Глава 18

      — Хочешь знать, почему я на самом деле был настолько против того, чтобы ты связывался с этой девчонкой?       Оба приятеля, сидя на полу, проводили ревизию своих травм. Северус чувствовал, что в драке ему удалось одержать верх. У него, конечно, осталась пара синяков на ребрах от кулаков Люциуса и еще один на спине, когда его отбросило на подлокотник кресла, но Люциусу, судя по всему, досталось больше. Опыт, полученный в уличных драках, научил Северуса обрушивать на противника непрерывный град ударов, не позволяя дать сдачи, и, несмотря на более крепкое телосложение, полноценно ответить Люциус не смог. Он все ещё тяжело дышал от боли, а из разбитых губ и рассёченной щеки сочилась кровь.       Вопрос Люциуса вызвал у Северуса новую волну гнева, и он подумал о том, что, если приятель не угомонится, они ввяжутся в новую драку, не успев оправиться от предыдущей.       Северус пронзил его злобным взглядом:       — Ты имеешь в виду какую-то причину помимо её «неподходящего» статуса крови? — уточнил он сквозь зубы.       Люциус переменил положение, стараясь скрыть лёгкое смущение.       — Я уже давно ничего не имею против маглорождённых как таковых. Конечно, не до такой степени, чтобы позволить Драко жениться на одной из них, но всë же. После возрождения Тёмного Лорда я получил хороший урок и понял, насколько глупыми были мои убеждения. А твоя жена — наглядное доказательство того, что их магия ничуть не уступает магии чистокровных волшебников. Но они демонстрируют отсутствие хороших манер и уважения к старым традициям волшебного мира... Они насмехаются над нашими обычаями и при этом считают, что мы почему-то должны их обычаи принимать. Включая их ужасную одежду... Их всегда можно отличить, даже если они прожили в нашем мире много лет. Они никогда не смогут полностью... ассимилироваться.       Люциус явно отвлёкся от темы, но, несмотря ни на что, Северус заинтересовался. Он впервые слышал, чтобы Малфой говорил о маглорожденных без своего обычного пренебрежения, и ему было любопытно выяснить, насколько далеко простирается его новообретённая толерантность.       — Ты слышал о том, что много лет назад в Хогвартсе существовал курс по изучению культуры волшебников? — спросил он, а потом пояснил. — Как магловедение, только наоборот — там маглорождённые изучали культуру мира, частью которого собирались стать.       — Нет, я не знал. Должно быть, это было очень давно.       — Минерва когда-то упоминала об этом. Понятия не имею, когда и почему это прекратилось.       Северус, хоть и воспитывался почти как магл, оказался одним из тех счастливчиков, кому удалось приобщиться к культуре магического мира. Когда он поступил на Слизерин, и за него взялись старосты, благодаря им он узнал о магических традициях намного больше, чем если бы попал на любой другой факультет. Кроме того, это положило начало их дружбе с Малфоем       — Будь я сейчас в попечительском совете, я бы настаивал на возобновлении этого курса. А так... Хотя у меня все еще остались некоторые связи среди министерского начальства... — задумчиво протянул Люциус. Северус хмыкнул: он заронил идею в голову приятеля, и ему было любопытно посмотреть, что из этого выйдет.       После краткой передышки он решил вернутья к изначальному вопросу. Несмотря на нежелание обсуждать свою семейную жизнь, Северусу было действительно интересно узнать истинную причину, по которой друг был против его брака с Гермионой.       — Так ты соизволишь что-нибудь пояснить? — напомнил он, когда стало ясно, что Люциус забыл, с чего начал.       — Что?.. Ах, да, — Люциус поёрзал на жестких деревянных половицах. Судя по выражению лица, сидеть ему было очень некомфортно. — Прости за прямоту, но я знаю тебя уже давно... Единственный раз, когда ты, без сомнения, испытывал чувства к женщине... Ну, мы все знаем, чем это в итоге обернулось... Не смотри на меня так, Северус. Думаешь, тебе удалось скрыть свои чувства? Не забывай, что когда вы с девчонкой Эванс только прибыли в Хогвартс, я уже был старостой школы, и видел, как ты ходил за ней хвостом. В те времена читать твои эмоции было очень легко.       — Никогда не забуду ту ночь, когда Тёмный Лорд объявил о своем намерении убить Поттеров, — продолжил он после паузы. — Ты до этого не входил в ближний круг, и я удивился, увидев тебя на той встрече. Конечно, позже я понял причину.       — Из-за пророчества, — хрипло прошептал Северус, когда слова Люциуса вернули его к воспоминанию, которое он изо всех сил старался подавить. — Это я передал ему информацию, и он решил, что справедливо будет поставить меня в известность о своих планах. Люциусу оставалось только молча ему сочувствовать. Он знал, что Северус не из тех, кого легко утешить, особенно если речь идёт о трагедии, от которой он не мог оправиться столько лет.       — Тебе повезло, что в тот момент ты ещё не успел провести много времени в обществе Тёмного Лорда, и он недостаточно тебя изучил, чтобы читать как открытую книгу. Тогда ты уже умел скрывать эмоции, но не настолько, чтобы обмануть меня — я-то хорошо тебя знал. Я прекрасно помню, что поначалу ты не был уверен, что хочешь присоединиться к Лорду и избегал связывать себя какими-либо обязательствами, а потом внезапно передумал. Думаю, не ошибусь, если скажу, что — хоть ты и не произносил имени Эванс с тех пор, как вы поссорились — причина твоего решения была именно в ней. К тому моменту, как ты узнал, что Тёмный Лорд приговорил её к смерти, вы с ней не общались уже несколько лет, и я уверен, что все, кто помнил о твоей странной дружбе с маглорождённой гриффиндоркой, успели об этом забыть или считали, что всё давно в прошлом. Но в ту ночь, когда он объявил о своём решении относительно Поттеров, я видел твоё лицо и сразу понял, что ты всё ещё любишь её... Хотя, не спорю, всех остальных тебе удалось одурачить.       — Как я мог не любить её, даже после того, как она вышла замуж за Поттера? — тихо спросил Северус. — Она — единственное хорошее, что было в моей жизни до того, как...       — ... и ты, очевидно, продолжал верить, что любишь Эванс, даже спустя двадцать лет после её смерти, — подхватил Люциус, не желая позволить ему погрязать в жалости к себе.       — И какое отношение твои представления о моих чувствах имеют к моему выбору жены? Мне всё равно пришлось бы жениться — не на ней, так на ком-нибудь ещё. И чем это было бы лучше?       — Если бы ты послушал моего совета и женился на чистокровной ведьме, всё было бы иначе. Между вами не было бы никаких чувств, вы оба жили бы своей жизнью, обзавелись связями на стороне и избежали всех этих... неприятностей. А вместо этого ты, как жалкий щенок, страдал по девице, которая и так жила с тобой.       — Я не страдал по ней! — выплюнул он. — Твоё сравнение просто оскорбительно! Я что, похож на... на... собачьего ребёнка?       — Тебе следовало взять Грейнджер в любовницы. В этом проклятом законе не было ничего, что помешало бы завести интрижку — старые извращенцы, которые его сочиняли, позаботились об этом. Уверен, она бы согласилась, учитывая, что она годами отчаянно хотела тебя. Брак с другой ведьмой избавил бы тебя от необходимости признаваться в истинных чувствах.       — Какие ещё истинные чувства? Да, я хотел её трахнуть, но это не значит, что я был влюблён в неё.       «Как легко ты лжёшь себе», — шепнул тихий голос в голове.             — Ты дошёл до ручки из-за Грейнджер именно потому, что был влюблён в неё! Даже если ты слишком туп, чтобы это осознать. А осознать это ты не мог именно потому, что вцепился в память об Эванс крепче, чем гоблин в золото! Наверно эта одержимость помогала тебе бороться с Тёмным Лордом, но потом... Тебе давно следовало отпустить её. Но ты этого явно не сделал, иначе сошёлся бы с Грейнджер задолго до того, как вступил в силу этот идиотский Закон. Любой, кто когда-то видел тебя с Эванс, заметил бы, что на Грейнджер ты смотришь точно так же — как будто отчаянно нуждаешься в ней, но считаешь, что она слишком хороша для тебя, и поэтому ты не даёшь себе ни единого шанса. Друг мой, я хотел спасти тебя от тебя самого. Ты не станешь счастливым, пока будешь цепляться за призрак Лили Эванс. Один месяц и три недели назад.             Первое, что он увидел, войдя в её комнату — кровать, на которой снова лежал его старый комковатый матрас под выцветшим шерстяным одеялом. Северус подошёл и машинально провёл пальцами по колючей, шершавой поверхности. Текстура материала была знакомой, она успокаивала и напоминала, как он, будучи ребёнком, кутался в это одеяло, чтобы получить иллюзию тёплых и надёжных объятий. Он выпрямился и обернулся, чтобы осмотреть комнату.       От увиденного желудок свело судорогой. Она забрала свои вещи. Исчезли яркие коврики, опустел книжный шкаф, пропали безделушки на полках. Осознание того, что она собралась заранее и больше не вернётся, ошеломило его, и он с тяжёлым вздохом осел на кровать. Под ним что-то хрустнуло, и он вздрогнул от неожиданности. Рассеянно пошарив рукой, он нащупал под одеялом что-то твёрдое.       Там была колдография с их свадьбы в старой деревянной рамке с треснувшим стеклом. Глядя на то, как они с Гермионой движутся в бесконечном цикле, Северус смутно вспомнил, как в тот день кто-то из её друзей сделал несколько снимков, но раньше он не видел ни одного — да ему и не приходило в голову её об этом спрашивать.       Снова и снова переводя взгляд от её улыбки — такой радостной и полной надежд, к своей отвратительной самодовольной ухмылке, и чувствуя, как болезненно сжимается сердце, он вдруг осознал, как называется чувство, которое он испытывал. Стыд. Не такой, как в детстве и юности. До школы он стыдился синяков, которые приходилось скрывать, своей нелепой, поношенной одежды. В Хогвартсе — того, что над ним издевались мародёры, а позже — что Пожиратели смерти обзывали его грязным полукровкой (до тех пор, пока не убедились на собственной шкуре, что он сильнее большинства из них и имеет в своём арсенале множество мерзких проклятий)       Но сейчас всё было намного хуже. Возможно впервые с тех пор, как умерла Лили, он по-настоящему стыдился собственного поведения, а не обстоятельств, которые от него не зависели. В ситуации с Гермионой виноват был только он. Это он решил обращаться с ней как ублюдок, это он решил не давать шансов их браку, несмотря на то, что сам выбрал её. Он цеплялся за память о мёртвой подруге, как за своё старое потрёпанное одеяло, вместо того, чтобы попробовать обрести счастье с девушкой, которую полюбил, и которая любит его.       Или уже не любит.       Он нежно погладил большим пальцем её изображение. Какой же он идиот... Почему он только сейчас понял, как сильно она ему нужна? Когда успел влюбиться? В какой момент его любовь к Лили превратилось в воспоминание об этой любви? Чем дольше он смотрел на фотографию, тем меньше понимал себя. Привязался он к ней давно — в этом не было сомнений. Её внешность, характер, ум — всё это привлекало его, хотя глядя на то, каких женщин он выбирал для мимолётных связей, можно было подумать, будто он предпочитает пустоголовых блондинок.       Он так соскучился по разговорам с ней... Конечно, после свадьбы их беседы свелись к холодному обсуждению бытовых вопросов, но раньше... Раньше они говорили обо всём на свете.       Куда всё ушло?       Что ж, ответ он знал. Он сам оборвал их общение своими жестокими словами. Разрушил её мечты, не подарив ни одной счастливой ночи. Неудивительно, что после этого она разговаривала с ним исключительно по необходимости. Одним махом он уничтожил собственный шанс на счастье, а потом только ухудшал ситуацию каждый раз, когда, желая добиться от неё хоть каких- то эмоций, пытался расстроить или разозлить.       Он сам захотел жениться на ней. Да ради Мерлина, он выбрал её! Среди всех этих чистокровных, длинноногих, пышногрудых ведьм, с которыми всегда готов был переспать, но ни за что не согласился бы впустить в свою жизнь. Он выбрал её именно потому, что она была единственной, кого он мог представить рядом вне спальни. Ему нравилось с ней общаться. Она была единственным человеком, кроме Альбуса и Минервы, кто не уступал ему в интеллекте и при этом не превратился в сухую библиотечную моль.       Гермиона была добра и умела прощать, иначе никогда бы не простила ему того, как он обращался с ней в школе. И она была красива. Не той яркой красотой, которая мгновенно привлекает взгляды, нет — её красота раскрывалась и сияла тем сильнее, чем лучше он её узнавал.             И он любил её.       Да и как он мог не влюбиться? Она стала для него всем, чем была когда-то Лили, и даже больше. У неё были все достоинства Лили, и не было её недостатков. Конечно, за исключением властности, но ему всегда нравились властные женщины. Точнее говоря, властные гриффиндорки. Первую он потерял по собственной вине, но, может быть, у него всё ещё есть шанс со второй? С той, благодаря которой он отпустил своё прошлое и перестал зависеть от первой любви?       Она покинула его дом, но явно не сразу направилась в Министерство, иначе он бы уже узнал об этом. От этой мысли у него слегка потеплело на душе. А вдруг она всё ещё надеется, что он остановит её?       Хотя вряд ли — учитывая, как он обращался с ней. Скорее всего, по дороге она где-то задержалась — наверняка заглянула к Поттеру, чтобы выслушать соболезнования по поводу того, что вместо нормального мужа ей достался такой... тяжёлый случай, как он. Но возможно, если он найдёт её первым, то сумеет убедить в том, что хочет быть с ней и готов измениться?       Но как это сделать? У него не было настоящего опыта в том, как добиваться женщины. Чтобы затащить в постель Гермиону или тех девиц, с которыми он встречался раньше, особых усилий не требовалось. Они и так были согласны, хоть и по разным причинам: непонятно, чем он пленил Гермиону, но остальных просто привлекала его послевоенная слава.       Однако теперь, чтобы вернуть жену, ему придётся доказать свою любовь. Доказать, что он способен стать тем мужем, о котором она мечтала. А как это сделать — он не знал. Ну почему, почему не понял раньше, что любит её?       Может быть, ему повезёт, и не потребуется много усилий, чтобы завоевать её? Все женщины любят цветы и шоколад, так может, нескольких таких подарков будет достаточно? Что-то подсказывало ему, что нет.       Неужели он действительно должен сказать ей, что любит? Он никому не говорил этих слов — даже Лили. Мысль о том, что придётся сделать это, заставляла его чувствовать себя... уязвимым. Может, удастся обойтись без этого? Например, изменить поведение — это будет несложно. Да что угодно будет лучше по сравнению с тем, как он вёл себя в браке. Она, вероятно, так изголодалась по хорошему отношению, что ничего особенного и не потребуется. Зато — если она позволит — он непременно расстарается в спальне, чтобы доставить ей удовольствие. А если удовлетворять её сексуально, то и в остальном отношения наладятся. Он даже не против того, чтобы она спала в его постели — он обнаружил, что ему нравится эта мысль.       Однако, если он действительно этого хочет, нужно срочно искать её, а не сидеть и рассуждать. Время уходит, и каждая секунда приближает момент развода. Северус достал из кармана часы. До закрытия министерских кабинетов осталось не так уж много времени. Он подумал, что, возможно, она решила подать документы завтра, но, тем не менее, нужно было спешить — кто знает, может ему понадобится весь вечер, чтобы убедить её вернуться.       Он уже спустился до середины лестницы, когда понял, что всё ещё держит в руке треснувшую рамку с колдографией. «Ничего страшного, — подумал он, аккуратно разместив её на каминной полке в гостиной. — Пусть стоит на виду и напоминает о том дне, когда я женился на женщине, которую люблю — даже если в то время я был слишком туп, чтобы это понять. Пускай напоминает, я не против».       На мгновение он задумался о том, не вернуться ли наверх, чтобы всё-таки принять душ и переодеться, но страх опоздать его удержал. Несколькими быстрыми заклинаниями он кое-как привёл себя в порядок и выскочил на крыльцо, даже не накинув дорожный плащ.       И тут, обернувшись чтобы закрыть дверь, он почувствовал это. Внутри что-то взорвалось, всё тело пронзило болью, он пошатнулся и в поисках опоры привалился к дверному косяку. Борясь с тошнотой, он понял, что произошло и, в полном шоке, медленно опустился на верхнюю ступеньку.       Она больше не жена ему. Всё кончено.       Их магическая связь разрушилась, и надежда, которая расцвела в его душе за последние несколько минут, угасла. Гермиона не вернётся — теперь он был уверен в этом. Она освободилась. Зачем ей возвращаться к человеку, который обращался с ней так, как он? Она заслуживает лучшего. Чёрт возьми, он ведь даже не представлял, как будет её возвращать. Какие цветы, какой шоколад — о чём он вообще думал? Как будто этим можно загладить его вину. Кого он обманывает? Гермиона, может быть, и лучше Лили, но такое не простит.       Северус запрокинул голову и закрыл глаза. Он оставит её в покое. Пусть живёт своей новой жизнью, подальше от него и тех несчастий, которые он приносит всем, кто имел глупость с ним связаться.       Солёные слёзы потекли по его лицу и исчезли в уголках губ.       Начинался дождь.