Часть 3. Красный зонтик

      Светало. Блеклое солнце медленно переваливалось через горизонт и поднималось в небо, освещая мокрую дорогу и блестящую слепяще-зелёную траву. Очертания города уже виднелись вдали, хотя шум улиц ещё нельзя было расслышать. Дождь частыми каплями бил по соломенной шляпе, закрывая обзор, и отчётливо Дзин видел только силуэт человека, вставшего у него на пути. Почему именно сейчас, когда до конца трёхлетнего срока остался всего день? Возможно, это было испытание, посланное ему Буддой. Или же просто патологическое невезение.       —Предатель, — сухо бросил встречный самурай, не затрудняя себя приветствиями. — Ты ведь и Юкимару убил, не так ли?       —Да.       Дзин первым делом нашёл кузнеца, который перековал для него катану, и теперь ладонь сама легла на рукоятку — не было и шанса, что эта встреча закончится без битвы. Самураи не оправдываются. Они не объясняют долго и путано, что учитель Энсиро собирался отдать додзё в руки Карии Кагетоки, а затем хотел убить собственного ученика и пал от его руки. К тому же, сейчас его бывший товарищ мстил не только за сенсея, но и за Юкимару: а тут Дзин виноват, с какой стороны ни посмотри.       —Что ж, приступим, — катана противника вынута из ножен. Он приглашён к бою.       Парня звали Сугимото; фамилию его Дзин не знал. Да и не помнил почти, каким был этот человек много лет назад, когда они делили кров, пищу и путь. Сейчас, судя по выбритому лбу, тот служил какому-нибудь господину; а при встрече, не тратя времени на пафосные слова, достал меч. Образец самурайского достоинства. Если даже Дзин сохранит ему жизнь, тот совершит сэппуку — как Огура. Так или иначе, всё закончится гибелью.       —Пожалуй.       Они скрестили мечи. Дзин не имел никакого желания убивать (он вообще считал, что активная жажда убийства скорее вредна самураю, чем полезна. У смерти должен быть смысл), но с первых секунд было понятно, что у него преимущество. Сугимото был недостаточно быстрым, недостаточно сильным; вероятно, ему реже приходилось сталкиваться с по-настоящему опасными врагами, которые сделали бы его опытнее и искуснее.       Катана Сугимото дала слабину; его руки дрогнули, и под напором меча соперника он пошатнулся, сменил стойку, отчего клинок вырвался из хватки. Дзин проследил, как пролетела катана, шлёпнувшись в глинистую землю. Плечи второго самурая опустились с тяжким вздохом, словно случилось то, что он и предполагал.       Это был скучный, жалкий бой. Ни удовольствия от него, ни пищи для размышлений.       —Если уважаешь меня хоть немного, бей, — в голосе противника звучала усталость. Что случилось в жизни этого человека, что он пошёл на смерть, зная, что не победит? Дзин не стал спрашивать, только поклонился Сугимото на прощание и нанёс последний удар.       Он похоронил товарища по совести, как сделал и с Юкимару когда-то. Земля достаточно размокла, чтобы можно было вырыть могилу и сложить туда тело мстившего и его катану; но это всё равно заняло уйму времени. Дзин, впрочем, был благодарен этой тупой, монотонной и очень неприятной работе: можно было подумать. Когда могила была засыпана — точнее, завалена грязью — хакама и рукава ги побурели, а мысли пришли к самому тоскливому заключению, Дзин вернулся на дорогу. Путь был свободен. Дождь усиливался.       За последние два года ему пришлось сражаться несравненно меньше. Сёгунат больше на него не охотился, и он просто незаметно кочевал из одного города в другой, не торопясь и стараясь заработать денег. То нанимался рабочим, то шёл с путешественниками по опасным лесным тропам и защищал их от разбойников. Ни разу Дзин не достал меч ради своей эгоистичной цели.       А теперь он снова входил в Хамамацу, снова пролил чужую кровь не ради кого-то другого, а из собственной гордости; снова вернулся к званию “убийцы Марии Энсиро”. Ему было тошно.       Сам город тоже выглядел так, будто Дзин вернулся в прошлое. Всё те же пятнистые от луж дороги, тот же мост, та же лавочка с жареными угрями. И тоска, повисшая тяжёлой тучей во влажном воздухе, никуда не исчезла. Вопрос только в том, шёл ли по этим улицам другой человек, хоть сколько-нибудь изменившись за своё путешествие, или ему самому это лишь показалось.       Он остановился на мосту, на котором было очень непрактично совершать самоубийство. Слишком мелко, разве что покалечиться можно.       Отсюда, если приглядеться, можно было различить яркий свет квартала красных фонарей. Дзин дошёл до него, остановился напротив знакомого решётчатого окна, и его взгляд помутнел.       В Японии много публичных домов. Если ты странствующий самурай, у которого время от времени появляются деньги, то на недостаток женских ласок жаловаться не придётся. Когда покидаешь город, девушке остаются чаевые, тебе — мимолётное удовольствие, и вы забываете имена друг друга уже на следующий день. Дзину это тоже было не чуждо. В боевой школе из женщин была только пожилая Яцуба-сан, которая готовила мальчишкам еду и заваривала учителю Энсиро чай, так что только во время странствий ему удалось узнать, кто такие дзёро. Ни к одной из них Дзин не чувствовал ничего, кроме плотского влечения, да и то он умел подавлять, как подобает истинному самураю. А к свободным девушкам у него ни разу не возникало даже лёгкой влюблённости.       Но Сино отличалась от них всех. Он встретился с ней взглядом на мосту, когда она собиралась покончить с собой, и увидел в её глазах что-то необычное уже тогда. Они вместе готовили кабаяки — что ж, Сино готовила, а Дзин всё портил — и отчего-то ему захотелось её угостить, почему-то именно её мнение внезапно стало для него важно.       Она много смеялась. Разве что глаза её оставались печальными, наполненными тоской. Самураев часто сравнивают с карпами: эти рыбы плывут против течения, борясь с неумолимой волной, и даже на разделочной доске они ведут себя стоически, будто смерть им хорошо знакома. Сино могла бы быть самураем, родись она мужчиной. Ведь в тот вечер, ознаменовавший конец её свободной жизни, она всё же не позволила потоку унести себя. Дзин никогда не видел более отважных женщин, чем Сино и Фуу — жаль, не все могли это разглядеть.       Он не понимал, что происходило с ним на следующий вечер, когда он пришёл в весёлый квартал. И ей, и самому себе говорил, что хотел отдать зонтик, но зачем зонт девушке, которая уже никогда не выйдет на улицу? Он позволил избить себя, не пытаясь защититься, пусть у него и был с собой меч. Всё, всё ушло на задний план: и собственная честь, и обещание Фуу, и уговор сразиться с Мугеном. Только она осталась. Её нарекли Коханой, но Дзин думал о ней только как о Сино — “бамбук”, что гнётся и не ломается.       Бросить катаны, рискнуть жизнью ради кого-то другого, а потом видеть во снах одну единственную женщину — он не ожидал, что вообще на такое способен. Правда, в публичный дом после этого всё равно зашёл с подачи Мугена, но лучше бы не заходил — спину потом так ломило, будто на двадцать лет постарел.       Дзин много думал о Сино по пути Хамамацу. Систематично он вёл счёт дням. Он не привык строить планы на годы вперёд, так что от таких мыслей избавлялся и просто шёл. И вот три года истекали, а ронин стоял на том месте, где всё когда-то началось.       —Эй, ты! — крикнул ему коренастый мужлан. — Плати или проваливай, нечего глазеть!       Он моргнул. Из-за окна на него с любопытством смотрели несколько молодых женщин — он их сразу и не заметил в глубине. Молча Дзин развернулся и покинул улицу.       Его взгляд зацепился за магазинчик, возле двери которого стояли разноцветные бумажные зонтики, и ноги сами понесли его туда. Старичок, сидящий за прилавком, улыбнулся редкими зубами и прошамкал:       —Для любимой что-то ищете?       Дзин не ответил. Он выбрал красный зонтик, такой же, какой был у Сино тогда, и пусть его упрекают в отсутствии фантазии. Дождь всё-таки. А в храме у неё ни шляпы, ни зонта нет.       —Обратите внимание, господин, — старик разложил перед ним пёстрый ворох канзаши, палочек для волос. — Привезли из Эдо, ни одна женщина не устоит.       Это абсолютно лишнее, но самурай наугад выбрал заколку с бледными лилиями; ему казалось, Сино она пойдёт, если она, конечно, примет подарок.       По знакомой тропе он дошёл до гостиницы; там снял две соседние комнаты, чтобы Сино не чувствовала, будто он чего-то от неё ждёт. Она не обязана была отвечать ему взаимностью, только потому что он её когда-то спас. Самурай во всём, даже в делах любви, Дзин был готов хладнокровно перенести отказ. Тогда он оставит ей зонтик — защищаться от дождя, стрел и сплетен — и распрощается.       Быть может, она даже не захочет покинуть монастырь. Такое часто происходило, если девушка чувствовала, что ей некуда идти. А в родительский дом Сино, скорее всего, возвращаться не собиралась. Тогда он напрасно прождёт её, а затем покинет Хамамацу навсегда.       В ту ночь Дзин спал, как обычно, сидя, держа руку на новой катане. Его мучали тягостные мысли: на следующий день три года истекали.       При свете утреннего солнца, кое-как пробивавшегося через тучи, узнать залив было сложно. Он казался намного меньше, и с того места, где они с Сино расстались, хорошо виднелись загнутые крыши храма. Разве что дождь всё так же мерно стучал по земле, и капли приводили в движение водную гладь. Дзин не очень хорошо умел грести, поэтому ему пришлось повозиться с лодкой, прежде чем она наконец пошла по нужному ему курсу.       В храм он входить права не имел; так что, вытащив лодку на берег, он встал возле ворот и открыл над головой зонтик — Дзин, конечно, и так был мокрый насквозь, но вдруг Сино увидела бы его издалека и узнала бы.       Шли минуты и часы, девушки иногда появлялись на террасах, силуэты мелькали в окнах, но никто не выходил. Он вздрагивал от каждого движения, ожидая что вот тут-то покажется женщина, которую он ждал. Его энтузиазм поутих через некоторое время, уступая место тупому, бездумному ожиданию. Вот уже и прошёл обед, солнце начало клониться к земле, приближались сумерки, а Дзин всё стоял на одном месте, почти не двигаясь и до боли в глазах всматриваясь в очертания храма.       Дождь усиливался, здание стало уже не более чем нагромождением чудовищных форм, самурай перестал чувствовать руку, держащую зонт. Закрылись ворота. Сино не вышла.       Дзин медленно сложил зонтик и двинулся к лодке. Видимо, он всё же ошибся.