Он не понимал, почему так происходит и что ему с этим делать. Спрятаться в лаборатории вместо того, чтобы сидеть с ней, казалось лучшим способом избежать боли, но даже там он постоянно думал о ней. Что она сейчас делает? О чём думает, когда, оторвавшись от книги, подолгу смотрит на огонь? Почему теперь, когда он видел, как она покусывает нижнюю губу, по его телу прокатывается теплая волна, хотя раньше это зрелище вызывало у него лишь желание засунуть свой член ей в рот? Почему теперь ему требовалось столько усилий, чтобы не обнять её, видя, как она сдерживает слёзы? Когда он впервые обнаружил это, он был потрясён. Он не мог понять, что с ним не так. Почему она стала вызывать у него такие мучительные мысли?       Изменить своё поведение он не мог — она бы не поверила в то, что он стал лучше к ней относиться и только заподозрила бы какой-нибудь подвох. Вместо этого он довольствовался тем, что делал небольшие пакости. Оставлял ингредиенты для зелий на кухонном столе, зная, что это её раздражает, или отодвигал её кресло от огня, чтобы ей приходилось подтаскивать его обратно. Ему хотелось вывести её из равновесия — этакая молчаливая месть за то, что она заставила его испытывать эти непонятные чувства.       Вот только удовлетворения от своих действий он так и не получил. Он сам не понимал, чего добивается — то ли хочет подразнить её, то ли вызвать ответную реакцию, но вывести её из равновесия так и не смог. Каждый раз она спокойно передвигала кресло обратно или убирала ингредиенты со стола, иногда мягко напоминая, что не стоит так делать. Странные, внимательные взгляды, которые она бросала на него, были далеки от той реакции, которую он ожидал, и вместо чувства удовлетворения испытывал лишь глубокий стыд. Впрочем, это не мешало ему продолжать снова и снова, хоть он и не был уверен, кого больше ранит своей мелочной мстительностью.       А потом их жизнь изменилась, хотя ему потребовалось несколько недель, чтобы это осознать. У его жены была ответственная работа, и он никогда не знал точно, в какое время она будет дома и будет ли работать на выходных. Вот почему он не сразу обратил внимание на то, что она стала всё дольше и дольше задерживаться на работе и проводить там почти все выходные. Но на исходе второй недели, в течение которой она ежедневно возвращалась домой не раньше десяти часов вечера, он всё же это заметил.       Северус по-прежнему ждал её вечерами, а приготовленный ужин всё так же стоял под стазисом, но теперь, когда она приходила, он не молчал, а пытался выяснить, что именно задержало её так поздно. Он задавал все больше и больше наводящих вопросов о её делах, каждый день проверял утренние газеты, чтобы узнать, что такого происходит в министерстве, раз у его жены вдруг настолько прибавилось работы. Но в газетах не было ничего, кроме обычных новостей, а расспросы за ужином лишь дали ему понять, что у неë появился секрет. Её умение лгать не могло сравниться с его умением наблюдать, а годы шпионажа сделали его чрезвычайно искусным в чтении людей. И тем не менее, кроме самого факта, что она что-то скрывает, он так ничего и не выяснил.       Возможно, именно собственные страхи заставили его сделать поспешные выводы, но, поскольку она продолжала вести себя странно, он не мог не думать самое худшее. То, как она отказывалась смотреть ему в глаза во время их совместных ужинов, как не позволяла ему доставлять ей удовольствие в постели, как молчала о том, над чем она работает, и что заставляет её проводить столько лишних часов вне дома — всё это заставило его сделать вывод: у неё начался роман.