Двое против всех

Кровь всё продолжала затекать в домик охотника. Визги мужиков превратились в жалкое поскуливание, предшествующее агонии, али это зверь оплакивал братьев своих? Катюша ответ на сей вопрос не знала, но решила, что надобно бы убираться отсюда. Да, хоть к костру. Уже плевать она хотела на встречу с известным ей парнишкой да мужиком, сидящим напротив Егорки. Только вот Гриша… Григорий тихохонько посапывал, лёжа на половицах под столом. Рука одна под головою покоилась, едва ли не калачиком Иваныч наш свернулся. Катя глубоко вздохнула. Тяжёлая ноша нынче была у неё. Одна ручонка на шею закинута, другая, словно верёвка, болтается. Ноги, свинцом налитые, еле волочатся по земле. А Катюша не смеет хрипеть и ругаться на мужа. Не смел и упасть Григорий наземь, разбивая остатки светлого лица, что не совсем успели раздуться, накаченные бурдой всех сортов от тех мужиков. Как бы не подох он от сей ядрённой смеси. Она. Катя с ним была, а боле Григорий и не желал. Осторожно ступая по мягкой земле, обходя вывернутые наизнанку тела, морщась от каждых кишок, торчащих из разодранных пуз, сглатывая горькую и вместе с тем кислую слюну, стоило глазу напороться на валяющиеся подле черепушек с жалкими лоскутами кожи мозги, Катя тащила на себе Григория, что не смел отводить от неё взгляда. Страсть. Кровь. Погоня, которой и не было. Всё это переполняло Гришу. Страсть подступала откуда-то снизу, слегка упираясь в прочную ткань штанов. Кровь полоскалась в носу. Тому послужили и её приторный запах, заполняющий всю округу, смешивающийся со смрадом от грязных и вонючих, немытых и небритых мужиков, вернее, от того, что от них осталось, и порванный капиллярчик. Несколько красных капелек уже успело упасть на белоснежное (когда-то) одеяние Кати. Но той было наплевать. — Лишь два цвета вижу я, — прохрипел Гриша, заставив Катю изумиться, скользнув по болтающемуся сбоку мужу взглядом. — Чёрный, — круги заходили перед очами. — Белый, — наслаивались на них звёздочки, что застилают глаза, стоит тебе сильно-сильно приложиться головушкой обо что-то твёрдое-твёрдое. — Презираю! — хрипел хмельной Гришка, размахивая единственной рукой. — Презираю! Не хочу! Не хочу! — качал он головой, рискуя самовольно повторить судьбу висельника, которому повезло, и палач попался грамотный. Задевая небритой щекой кожу жены своей, Гришка бубнил всё под нос. — Мир не тот! Мир не тот! А Катя молчит. Только искоса смотрит на него, вразуметь пытается: что же имеет в виду Григорий? Хрусть. — Что? — не успело это жалобное, произнесённое на одном дыхании «что» вырваться из уст Катерины, как она, увлекая за собою и Гришку, провалилась в яму, прикрытую ветками и перегноем. — Мечты мои! — выл Григорий, лёжа на спине на колючих ветках ели. — Сбылись они! — А Катя принялась тут же отряхиваться да пытаться хоть как-то выбраться из сей могилы. — Только я и ты! — так же орал пьяница. — Мы в одной… — Мы однажды, — зло перебила его Катя, обернувшись на мужа, не увидев ничего, кроме как раскинутого на земле тела, походящего на звёздочку. — Оживём во снах! — К чему молвила сию метафору? Она и сама понять не смогла. — Ты пушинка, любимая! — кричал ввысь Гриша. — Ты на небе! — Голос кривой, косой, отныне даже сиплый, ибо связки имеют очень неприятное свойство — рваться. — Я же — камень! И я тут! — прохрипел он последнее слово, совсем закашлявшись. — Ох, Гриша, — смиловолась Катя, наблюдая заново засыпающего мужчину. Она прилегла к нему на грудь, чувствуя горячей щекой его колотящееся сердце. Холодная рука накрыла её, пройдясь по спине. Так они и уснули. Вот только какой это был сон? Вечный али…