Глава 2: Печаль разлуки

      Глубокое молчание задержалось в комнате на несколько минут, прежде чем ведьма, скрючившись над столом, продолжила разговор с самой собой:       «Получится ли у меня удержать сбежавшего Зверя? Я больше чем уверена, что он ненавидит меня и хочет отсюда уйти, — утомлённо вздохнула девушка и приложилась щекой к холодной, оттого и отрезвляющей поверхности. — Но раз уж на меня возложили честь надзирать за одним из опаснейших преступников, то, наверное, мне стоит хотя бы попытаться не опозориться? Если я даже этого не смогу сделать, то ничем не буду лучше отброса».       В завершение понурого монолога, тягостный вздох отразился от стен, заполонив воздух угнетающей тишиной. Шэдоу Милк внимательно изучал спину все ещё ничего не подозревающей ведьмы, его лоб был нахмурен в раздумье, пока он пытался заглянуть за завесу её печальных предрассудков. Одно здесь понятно точно: самоуничижительный вес проскольнувших слов не оставил злодея равнодушным — перекоробил чувством тошноты чёрствую душонку. Он был не в состоянии игнорировать столь чуждое ему мышление колдуньи, и голову посетили неприятные ностальгические мысли.       Образ прошлого возник в шутовской голове, напоминая о времени, когда он так же был заперт в клетке собственной нерешительности. Киноплёнкой пронеслись все его метания между горькой правдой и сладкой ложью, ненависть к самому себе за то, что он начал отклоняться от предначертанного пути. Правда тогда сердце Мудреца корёжило не отсутствие способностей (как в ситуации с ведьмой), а беспомощность перед глупостью вопрошающих масс.       Впрочем, долго блуждать в своих воспоминаниях у Шэдоу Милка не получилось, и то только из-за того, что комнату прорезала неожиданная (при такой то атмосфере) насмешка колдуньи:       — Ну Зверь хотя бы выглядит милее, чем я представляла. Нужно налюбоваться им вдоволь, пока он не додумался сбежать, — выдала несуразицу она, а тупой взгляд почему-то объявился у Шута.       Влюблённое лицо девицы, примостившееся к столу уже другой щекой, лишь усугубило шок печенья от услышанного. Как он, пугающий злодей и тиран, может быть для кого-то милашкой? Эта бестолковая ведьма должна преклонять колени перед ним от страха, а не строить такую глупую очарованную гримасу! Это наиочевиднейшее неуважение к его идеально выстроенному образу ходящего ужаса.       Шэдоу милк это так просто не оставил, и, прокашлявшись, всё же раскрыл своё присутствие:       — КАК-КАК я выгляжу, говоришь?! — прорычало голубое печенье, недовольно скрестив руки на груди. От такого злого рёва даже самый непробиваемый человек вздрогнет, что уж говорить о неуверенной в себе колдунье, чья спина в ту же секунду выпрямилась чётенько по стоечке.  — Мне кажется, кому-то тут нужно прикупить очки, не подскажешь кому?       Она поморщилась в ответ на такое саркастичное замечание, хотя больше её смутило то, что Шут, оказывается, всё это время был здесь и подслушивал.       — Как долго ты тут сидишь? — прошипела сквозь зубы Неряха, вместо того, чтобы ответить на его колкость. Лежащая на столе рука нервно сжала пустоту под собой в попытках найти хоть какой-нибудь выступ, за который можно ухватиться и тем самым заземлить гневное смущение.       — Воу-воу, полегче! Я вообще-то только пришёл, — бессовестно солгал Мастер Обмана и слегка воспарил над простынями, показательно отвернув голову в сторону. Не сказать, что он сейчас сплёл самую искусную ложь, которую можно было только придумать, но для той глупышки за столом и так сойдёт. Недовольно фыркнув, тот продолжил: — А меня мало того, что оскорблениями покрывают, так ещё и обвиняют во всяком.       — Разве «милый» не является комплиментом? Не похоже, что тебе есть на что злиться, — слегка успокоившись заверениями печенья о том, что он только-только вошёл, девушка расслабила перенервничающую руку. Значит, он не слышал её оскорбительного (больше по отношению к себе, чем к кому-либо другому) монолога.       — Это мне то не на что злиться? — запротестовал шут, насупив брови, — Сама то не лучше! Если так боялась, что кто-то зайдёт в твоё убежище, то знаешь, существует такая любопытная вещь... замок называется.       — Ты серьёзно сейчас говоришь мне запираться от печенья?       — А что не так? Не я же сейчас так борюсь за сохранение своего «дорогого личного пространства».       Шэдоу Милк был прав, и это выбило ведьму из колеи, даже взбесило. Признание своей мелочности никак не смогло сформироваться на языке из-за гордости, безжалостно сожравшей все слова ещё в горле. Но, извините меня, Шут хотел вывести девушку вовсе не на это.       Она встряхнула головой и резко вскочила с сиденья, заставив стул неприятно скрипнуть по половицам. Осознание того, что теперь она живёт не одна, настигло действительно поздно, и вынудило ежеминутно задуматься о том, что это всё значит. Это как если бы наша ведьма сейчас встала на перепутье, где одна дорога вела к счастью от сбрасывания оков одиночества, а вторая — к полной потере понятия о прежнем комфорте. «Для начала мне нужно избавиться от привычки говорить вслух», — кажется, она уже приняла для себя лучшее решение.       — Ты в курсе, что только что сказала это вслух?       — Ой.       Какой бы их горячая перепалка не была увлекательной до этого, она рассеялась, когда все осознали абсурдность ситуации. Два голоса, слившиеся в один громкий смех, стали живым доказательством исчезнувшего напряжения и смутной надеждой на дружбу и взаимопонимание между малюсеньким печеньем и великаншей-ведьмой.

***

      Шэдоу Милк не помнит когда, за что и для чего его конечности так безвкусно связали. Единственное, что он на данный момент лучше всего осознавал, так это то, что ему темно, мягко и тесно.       Перед голубыми глазами, только раскрывшимися в темноте, закружил декоративный бант, который и был первопричиной навязчивого давления для крепко прижатых друг к другу запястий и стоп. Всё ещё обличённый в свой фирменный арлекинский наряд, Шут почувствовал себя запакованной куклой, готовой к выставке на витрину. Он лежал прямее солдатика, не способный более шевельнуться вбок от охватившего его паралича. Как такое могло произойти? Обычно же он играл, а не им!       Вдруг со стороны раздался чей-то тихий рокот, из-за чего печенье перевело взгляд, чтобы увидеть как над ним склонилась высоченная фигура с пугающей улыбкой на лице. Выгравированный в темноте силуэт колдовской шляпы, прямо таки чётко давал определить личность наблюдателя-гиганта. Знакомый голос, но незнакомый тон прорезал затянувшуюся тишину.       «Неужели мой милый обманщик проснулся?»       От этого слащавого и одновременно угрожающего удара по тишине, Шэдоу Милк затрясся в пределах льняных оков. Он попытался выдавить из себя хоть какой-то протест, но в итоге лишь как глупая рыбка беззвучно пораскрывал губы. И проблема здесь была далеко не в том, что он разучился говорить от распирающего внутренности страха.       «Что, не можешь говорить? Небось уже разучился жить без своих колкостей».       Злой силуэт прав, будь у Шута возможность разговаривать, то из его рта бы вылетел оглушительный поток проклятий и всевозможных оскорблений. Но, увы, в этот момент самое мощное оружие печенья — его подвешенный язык — безвозвратно исчез. Он мог лишь не моргая глазеть на ведьму, в попытках донести до неё свои более чем очевидные неприязнь и недовольство.       «Как мило».       До тошноты приторная фраза и последующий за ней насмешливый изгиб глаз пронзили злодейское печенье подобно ядовитой стреле. Тщательно обработанному острию было достаточно лишь разок проникнуть под рыхлую кожу, чтобы вызволить из недр Шута паническое смятение, а также беспомощность хуже той, что снизошла на него в тюрьме Серебряного Древа.       Впрочем, если мы снова обратимся к менее старым воспоминаниям Шэдоу Милка, то обнаружим, что в том заключении существовала лишь одна проблема — смертельная скука. Однако, сравнить с нынешним моментом и томление в стерильной камере покажется куда лучшим времяпрепровождением, нежели прицепившееся ощущение того, что ещё пара минут — и ты окончен, никем иным, как собственным предписанным врагом.       А страшнее всего в этой ситуации то, что ведьма так и не обмолвилась о том, почему она вообще связала такого малютку как он. Хотя... с чего это Шэдоу Милк должен бояться неизвестности? Он лучше всех знает, что факт незнания (можно сказать — интриги) способен лишь на разнос бурных воображений и необязательно предвещает беду.       Осознав это, печенье безмолвно вздохнуло, чтобы его грудь понабрала побольше этого новобретённого умиротворения и рациональности. За невозможностью сопротивляться следующим рейсом прибыло и сосредоточенное, точно холодное смирение. Вмиг обмякшие плечи, спокойный лунный блеск в разноцветных радужках — запрятали под собой некогда бушующий дух и превратили его в одну тихую безмятежную мелодию, выведшую ведьму на разливистый хохот. Как же ей забавно наблюдать обезоруженного Шута, так неожиданно и приятно обернувшегося из хитрого Арлекина в вечно печального, податливого Пьеро. Девушка была даже готова одарить его аплодисментами за такую чудесную смену образов!       Однако каждая шутка изживает себя и становится либо баяном, либо перестаёт смешить вообще. Видимо так и случилось, раз гоготание колдуньи замолкло и сменилось раздражением от такой вялой реакции Шэдоу Милка на её язвительные подколки. Он даже спрятался за шторкой своих чёрных и белых ресниц, от её запугивающего взгляда! Лежал теперь, как мертвец, прямо, неподвижно, с ничего не выражающим лицом. А с трупами ведьме развлекаться не очень нравится, поэтому было пора переходить к плану Б — прямой угрозе.       «Игнорируешь? Разве тебе не было бы интересно узнать, зачем я тебя связала?»       Шэдоу Милк даже не взглянул на вопрошающую. Может, ему и любопытно, но не стоит забывать о том, что языка, способного выразить его интерес, больше нет.       «Ну же, здесь не так то и сложно догадаться. Достаточно просто подумать, почему я использовала вместо верёвок — эти прекрасные декоративные ленты».       И снова никакой ответной реакции.       Ведьму это настолько взбесило, что она накинулась на смирного Шута. Он не видел, но почувствовал, как его голову дёрнули назад за двухцветные локоны, тем самым обнажив бледную колону горла, обычно скрытую за обширным клоунским воротником. Резкая боль, а также прохладный ветер, плеснувший по редкообнажаемой части тела, заставили Шэдоу Милка всё же распахнуть веки и с всё тем же надоедливым спокойствием вглядеться в нарастающий гнев девушки. Локоны, что были зажаты между её большим и указательным пальцем, кажется, натянулись ещё сильнее. Аж слюна брызнула из её рта, когда она отчаянно завопила:       «Уфф... Ты всё ещё не понял, о чём я или просто не осознаёшь всей серьёзности ситуации?! — истерично вздохнула колдунья.  — я собираюсь поднести тебя другой ведьме в качестве подарка. Тебя съедят!».       Но даже это не пробило Шэдоу Милка на яркие эмоции, ведь ему уже было без разницы, отдадут его в новое рабство, раскрошат на тысячу кусочков или им просто-напросто перекусят. Он — печенье, никак не способное противостоять тем, кто выше его как в прямом, так и в переносном смысле. Ему бы в родное Хлебоземье вернуться, где его ожидает не только к разбитое корыто, но и верные поданные.       Это осознание было для голубого печенья куда печальнее, чем предыдущая угроза ведьмы. Он сам не мог поверить, что  соскучился по миру, который, по его мнению, был сплошь наполнен дураками, неспособными отличить правду от лжи. По месту, в котором Шута безжалостно отвергли все, кроме парочки слуг и близнеца, что был отвергнут уже им самим. Да даже по последнему полю битвы, где он унизительно проиграл группе каких-то глупых «правдолюбов» и потерял большую часть своих сил.       Шэдоу Милк почувствовал, как тело пробила нешуточная дрожь, а также предслёзный ком, образовавшийся в горле. Впервые разлука так сильно ударила печенью под дых, вызволив не только душевную боль, но и чёткое понимание: в Хлебоземье он был не один — с ним был целый мир.       Нежданно негаданно, ведьма перестала терзать волосы трясущегося печенья. Вместо этого её указательный палец с особой нежностью провёл по его слабо мерцающему соулджему в виде глаза на воротнике. Слабая улыбка тронула губы ведьмы, отчего даже её чернильный силуэт показался светлее.       «Я вижу, ты наконец осознал».

***

      Всё исчезло так же неожиданно, как и появилось, только тогда разум заслонила тьма, а сейчас  — одна яркая вспышка света. Мокрые глаза дезориентировано заметались по знакомой комнате и зафиксировали... спящую за своим рабочим столом Неряху? О, и конечности уже не были связаны этими глупыми ленточками. Хоть что-то хорошее сделала эта странная девица, пока он сладко спал.       Поочерёдно моргнув подобно жабе, его взгляд припал к единственному окну в этой комнате. Непроглядная тьма глянула на него в ответ, и Шэдоу Милк понял, что сейчас стоит глубокая ночь.       Но подождите... если он до этого заснул и только сейчас проснулся, то разве за окном должно находиться не утро? Шут помнил, что перед тем, как связанный он отключился от вспышки, за окном уже светало, а значит, он либо проспал весь день, либо всё до этого было нереальным.       Впрочем, сейчас печенью и удастся это проверить, ведь ведьма за столом шевельнулась, постепенно приходя в сознание. С её стороны послышался протяжный зевок, после чего та выпрямилась и потянулась, дабы размять затёкшие руки, а также спину. Тело колдуньи явно не оценило такое безматрасное неуважение.       Шутовское печенье церемониться не стало и сразу в лоб спросило:       — О-хо, неужели ведьме надоели игры в связывание? Признаться честно, моё сердечко затрепетало, когда я обнаружил у кого-то вроде тебя такие любопытные пристрастия, — вылетел сарказм с его типично лукаво ухмыляющегося рта.       Ведьма обернулась на звук, засекла на кровати Шэдоу Милка, и только после склонила голову в недоумении.       — Не совсем понимаю о чём речь, но и тебе доброго утра... — кинула она взгляд на окно и обомлела — Ну, или правильнее сказать, «ночи». Хотя, как там было... «когда проснулся, тогда и утро»?       Лжец усмехнулся в ответ на сонные рассуждения Неряхи. Хорошо, что она пока ещё не осознала, что он в каком-то роде раскрыл события своего ночного (хотя скорее дневного) видения, в котором великанша собственноручно его связала милы... кхм-кхм, ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ глупыми ленточками! (И это ещё Шэдоу Милк смеет называть пристрастия ведьмы любопытными...?)