Глава 16

      — О, хватит строить из себя обиженного, Северус! Макгонагалл просто беспокоится о тебе. С неудовольствием вынужден признать, что я разделяю это чувство. Сиськи Нимуэ, почему ты ничего не сказал, прежде чем всё стало так плохо? Ты же знаешь, что можешь просить о чём угодно и меня, и Нарциссу.       Минерва вошла в гостиную, поставила перед ними поднос с чаем и, прежде чем оставить их одних, ободряюще похлопала Северуса по плечу, многозначительно посмотрев на Люциуса. Северус все еще переживал из-за того, что Минерва не сочла нужным скрывать то состояние, в котором обнаружила его самого и его дом. Люциус и раньше демонстрировал брезгливость, когда снисходил до посещения его жилища, хотя тут всегда было настолько аккуратно и чисто, насколько это вообще возможно.       Люциус вздохнул и потянулся к подносу.       — Похоже, сегодня я играю в домового эльфа. Судя по всему, ты выпил все приличные напитки в доме, так что придётся обходиться этим.       Он разлил чай по чашкам, добавил молока, и на этом игра в домового эльфа закончилась — передавать чашку своему приятелю в его планы не входило. Северус заметил, как Малфой слегка поморщился, глядя на обшарпанный чайный сервиз, и только потом сделал осторожный глоток. Должно быть, чай соответствовал его стандартам, так как после первого глотка он сделал второй, и только потом с царственным видом откинулся на спинку кресла и пронзил Северуса острым взглядом.       — Объясни-ка ты мне вот что, мой старый друг. До принятия Закона ты был одержим этой девицей, и — по твоим собственным наблюдениям — она тобой тоже. Ты был в курсе, что она никого к себе не подпускает и догадался, что она бережёт себя для тебя. Когда я сообщил тебе о том, что Закон скоро вступит в силу, ты и слушать не пожелал о других кандидатурах, и приложил немало усилий для того, чтобы она поверила, что нравится тебе. Зачем, если ты и так прекрасно знал, что она вышла бы за тебя замуж при первой возможности, независимо от Закона о браке?       — К чему ты клонишь? — хмуро огрызнулся Северус.       — К тому, что я не понимаю, как вы оба умудрились сделать друг друга настолько несчастными?       Северус медленно отпил из своей чашки, пробормотав в неё что-то неразборчивое.       — Говори нормально, не мямли! Виски не интересуется твоей жалкой личной жизнью<note>нет, они не перешли на виски, тут Люциус цитирует одну пословицу. А кроме того 1) Минерва принесла им чай 2) Севе сейчас только виски и не хватало</note>, но по какой-то невообразимой причине этим интересуюсь я.       Северус наконец поднял голову и сердито посмотрел на друга, но тот в ответ только отмахнулся:       — О, ради Мерлина! Этот взгляд мог бы подействовать на твоих учеников и слабоумных маглов, но не на меня.       — Я не был одержим! — прорычал Северус.       Люциус фыркнул в чашку:       — А как бы ты это назвал?       Северусу потребовалось некоторое время, чтобы подобрать подходящие слова.       — Интерес, — наконец ответил он, стараясь казаться безразличным. — Простой интерес. Какой волшебник откажется от молодой, умной ведьмы, которая явно к нему тянется? Разумеется, я обратил на неё внимание.       К его огромной досаде Люциус только рассмеялся, да ещё и с таким видом, будто знает нечто важное, чего не знал он сам. Один месяц и три недели назад.       В глазах Гермионы мелькнуло удивление — она не думала, что он её ждёт. Однако эмоция быстро погасла, сменившись каким-то странным выражением, которое он не смог понять. Когда она научилась так хорошо скрывать свои чувства? Или — правильнее сказать — когда он разучился их читать? Гермиона отвела глаза.       — О, жена! — ядовито поприветствовал он. От этих слов на её лице мелькнуло выражение боли, доставив ему извращённое удовлетворение. — А я ждал тебя вчера вечером. Думал, ты захочешь как можно скорее освободиться от меня.       Гермиона недоверчиво посмотрела на него и снова опустила взгляд.       — После голосования в Министерстве начался сущий ад, — тихо ответила она. — Мне пришлось остаться и помочь министру. Голосование не было единогласным — думаю, ты знаешь, что немало видных членов общества остались недовольны аннулированием своих браков.       Северус вполне допускал, что она говорит правду. Во время второй магической войны с обеих сторон погибло слишком много мужчин — особенно молодых, и некоторые девушки были вынуждены выйти замуж за волшебников много старше себя. Он даже слышал о случаях, когда мужья из числа бывших сторонников Тёмного Лорда, сумевших избежать Азкабана, пользовались этим Законом и специально выбирали себе маглорождённых жён, чтобы вдоволь над ними поглумиться.       Большой проблемой магического сообщества были архаичные законы, которые не менялись с XV века. Один из них не позволял женщинам легко разводиться или выдвигать обвинения против мужей, которые плохо с ними обращались. Его собственная мать, происходившая из традиционной чистокровной семьи, даже помыслить не могла о том, чтобы уйти от ублюдка-мужа. Зато теперь, после отмены Закона, такие ведьмы могли требовать не развода, а аннулирования брака, и имели хорошие шансы избавиться от жестоких мужей — хотят они того, или нет.       Прекрасно зная собственную жену, он не удивился бы тому, что именно тяжёлое положение этих женщин послужило главной причиной, по которой она боролась против Закона о браке, особенно настаивая на пункте про аннулирование. Он мог бы даже гордиться ею, если бы в результате сам не остался без жены.       Заметив, что Гермиона направляется к лестнице, Северус очнулся от посторонних мыслей и пошёл за ней.       — Ты куда собралась?       Она обернулась и вздрогнула, обнаружив, что он стоит прямо у неё за спиной.       — Я... устала. Мне удалось лишь немного вздремнуть между совещаниями. — Она говорила очень тихо и избегала смотреть в глаза.       — Ясно... А что насчет нашего брака? Уверен, что заявление на аннулирование у тебя с собой.       Она рефлекторно прижала сумку к себе.       — Я... думаю, что это может подождать. Мне нужно немного поспать перед...       — Это ты так думаешь, а я — нет. Не вижу смысла тянуть. Ты принесла заявление? — Он выжидающе уставился на нее.       — Я... да, — поколебавшись, прошептала она.       Он отступил, чтобы дать ей пройти к журнальному столику, но Гермиона стояла неподвижно, настороженно глядя на него потемневшими глазами.       — Ну?.. — спросил он, начиная терять терпение. Он никак не мог понять, почему она не хочет разделаться с этим поскорее.       Наконец она сдвинулась с места. Подошла к столу, вытащила из сумки свёрнутый лист пергамента, разгладила его дрожащими пальцами, нашарила перо и чернила. Северус видел, как дрожат её руки, когда она пыталась открыть чернильницу, и забрал бутылёк, чтобы самому снять крышку. Она на мгновение подняла на него благодарный взгляд, и он тут же раздражённо нахмурился. Разумеется, он беспокоился только о том, чтобы она не пролила чернила на ковёр.       Увидев выражение его лица, Гермиона сглотнула и отвернулась. Северус поставил чернильницу на стол, и она, окунув перо, легонько постучала по горлышку, стряхивая лишние капли. Затем поднесла перо к пергаменту и замерла.       — Подписывай! — рявкнул он, не в силах смотреть на её неподвижную фигуру. Боль в груди становилась невыносимой, и он чувствовал, что от напряжения у него начинают дрожать ноги. Это гнев? Или что-то другое? Ничего похожего он раньше не испытывал. А ещё он прекрасно понимал, что сейчас его снова бросают. Его в-скором-будущем-бывшая жена оказалась всего лишь ещё одним человеком, который притворялся неравнодушным. Такими были мать, отец (не сказать, чтобы кто-то из них заслуживал подобного звания), Дамблдор, Лили... а теперь и она.       Может быть, у каждого есть некий предел, после которого ситуация становится невыносимой? Может быть, поэтому сейчас всё было намного хуже? Может быть, после стольких лет борьбы с внешним миром, который всегда относился к нему жестоко, именно она наконец сломала его? Тогда понятно, почему его сердце разрывалось на части, пока он смотрел, как она царапает своё имя на пергаменте.       Теперь не хватало только его подписи.       Чтобы не выдать себя, Северус выдернул перо из её пальцев и, с трудом сдерживая дрожь в руке, торопливо расписался.       — Предоставляю тебе удовольствие отдать заявление в Министерство, — резко сказал он, швырнул перо на стол и направился в лабораторию, не удостоив её взглядом и нисколько не сомневаясь в том, что она тут же убежит.       Захлопнув за собой дверь и спустившись в подвал, он обнаружил, что ноги больше его не держат, и без сил опустился на нижнюю ступень. Тихий скрип половиц сообщил ему, что она поднялась в свою комнату. Затем наступила тишина. Что она там копается? Почему она всё ещё здесь, а не бежит оформлять развод? Он надеялся, что она не собирается тянуть до завтра — было невыносимо находиться с ней под одной крышей, зная, что их брак уже почти расторгнут.       Зелья, которые Северус на ночь оставил томиться, издавали характерное потрескивание и бульканье, говорившее о том, что в них пора закладывать последний ингредиент, но он был слишком погружён в свои мысли, чтобы заметить это. Он ждал. Наконец послышались тихие шаги Гермионы, и он напряг слух, пытаясь определить, куда она направилась. Похоже, она остановилась посреди гостиной. Прошло ещё несколько секунд, и он вздрогнул, услыхав знакомый перестук каблуков по дешевой кухонной плитке. Прикрыв глаза, он как наяву увидел её чёрные туфли на невысоком каблуке, в которых она обычно ходила на работу. Звук оборвался, и Северус понял, что она стоит перед дверью в лабораторию. Он замер, затаив дыхание.       И тут, сидя на пыльной холодной ступеньке, он внезапно понял, что не хочет, чтобы она уходила. Какое-то время он пытался убедить себя, что она нужна ему для удобства — ради еды, которую она готовила, ради секса, каким бы паршивым он ни был... Или потому, что она, единственная, находила его привлекательным и хотела его для себя.       «Ты же знаешь, что дело не в этом, — шепнула совесть. — Есть гораздо более... веская причина».       Он встал и, не успев додумать эту мысль, начал медленно подниматься по лестнице. Открывая дверь, он уже готов был попросить ее остаться, но понял, что опоздал.       Кухня была пуста.       Она ушла.