Глава 3

Ночь опустилась на землю густым покрывалом, укутав холмы и перелески в плотное молчание, нарушаемое лишь далеким уханьем совы и тихим шелестом ветра. В землянке царил полумрак, лишь подрагивающие язычки пламени в очаге отбрасывали беспокойные тени на земляные стены. Воздух был тяжелым, пахло дымом, сыростью и лекарственными снадобьями. Морана спала на своей подстилке у дальней стены, свернувшись калачиком под своим зеленым плащом. Дыхание ее было ровным и тихим, лицо казалось умиротворенным, почти детским. Боромир не спал. Он лежал на спине, глядя невидящим взглядом в низкий потолок, и слушал, как гудит кровь в ушах. Боль вернулась. Она подкралась незаметно, сначала тихим шепотом в раненом боку, потом все настойчивее, перерастая в тупое, изматывающее сверление, будто кто-то медленно поворачивал в его плоти клинок. К боли присоединился жар. Он подступал волнами, то обдавая ледяным ознобом, от которого стучали зубы, то бросая в липкий пот. Голова стала тяжелой, мысли путались, сплетаясь в кошмарный клубок из обрывков воспоминаний и видений. Снова Амон Хен, крики хоббитов, уродливые морды орков… и Кольцо, сияющее ледяным огнем, такое манящее… Его собственная рука, тянущаяся к Фродо… Позор! Несмываемый позор! Боромир застонал, звук вырвался хриплым, сдавленным. Он попытался повернуться на здоровый бок, но движение отозвалось такой острой вспышкой боли под ребрами, что он заскрипел зубами и снова замер. Проклятье, подумал он с отчаянием, снова эта боль… невыносимо… Морана во сне беспокойно шевельнулась, что-то пробормотав. Потом затихла. Боромир стиснул кулаки, пытаясь перетерпеть приступ боли. Он не хотел ее будить. Не хотел снова видеть ее сочувствующий взгляд, снова принимать ее помощь. Это было унизительно. Но боль была слишком сильна. Еще один случайный стон сорвался с его губ. Он закусил губу, чувствуя соленый привкус крови. Но на этот раз Морана проснулась. Она резко села на своей подстилке, испуганно озираясь в полумраке. Ее глаза, еще затуманенные сном, широко раскрылись, когда она различила его фигуру. — Боромир? — прошептала она встревоженно. — Ты что? Плохо? Подожди, я сейчас... Она быстро скинула плащ и подскочила к нему, опустившись на колени у его ложа. Положила прохладную ладонь ему на лоб. Он инстинктивно дернулся от ее прикосновения, но у него не было сил отстраниться. — Да у тебя жар! Но не волнуйся, сейчас мы тебя остудим! Беспомощность. Снова эта унизительная, всепоглощающая беспомощность. Он, воин, привыкший переносить раны и лишения стоически, теперь корчился от боли, как слабый щенок. Стыд смешивался с физическим страданием, делая его почти невыносимым. Она быстро отошла к своим запасам, порылась в мешочках и склянках, смешала какие-то порошки в небольшой деревянной чаше. Вернулась она с темным, густым напитком, источавшим резкий, пряный запах. — Выпей, — сказала она, осторожно приподнимая его голову. — Это особо сильное снадобье, оно должно быстро притупить боль и сбить жар. Только осторожно, оно чуть-чуть горчит… или не чуть-чуть. Боромир жадно припал к чаше, выпив теплую, вязкую жидкость до дна. Зелье было обжигающе горьким, с сильным привкусом каких-то корней и смолы, оно обожгло горло, но почти сразу же по телу начала разливаться странная, тяжелая волна тепла, постепенно приглушая острые края боли. — Оно подействует быстро, но не сразу, — сказала Морана, убирая чашу. Она осталась сидеть рядом, на корточках, глядя на него с беспокойством. — Нужно совсем немножко потерпеть, и всё будет хорошо. Ты хорошо справляешься. Я бы на твоем месте уже пищала и каталась по полу. Боромир снова отвернулся, тяжело дыша. Тишина снова окутала их, нарушаемая лишь его тяжелым, прерывистым дыханием. Он закрыл глаза, ожидая облегчения. — Тебе часто снятся кошмары? — спросила Морана тихо, нарушив молчание. Боромир не открыл глаз. — Какое тебе дело? — пробормотал он слабо. — Ты часто разговариваешь во сне, — мягко пояснила она. — Зовешь кого-то… Фродо, кто это? Это твой друг? Вы поссорились? Боромир промолчал, хотя внутри его разбирал ледяной страх. Так он все секреты разболтает во сне. Что если это умышленная коварная ловушка? Поить его колдовскими отварами, а затем подслушивать его сонный бред? Морана тихо вздохнула. — Мне тоже часто снятся кошмары, — проговорила она задумчиво, глядя на огонь. — Хотя, знаешь, в последние дни они как-то притихли. Наверное, потому что я целыми днями бегаю вокруг тебя. Вот и не остается сил на... воспоминания. — Воспоминания? — сам не зная для чего, спросил Боромир. — О семье, о доме. Об отце. Его звали Радос. Он тоже был лекарем, я уже упоминала? Очень хорошим. Люди со всей округи шли к нему за помощью. А потом… потом его выбрали главой нашего города, Равны. Он все отнекивался, говорил, что его дело — лечить, а не управлять. Но времена были неспокойные, а люди его любили и доверяли… Она говорила мягко, с рассеянной улыбкой, словно рассказывая добрую сказку, которую сама давно не слышала. Боромир слушал краем уха, все еще погруженный в свои ощущения, в борьбу с остатками боли и подступающей дремотой от зелья. — Моя Равна — красивый город, — продолжала Морана, и в ее голосе появились теплые нотки. — Он стоит на холмах, над широкой рекой, впадающей в озеро Рун. Весь деревянный, резной… Камня у нас не так много. Отец говорил, что руки наших мастеров помнят песни деревьев, потому каждое здание построено с любовью и благословлением. У нас был большой дом, с прекрасным садом… Моя мать так любила цветы, все утопало в цветах… У меня был старший брат Вран, такой бойкий, в голове ветер, но мы с ним были, как говорят, не разлей вода. Всегда носились по округе как два урагана и находили приключения на свою голову. А потом отец латал наши раны и наказывал всегда почему-то только Врана, мол, он подвергает младшую сестренку опасности. А мы — знай себе, снова убегали! Так хорошо было, так вольно. Морана замолчала, проведя рукой по лицу. — А еще у меня была... есть младшая сестра, Мирина. Имя похоже на мое, да? — Морана печально улыбнулась. — Она… она болела. С самого детства. Слабая была, почти не вставала с постели. Отец перепробовал все свои снадобья — ничего не помогало. Он очень страдал. Смотрел на нее и будто сам увядал. Боромир не шевелился, но слушал теперь внимательнее. Боль почти отступила, оставив после себя лишь тупую тяжесть и слабость. Сознание прояснилось. — А потом пришел Мордор, — голос Мораны стал тише, и даже огонь в очаге будто притих. — Сначала посланцы, с новыми требованиями… Отец долго совещался со старейшинами. Они решили… решили уступить. Мордор требовал каждого первенца-сына для своей армии. Это было ужасно… Столько слез было пролито в Равне… Но отец надеялся, что это цена за мир. Что если мы отдадим требуемое, нас оставят в покое. Мой старший брат, Вран… ему как раз исполнилось восемнадцать. Его забрали одним из первых. Морана снова замолчала. Угольки потрескивали, бросая зловещие отсветы на ее лицо. — Но Мордору было мало, — затем прошептала она с горечью. — Через пять лет они пришли снова. И потребовали… потребовали вторых сыновей. А если в семье не было второго сына, то дочь. Для… для утех их командиров... Ее голос дрогнул. — Вот тогда отец и воспротивился. Он сказал, что такого уговора не было. Что он не отдаст больше ни одного ребенка Равны на поругание. Он пытался говорить с посланником Саурона, обсуждать требования, предлагать другое... Кончилось тем, что его схватили. Обвинили в неповиновении воле Властелина. И… и казнили. На главной площади. На глазах у всего города. И нас заставили смотреть, мою мать и меня… сестра была дома, она не видела… слава Создателю. Она говорила отрывисто, задыхаясь, словно заново переживая тот ужас. Боромир молчал, но внутри у него что-то шевельнулось. Казнь на глазах у семьи… Он представил себе эту картину, и ему стало не по себе. — Мать так кричала, умоляла, она чуть не сошла с ума от горя, — продолжала Морана уже совсем тихо, вытирая слезы, которые все-таки покатились по щекам. — Она стала прятать меня, я тогда чуть ли не жила под кроватью. Этот образ и сейчас стоит перед глазами, орки шатаются по дому, все переворачивают вверх дном, забирают ценности, а я прячусь и тихо молюсь. Тщетно, все равно схватили. Как дочь изменника. Меня должны были отправить в Мордор… той самой… для утех... — она с трудом выговорила это слово. — Но по дороге… ночью мне удалось бежать. Просто бежать, куда глаза глядят. Я шла на север, потом на запад, вдоль предгорий… Я хотела найти место, где нет власти Саурона. Где можно жить… просто жить. Вот так я и стала скитаться. Она замолчала, и в тишине слышно было только треск огня и ее прерывистое дыхание. Сердце Боромира сжималось от смеси противоречивых чувств. Ярость на Саурона, на весь этот проклятый мир, где такое возможно. Жалость к этой девушке, казалось бы, врагу, которая пережила такой ужас. История ее семьи… она была полна горя и потерь, так похожих на те, что он видел в Гондоре. Но мысль о ее брате, Вране, сейчас служащем в армии Мордора, вызвала в нем привычную волну отвращения. — А брат твой… ? – спросил Боромир неожиданно для самого себя. Голос его прозвучал глухо. Морана подняла на него глаза. В них блеснула слабая, отчаянная искра надежды. — Я не знаю, что с ним стало, — прошептала она. — Их угнали на юг, говорили, что у Мордора большие лагеря для обучения… Я все время думаю о нем. Жив ли он? Не стал ли он… жестоким, озлобленным? Может, он тоже сбежал? Или… или попал в плен к вашим? Я так надеюсь… надеюсь когда-нибудь его найти. Узнать, что он жив… Она закончила говорить и посмотрела на Боромира. В ее глазах стояли слезы, но она больше не плакала. Она обнажила перед ним свою боль и теперь ждала какой-то реакции, какого-то слова поддержки, может быть, сочувствия. Боромир молчал. Снадобье притупило боль, но обострило чувства. История Мораны потрясла его. Он почти поверил ей. Почти… Но потом она упомянула Врана, служащего в армии Мордора. И сразу вся ее любовь, нежность и жалость к брату показаиась ему преступными, кощунственными. Надежда на жизнь для того, кто носит знак Врага и убивает его соотечественников? Нет. Так не должно быть. Вся его жесткость, весь его кодекс чести воина Гондора вернулись с новой силой. Сражаться за Саурона… Это было худшее падение, которое он мог себе представить. Для него, терзаемого виной за минутную слабость у Кольца, мысль о том, чтобы добровольно или по принуждению бороться на стороне Тьмы, была невыносима. — Твой отец, истерлингка, — проговорил он медленно, чеканя каждое слово, — он допустил непоправимую ошибку. Не стоило пытаться задобрить волка куском мяса, надеясь, что он не съест всю овцу. Он сам отдал первенцев своего народа на службу Тьме. Сотрудничал с Мордором. И поплатился за это. Морана смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря своим ушам. Ее губы дрогнули. — Но ему пришлось… он защищал… они угрожали вырезать весь город... — И он выбрал путь сделки с Врагом, — перебил Боромир безжалостно. — А у таких сделок всегда один конец. Что же до твоего брата… — Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Не тешь себя пустыми надеждами. Он теперь воин Саурона, враг Гондора и всех свободных народов. Лучше умереть с честью, чем жить рабом Мордора. Молись не о том, чтобы он был жив, а о том, чтобы он принял быструю и милосердную смерть от гондорского меча, прежде чем его душа окончательно сгниет во мраке. Уж лучше так, чем до конца своих дней служить Тьме и гореть потом в вечном огне. Он сказал это твердо, почти с какой-то мрачной убежденностью. В его понимании мира это была суровая, но справедливая правда. Слуги Саурона заслуживали лишь смерти. И быстрая смерть от меча врага была действительно милосердием по сравнению с тем, что ожидало их в случае победы или поражения их господина. Но для Мораны его слова прозвучали как удар хлыста. Она смотрела на него несколько мгновений с ужасом и неверием, словно не могла осознать чудовищность сказанного. — Как… как ты можешь такое...?! — прошептала она, задыхаясь. — Желать смерти… и называть это милосердием… — Я сказал правду как она есть, — отрезал Боромир неумолимо, хотя в его душе уже зарождалось непрошенное сомнение. — Честь дороже жизни. Ваш народ забыл об этом, потому и пал так низко. Гондор помнит. И потому мы стоим. — Ты… ты жестокий человек, гондорец! — Слезы хлынули из ее глаз неудержимым потоком. Она вскочила на ноги, отшатнувшись от него, словно от чудовища. — Я… я думала… — Она не могла больше говорить. Задыхаясь от рыданий, она повернулась и бросилась к выходу. Отдернув тяжелую завесу, она выбежала наружу, в холодную, темную ночь. Боромир остался один. Тишина обрушилась на него, оглушающая после ее рыданий. Он смотрел на колышущуюся завесу, за которой скрылась Морана. Он достиг своей цели. Он оттолкнул ее. Поставил ее на место. Развеял ее глупые иллюзии. Он должен был чувствовать удовлетворение. Правоту. Но вместо этого в душе шевелилось что-то неприятное, похожее на… вину? Боромир попытался отогнать это чувство. Он сказал правду. Жестокую, но правду — какой еще может быть правда в эти ужасные времена? Слуга Саурона заслуживает смерти. Это закон войны. Но образ плачущей девушки, убегающей в ночь, не выходил из головы. Она спасла ему жизнь. Она ухаживала за ним. Она доверила ему свою страшную историю. А он… он растоптал ее последнюю надежду. Он почувствовал себя… грязным. Не благородным воином, отстаивающим правду, а злым, мелочным человеком. Он ненавидел свою слабость и, возможно, именно поэтому ударил ее так больно — чтобы доказать самому себе, что он все еще силен, что он все еще может причинять боль врагу. Он лежал в тишине, прислушиваясь к звукам ночи снаружи. Не возвращается ли Морана? Куда она побежала? Там же опасно… Эта мысль была непрошеной, неуместной, но она возникла. Легкий холодок тревоги коснулся его сердца. Он попытался подавить его. Она сама виновата, сама убежала. Пусть плачет. Пусть уходит. Ему все равно. Но ему не было все равно. И это было самое худшее.

***

Ночь снаружи была холодной и безразличной. Ветер гулял по пустынным холмам, завывал тоскливую песню в ветвях одиноких, искривленных деревьев. Лишь луна да тусклые, далекие звезды мерцали в чернильной вышине, их свет был слишком слаб, чтобы разогнать мрак, но достаточен, чтобы очертить контуры мира вокруг Морана сидела на холодной, влажной земле недалеко от входа в землянку, обхватив колени руками и уронив на них голову. Слезы текли ручьями, обжигая замерзшие щеки. Она плакала не навзрыд, а тихо, судорожно всхлипывая. Как он мог? Как он смел судить ее брата, не зная его, не зная обстоятельств? Как он мог быть таким жестоким после того, как она… она открыла ему свою душу, доверила самое сокровенное, самое больное? Она ведь спасла его. Вытащила полумертвого из реки, перенесла в свое убежище, делилась последней едой, ночами варила целебные отвары, терпела его надменность, его подозрения, его злые слова. И не из корысти! Нет! Просто… потому что он был живой. Потому что он страдал. Потому что она — лекарь, и ее сердце не могло пройти мимо чужой боли. А еще… она сама себе боялась в этом признаться, но где-то в глубине души теплилось и другое. Желание понять. Понять этих гордых, сильных людей Запада, которые так ненавидели ее народ. Понять причины этой страшной войны, этой вездесущей ненависти, что отравила весь мир. Он был гондорец — он должен был знать. И она надеялась… наивная дурочка. Надеялась, что сможет поговорить с ним, когда он окрепнет, что, может быть, не мечом, но добрым словом поможет укрепить мир между их народами, хотя бы немножко приблизить конец этой жуткой войны. И одиночество… О, как она устала от одиночества! Несколько лет скитаний, страха, недоверия, вечного бегства. Она так истосковалась по простому человеческому общению, по кому-то, с кем можно было бы перемолвиться словом, кто не смотрел бы на нее с подозрением или похотью. Ей так нужна была компания, пусть даже компания этого колючего гондорца. Она почти начала привыкать к его присутствию, к их странному, напряженному сосуществованию. Почти начала чувствовать… что-то похожее на… какую-то связь. И вот он разрушил все одним махом. Плевок в душу. Растоптанная грязными сапогами надежда. Несправедливо, билась мысль в голове. Она его лечит, а он в ответ дает лишь ненависть! Горечь подступила к горлу тошнотворным комком. Может… может, зря она его тогда спасла? Может, стоило оставить его там, на берегу, отдать на волю реки? Было бы меньше боли… для нее. Морана содрогнулась от этой злой, мстительной мысли. Нет! Нельзя так думать! Она — дочь Радоса, лекаря. Ее руки созданы исцелять, а не губить. Она уткнулась лицом в колени. Ветер шевелил ее волосы, холод пробирал до костей сквозь тонкую рубашку и юбку, но она не замечала. Ей было все равно. Она не хотела возвращаться в землянку. Не хотела видеть его. Пусть этот гондорец останется там один, со своей праведной надменностью. А она… она побудет здесь, под безразличным небом. И вдруг, сквозь шум ветра и стук собственного сердца, она уловила другой звук. Тихий, прерывистый шорох где-то неподалеку. Словно кто-то осторожно ступал по каменистой почве. Потом — треск сухой ветки. Морана замерла, прислушиваясь. Сердце тревожно екнуло. Показалось? Нет. Снова треск. И еще… какое-то тихое, шаркающее движение. Морана медленно повернула голову в ту сторону, откуда доносились звуки. Вглядывалась в темноту, пытаясь различить хоть что-нибудь. Сначала ничего не было видно, только колышущиеся тени кустов. Но потом… там, на гребне соседнего невысокого холма, мелькнул силуэт. Сгорбленный, угловатый, движущийся короткими, резкими перебежками. Он остановился, словно принюхиваясь к ветру, потом снова двинулся вперед, спускаясь по склону в их сторону. Орк! Сомнений быть не могло. Его характерная сутулая фигура, грубые черты, когтистые лапы, угадывающиеся даже в ночи. Ледяной ужас сковал ее тело. Дыхание перехватило. Это орк-разведчик. Он явно что-то вынюхивал, высматривал. Возможно, искал следы… их следы? Если он найдет землянку… если он поднимет тревогу… Паника подхлестнула ее, вытеснив и обиду, и горечь, и слезы. Нужно было действовать. Немедленно! Предупредить гондорца! Спрятаться! Морана вскочила на ноги, стараясь не издать ни звука, и бросилась к землянке. Ноги заплетались от спешки и пережитого волнения, но она бежала так быстро, как только могла. Она не думала о Боромире, о его жестоких словах. Она думала только об опасности, о том, что их могут обнаружить. Подбежав ко входу, Морана лихорадочно начала действовать. Рядом с землянкой были заранее припасены несколько колючих кустов и пучки сухой травы, переплетенные с ветками, — примитивная, но действенная маскировка. Она быстро расставила их перед входом, стараясь придать как можно более естественный вид, забросала сверху землей и опавшими листьями, которые всегда держала под рукой. Она работала с отчаянной скоростью, ее пальцы дрожали, почти не слушались. Нужно было успеть. Закончив, она на мгновение замерла, прислушиваясь. Шорох приближался. Орк был уже совсем рядом. Морана юркнула в землянку, плотно прикрыв за собой замаскированный вход изнутри куском темной рогожи. В землянке было почти темно, лишь угли в очаге отбрасывали слабый красноватый свет. Боромир лежал на своем ложе. Он не спал. Его глаза были открыты и смотрели в потолок. Услышав шум у входа, он резко повернул голову. — Что?... — начал он было, но увидев ее испуганное, бледное лицо, ее прерывистое дыхание, осекся. — Что случилось? Морана приложила палец к губам, ее глаза были широко раскрыты от страха. — Тссс! Беда! — прошептала она. — Снаружи орк. Боромир мгновенно понял все без лишних слов. Он уже тянулся к своему мечу, теперь предусмотрительно лежавшему в близком углу. — Один? — прошептал он так же тихо, вглядываясь в ее лицо. Морана кивнула. — Кажется, да. Разведчик. Он идет сюда. Я… я замаскировала вход. Может, не заметит, надеюсь... — Далеко? — Близко! Совсем близко! Ой, что теперь будет! — торопливо шептала Морана, она бросилась к очагу и накрыла угли пустым котлом, поместив землянку почти в полный мрак. — Быстрее, сюда, в угол. В самый дальний, — скомандовал Боромир. Он уже осторожно, стараясь не шуметь и не потревожить раны, переместился в дальний, самый темный угол убежища, где тень была гуще всего. Он сидел на земле, прислонившись спиной к холодной стене, и держал меч наготове. Морана быстро скользнула к нему и опустилась рядом, прижавшись к стене. Землянка была тесной, и в углу им пришлось сидеть почти плечом к плечу. — У тебя… есть при себе какое-нибудь оружие? — прошептал Боромир, не поворачивая головы, его взгляд был прикован к завесе. — Да… есть… — так же шепотом ответила Морана и, помедлив секунду, бесшумно достала из закромов короткий меч. Он выглядел жалко, короткий, широкий, с местами выщербленным лезвием и простой деревянной рукоятью. Скорее большой нож, чем меч. Она неуверенно сжала рукоять. — Но я не... — Держи наготове и сиди тихо. Они замерли, превратившись в слух. Тишина в землянке казалась оглушительной. Снаружи доносились тихие ночные звуки — шелест листвы, далекий крик ночной птицы. Они сидели на корточках, почти касаясь друг друга. Боромир чувствовал тепло ее тела рядом со своим, слышал ее сбившееся дыхание совсем близко. Всего несколько минут назад он наговорил ей ужасных вещей, довел до слез, заставил убежать в ночь. А теперь они сидели здесь, плечом к плечу, объединенные общей опасностью, зависимые друг от друга в этой тесной, темной норе. А потом… они услышали это. Шаркающие шаги совсем рядом. Кто-то ходил прямо над ними, по крыше землянки. Шаги были тяжелыми, неровными. Затем раздалось характерное орочье принюхивание, громкое и влажное. Омерзительное. Морана затаила дыхание, ее пальцы до боли сжали рукоять бесполезного меча. Боромир тоже напрягся. Он был готов к бою, даже в таком состоянии, но он понимал, что еще слишком слаб для прямого столкновения. Слишком много риска. Если орк его прикончит, что станется с Мораной? Она же не сможет... Шаги на крыше замерли. Потом снова послышалось принюхивание. Орк явно учуял что-то — дым от очага, запах человека? Он потоптался на одном месте, потом прошел чуть дальше, к краю холма. Снова постоял. Послышалось какое-то невнятное бормотание на орочьем языке. Боромир затаил дыхание, сердце бешено колотилось в груди. Он сжал кулаки, чувствуя прилив бессильной ярости. Будь он в силах, он бы выскочил наружу и встретил эту тварь лицом к лицу! А сейчас… сейчас он мог только сидеть здесь, в темноте, рядом с женщиной-истерлингом, и надеяться, что их не найдут. Это было унизительно. Послышалось шуршание — орк трогал ветки, разгребал листья? Боромир почувствовал, как холодок пробежал по спине. Сейчас… сейчас он их найдет. Он мысленно приготовился к схватке. Но орк, постояв еще немного, что-то недовольно проворчал и пошел дальше. Его шаги стали удаляться, тяжелые, неровные, но уходящие прочь от землянки. Боромир слушал, затаив дыхание, пока звуки совсем не стихли в ночной тишине. Они сидели не двигаясь. Прошла минута, другая. Тишина. Орк ушел. Морана медленно выдохнула воздух, который, казалось, держала в легких целую вечность. — Кажется, все… — прошептала она. — Нужно подождать. — тихо ответил Боромир. — Он может вернуться. Или привести других. Они продолжали сидеть в тесноте и тишине. Опасность миновала, но ее ледяное дыхание все еще ощущалось в воздухе. И теперь, когда непосредственная угроза отступила, на первый план вышло другое — неловкость их положения. Эта близость, вынужденная, после всего, что произошло между ними этой ночью, была мучительной. Боромир старался не смотреть на Морану, но боковым зрением все-таки видел ее профиль, очерченный слабым светом лунного света через полуприкрытое окно, прямой нос, чуть приоткрытые губы, длинные ресницы, все еще влажные от слез. И снова эта непрошеная, неуместная мысль — она красива. Даже сейчас, испуганная, заплаканная, стиснувшая в руке свой нелепый меч. Красива какой-то пронзительной, беззащитной, дикой красотой. Боромир нахмурился, отгоняя эту мысль. Что за вздор ему постоянно лезет в голову! Как может истерлингская девица быть такой? Это неправильно! Наверное, это от слабости, попытался он объяснить себе, от долгих странствий и скитаний. Слишком давно не видел женщин вблизи… вот и мерещится всякое, даже в этой… восточной девке. Вина, которую он пытался подавить, вернулась с новой силой. Это он выгнал ее туда, под нос орку. Если бы с ней что-то случилось… Эта мысль была неприятной, она вызывала странный, незнакомый укол тревоги. Он попытался отогнать эту мысль. В конце концов она просто истерлингка. Но… она спасла его. И сейчас снова спасает, замаскировав вход, спрятав их здесь. Они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли, в свои противоречивые чувства. Прошло еще несколько долгих, напряженных минут. Тишина. Только ветер снаружи. Морана вновь первой нарушила молчание. Она осторожно выбралась из угла, стараясь не коснуться Боромира. — Я… я сейчас посмотрю, — прошептала она и, прежде чем Боромир успел ее остановить, на цыпочках подошла к входу, чуть-чуть отодвинула рогожу и выглянула наружу. — Никого нет, — сообщила она чуть громче через мгновение. — Обошлось, продолжаем жить. Она отошла к очагу, открыла и вновь зажгла его, подбросила пару поленьев. Пламя вспыхнуло, осветив землянку и их лица. Боромир видел, как дрожали ее руки, когда она поправляла дрова. Боромир тоже поднялся, чувствуя слабость в ногах и тупую боль в плече. Он вернулся на свое ложе, сел, прислонившись к стене. Он хотел что-то сказать. Может быть, поблагодарить ее? Или… извиниться? За свои слова, за ее слезы, за то, что выгнал ее в ночь… Но слова застряли у него в горле. Воспоминание о его словах, сказанных незадолго до появления орка, обожгло его совесть. Он видел ее лицо, искаженное болью, слышал ее плач. Он был несправедлив. Жесток. Да, она по-прежнему истерлингка, ее брат — враг. Но ее рассказ… казнь отца на ее глазах, ее собственный плен, побег… Это заслуживало сочувствия, а не злорадства или холодных приговоров. Его чувство чести говорило ему, что он поступил недостойно. Он обидел того, кто спас ему жизнь, кто ухаживал за ним, кто только что снова спас его от смертельной опасности. Он откашлялся. Звук получился в тишине слишком громким. Морана вздрогнула и подняла на него испуганные глаза. — Ты… — начал Боромир и осекся. Слова застряли в горле. Извиняться было трудно. — Ты… молодец. С орком. Быстро сообразила. Это была неловкая, неуклюжая похвала, но это все, на что он пока был способен. Морана удивленно посмотрела на него. Ее брови слегка приподнялись. — Да я просто… очень испугалась, — пробормотала она, опуская глаза. — Испугалась, но не растерялась и сделала то, что нужно, — проговорил Боромир, все еще глядя куда-то в сторону. — Это… это похвально. Он снова замолчал, собираясь с духом. Нужно было сказать больше. Нужно было… извиниться. — Истерлингка… нет, Морана… — начал он снова, голос его звучал хрипло и неуверенно. Он заставил себя посмотреть на нее. Ее лицо в полумраке было бледным, глаза большими и печальными. — То, что я сказал… раньше про твоего отца… про брата… Это было… — он запнулся, подбирая слова, — …неправильно. Жестоко. Я… я не должен был. Он чувствовал, как краска заливает его шею. Признание давалось ему с огромным трудом. — Твое прошлое… оно… — он снова замялся, — ...никто не заслуживает такого, даже... Никто. Твой отец… он поступил как… как смог. А твой брат… — он тяжело вздохнул, — …я не имел права… желать… Я погорячился. Прости. Последнее слово он выговорил почти шепотом, быстро отведя взгляд, словно боясь увидеть ее реакцию. Морана смотрела на него несколько мгновений с изумлением, которое медленно сменялось... надеждой? — Ты… ты правда так думаешь? — спросила она совсем тихо, словно не веря своим ушам. — Да, — буркнул Боромир, все еще не глядя на нее. — Я… я обязан тебе жизнью. Уже дважды. Ты… ты заботишься обо мне. Несмотря на то… что я гондорец. Я должен быть благодарен. А я… я вел себя… — он не нашел подходящего слова, — …недостойно. Прошу прощения. Он наконец заставил себя снова посмотреть на нее. И увидел то, чего не ожидал. На ее губах играла слабая, неуверенная, но все же улыбка. Маленькая, робкая улыбка, которая преобразила ее лицо, сделала его снова живым, теплым. — Благодарю тебя, Боромир, сын Денетора, — сказала она тихо. И в голосе ее уже не было прежней обиды, только усталость и… облегчение. — Мне важно было это услышать. Я желала, чтобы отношения между нами наладились. Ненависть и распри всегда так утомляют и расстраивают. — И я думаю, что твой отец… он был бы горд тобой, — вырвалось у Боромира прежде, чем он успел подумать. Слова прозвучали искренне. Улыбка Мораны стала чуть шире. — Спасибо, — прошептала она. — Это… это много для меня значит. — но затем хитро усмехнулась. — Знаешь, я думаю… надо пойти, найти этого орка и поблагодарить его за то, что нас помирил! Боромир легко рассмеялся. Что-то изменилось в обстановке землянки. Лед тронулся. Стена враждебности дала трещину. — Тебе нужно снова перевязать раны, — сказала Морана, возвращаясь к своей роли целительницы. — Мы пропустили вечернюю перевязку из-за... ну, всего. А раны, между прочим, не любят, когда про них забывают. Боромир молча кивнул. Он все еще чувствовал себя неловко, но протестовать не стал. Он осторожно снял рубаху, обнажив перевязанное плечо и грудь. Морана подошла со своими привычными склянками и тряпицами. Она опустилась на колени рядом, и он снова ощутил ее близость, но теперь она не вызывала прежнего раздражения. Скорее… странное, смутное волнение. Морана осторожно развязала повязки. Ее пальцы были все так же легки и прохладны. Она внимательно осмотрела раны. — Эта… — пробормотала она, касаясь края самой глубокой раны на плече, той, что болела сильнее всего. — Она все еще выглядит нехорошо. Воспаление не спадает полностью. Но эта… — она указала на другую рану, ниже, на животе, — Так старается поскорее зажить, вот молодец. Смотри! Боромир посмотрел туда, куда она указывала. И его глаза расширились от изумления. Рана, которая еще несколько дней назад выглядела глубокой, теперь… она стала быстро затягиваться! Края ее сошлись, кожа вокруг была чистой, розовой, без малейших признаков воспаления. Это было… невозможно. Раны от орочьих стрел, часто отравленных, заживали долго и мучительно. А эта… затянулась за считанную неделю? — Но как?! — вырвалось у него недоверчиво, почти испуганно. — Как?.. Что это за колдовство? Подозрение, дремавшее в глубине души, вспыхнуло с новой силой. Это быстрое заживление… это не могло быть естественным. В Гондоре поговаривали про черную магию истерлингов. Может, и она... Морана подняла на него глаза и рассмеялась. На этот раз ее смех был легким, почти беззаботным. — Колдовство? Ну что ты, Боромир! Какое колдовство? Просто… очень редкие ингредиенты. И немного знаний. Его подозрительный взгляд ее, казалось, ничуть не смутил, а скорее позабавил. — Не верю, — проворчал Боромир. — Я видел много ран. И знаю, как они заживают. Так быстро… это неестественно. — Для вас, гондорцев, может, и неестественно, — пожала плечами Морана, снова принимаясь за обработку другой раны. — А для тех, кто знает хитрости природы Средиземья, вполне объяснимо. Отец учил меня многим секретам. И за годы странствий я тоже кое-чему научилась. Она промокнула рану на плече тряпицей, смоченной в каком-то пахучем отваре. Боромир поморщился. — Вот это, например, — сказала она, кивнув на тряпицу, — кора серебристой ивы и листья горного бадана. Снимает жар и боль, очищает рану. А вот та мазь, которой я смазывала другую рану… — она взяла небольшую глиняную баночку с темно-зеленым содержимым, источавшим резкий, смолистый запах. — Это особое средство. Его секрет я узнала у одного старого отшельника, когда шла через Рованион. Ох и странный дедушка это был! Все утверждал, что умеет разговаривать с медведями! Она открыла баночку и дала Боромиру понюхать. Запах был сильным, но не неприятным — смесь хвои, смолы и каких-то пряных трав. — Здесь смола кедра-плакуна, что растет только на северных склонах, толченые листья луноцвета — он светится в темноте и собирать его нужно только в полнолуние, — и порошок из мха, который называют «живым изумрудом», потому что он способен ускорять заживление и сращивать даже самые глубокие порезы. Ну, и еще пара секретных ингредиентов, — она лукаво улыбнулась. — Этот отшельник сказал, эта мазь — дар Серых Гор, и пользоваться ею нужно с особым уважением. Морана говорила увлеченно, ее глаза блестели. Видно было, что она любит свое дело, гордится своими знаниями. Боромир слушал, и его недоверие постепенно сменялось любопытством. Кедр-плакун? Луноцвет? Живой изумруд? Он никогда не слышал о таких вещах. — Рованион… — пробормотал он. — Дикие земли. Я слышал, там много опасностей. Орки из Мглистых гор, разбойники… и говорят, тень крепости Дол Гулдур лежит на южной части Лихолесья. Как ты прошла там одна? — О, это было… то еще приключение, — усмехнулась Морана. — Опасностей хватало, это правда. Сражаться толком я не научилась, зато умею хорошо прятаться и обходить опасные места стороной. Иногда встречала добрых людей — лесорубов, охотников, даже гномов пару раз видела! Иногда жила в местных поселениях. А иногда приходилось убегать со всех ног от… всякого. Но природа там неописуемая. Густые древние леса, горы, уходящие в облака, болота с поющими лягушками… И столько легендарных редкостей! Я собрала целую коллекцию! Она вдруг оживилась, пододвинулась ближе к свету и начала расстегивать свои многочисленные мешочки и сумки. Там были пучки сушеных трав, издававших пряные, горькие и сладкие ароматы, корешки причудливой формы, маленькие глиняные горшочки с темными и светлыми мазями, склянки с разноцветными жидкостями, мешочки с порошками — серыми, зелеными, желтыми… А еще — несколько небольших кристаллов, тускло мерцавших в свете огня, и окаменевшие кусочки смолы. — Вот это, например, — она взяла в руки пучок сухих синеватых цветков, — лунная роса. Очень редкая трава, растет только в высокогорных долинах. Отвар из нее помогает при сильных душевных потрясениях, успокаивает сердце… А это, — она показала на темно-серый порошок в маленьком кожаном мешочке, — сумрачник, смешанный с кристаллами тракса и еще рядом вещей. Тот самый, что я вам давала от боли. У него сложный состав, но он очень сильный, почти как волшебство. И опасный, почти как волшебство. Если злоупотреблять… можно навредить себе. Он ведь не лечит, только обманывает тело, заставляет забыть о боли. Она с увлечением рассказывала о каждом своем сокровище, ее пальцы бережно перебирали травы и кристаллы. Боромир слушал, с удивлением отмечая, как она преображается. Исчезла испуганная, заплаканная девушка — перед ним была увлеченная, знающая свое дело целительница. — Но я еще только учусь, — призналась она вдруг, немного смутившись своего энтузиазма. — Мне часто просто везет найти что-то редкое и ценное. Настоящий лекарь, как мой отец… он мог из самой простой травы, что растет под ногами, из глины, из коры… сделать великое лекарство. Он будто знал все тайны Средиземья… Я до этого еще не доросла. Она мечтательно посмотрела на огонь. — Знаешь, Боромир, — проговорила она тихо, — у меня есть мечта. Когда все это… кончится… эта война, убийства, страх… Я хотела бы отправиться в большое путешествие. Исследовать все Средиземье — от Мглистых гор до дальнего Харада, быть может, еще дальше. Изучить все снадобья, все секреты целительства, какие только есть у разных народов — у эльфов, у гномов, у людей, может быть, еще каких-нибудь удивительных существ… И написать книгу. Большую, толстую книгу. Самое полное лечебное издание Средиземья! Чтобы знания не терялись. Чтобы можно было спасать жизни, предотвращать страшное… Она говорила с таким жаром, с таким наивным, но светлым идеализмом в глазах, что Боромир невольно заслушался. Ее мечта была так далека от его мира — мира битв, политики и борьбы. В его памяти мелькнул короткий, болезненный образ. Лицо матери. Бледное, изможденное лицо на подушках. Ее тихий кашель. Бессилие целителей Гондора. Его собственное детское отчаяние у ее постели. Она умерла от болезни, когда он был еще мальчишкой. Если бы тогда… если бы существовало лекарство… если бы был кто-то, кто знал, как его приготовить… Мысль была слишком мучительной. Он тут же отогнал ее. Прошлое не изменить. Думать о том, что могло бы быть — бесполезная пытка. — Это… благородная мечта, Морана, — проговорил он медленно, подбирая слова. Он вновь почувствовал себя неуклюжим. — Большая книга… это… это было бы полезно. Гондору… тоже всегда нужны были хорошие лекари и… знания. Он сказал это и сам удивился своим словам. Он, Боромир, говорит о пользе книг для Гондора? Он, который всегда считал чтение умных книг занятием малополезным? Морана улыбнулась ему — теперь уже открыто, радостно. — Да! Я тоже так думаю! В том числе и Гондору. Знание — это тоже сила, иногда даже мощнее, нежели меч. — Мой брат бы с тобой согласился, — Боромир тепло улыбнулся, на мгновение его суровое лицо смягчилось. — О, так у тебя есть брат? — с интересом спросила Морана. — Почему раньше не сказал? — Не довелось... Младший брат, Фарамир. — О, у вас тоже имена схожие! А какой он, твой младший брат? — Он… другой. Книжник, мечтатель. Но он очень благородный и хороший человек. Отец… отец не всегда его понимает. Он поморщился и замолчал, не желая продолжать эту тему. Отношения в его семье были сложными и болезненными. — А ты… ты хорошо владеешь мечом? — спросила Морана, меняя тему. Она кивнула на его клинок, все еще лежавший неподалеку. — Приходится, — ответил Боромир. — Моя работа. А ты? Твой… э-э… кинжал? — он кивнул на ее короткий меч, небрежно воткнутый во стол. Морана смущенно рассмеялась — тихо, но искренне. — Ох, этот? Я им разве что коренья резать умею да веревки. Ну, или пугать кого-нибудь в темноте. Я плохо умею драться, все эти нападения и отражения ударов — это так страшно! Этот кинжал… я приобрела за бесценок в одном из городков Рованиона. Теперь вот ношу его с собой… на всякий случай. Но если дойдет до драки… боюсь, толку от меня будет мало, разве что могу поддерживать и болеть. Ее откровенность и легкая самоирония обезоруживали. Боромир посмотрел на ее тонкие руки, на ее хрупкую фигуру. Да, она не была опасной воительницей. Она была… кем-то другим. Стыд снова шевельнулся в его душе. — Зато ты… много знаешь, — проговорил он наконец, когда она отложила свои сокровища и принялась аккуратно накладывать новую повязку на его плечо. — Стараюсь, — просто ответила Морана. — Вот так. Теперь лежи спокойно. Плечу нужно еще время и покой. Но все идет хорошо. Ты удивительно крепкий, Боромир. Может, тут еще и кровь Нуменора сказывается... Она поднялась, собирая свои вещи. Боромир смотрел ей вслед. Он снова подумал о ее рассказах. О Рованионе, об отшельнике, о травах, о ее доме… Она говорила об этих местах с такой тоской, с такой любовью, несмотря на все невзгоды и ужасы, что ей пришлось там пережить. — Ты скучаешь… по тем местам? По Равне? — спросил он неожиданно для самого себя. Морана обернулась, ее улыбка погасла, лицо снова стало задумчивым. — Да, — тихо произнесла она. — Каждый день. Там было… красиво. Несмотря ни на что. Но больше всего… — она запнулась, — больше всего я скучаю по матери… по сестре. Я так боюсь… боюсь не успеть. Найти лекарство и вернуться к ней. Но пока там мне нельзя появляться. Она быстро отвернулась, чтобы он не видел ее глаз. Боромир молчал. Ее слова отозвались в его собственной душе неожиданным эхом. Дом. Тоска по родному краю. Он вдруг остро почувствовал, как ему не хватает его города. Белых стен. Высокой Башни Эктелиона. Вида на Пеленнорские поля. Звона колоколов… — Я… понимаю, — проговорил он глухо, глядя перед собой. — Я тоже скучаю по Минас Тириту. По дому. Сильно. Это было признание. Простое, тихое, но для него невероятно значимое. Он позволил себе эту слабость перед ней. Морана медленно повернулась. Она ничего не сказала, но в ее взгляде теплела тень улыбки. И в этой тишине, в этом обмене взглядами было больше понимания, чем во всех их предыдущих спорах. Они пришли из разных миров, но тоска по дому, боль потерь, страх перед будущим — эти чувства были им обоим знакомы. И в этот момент они были двумя простыми одинокими душами, затерянными во враждебном мире.