Глава 5

К вечеру Бурые земли сменили свой унылый облик на нечто иное. Солнце окрасило небо в тревожные багровые оттенки, длинные тени поползли по земле, придавая камням и кустарникам зловещие очертания. Поднялся ветер, но теперь он нес с собой не пыль, а холод и едва уловимые запахи — то ли далекого дыма, то ли какой-то гнили. Боромир и Морана нашли убежище в небольшом гроте, скрытом в склоне каменистого холма. Вход в него был почти незаметен за густыми зарослями терновника, внутри оказалось на удивление прохладно и… уютно, насколько это слово применимо к дикой пещере. Стены, покрытые зеленым мхом, мягко поблескивали от влаги, с низкого потолка свисали тонкие корни растений. У входа журчал тоненький ручеек, пробивавшийся сквозь камни, его тихий плеск был единственной живой песней в этой гиблой земле. Пахло влажной землей, мхом, чем-то неуловимо свежим, чистым. Морана с тихим восторгом огляделась. — Вот это да! — выдохнула она, опуская свою сумку на покрытый мхом уступ. — Настоящий островок жизни в этой пустоши. И вода… смотри, какая чистая вода. Чудо! Вот здесь мы и задержимся, пока ты не окрепнешь. Девушка опустилась на колени у ручейка, зачерпнула пригоршню воды и с наслаждением выпила. Она достала из сумки кремень, кресало и принялась разводить небольшой костер в углублении у входа. Боромир не разделял ее восторга. Он опустился на камень у входа, спиной к уютному полумраку грота, и посмотрел наружу, на темнеющую равнину. Его лицо было мрачным, губы плотно сжаты. Действие сумрачника заканчивалось. Он чувствовал это по возвращавшейся тупой боли в ранах, по нараставшей усталости, по тяжести в голове. Обманчивая сила таяла, как утренний туман, оставляя после себя лишь горькое осознание собственной слабости. Морана тем временем набрала воды из ручья в свою чашку и принесла ему. Он жадно выпил. — Отдыхай, — тихо сказала она, отходя в сторону. — Нам обоим нужно восстановить силы после этого безумного дня. Я пока осмотрюсь вокруг, поищу. Быть может, найдется что-нибудь съедобное. А то запасы у нас невелики. Девушка вышла из грота, оставив его одного. Боромир вновь посмотрел на вход, за которым расстилались все те же унылые холмы Бурых земель. Серо-коричневая, потрескавшаяся земля, усеянная камнями. Мертвые деревья с черными, корявыми ветвями. Пыль, висящая в неподвижном воздухе. Жуткая, безжизненная земля. Вот что будет со всем Средиземьем, если Саурон победит, подумал Боромир с тоской. Он видел такие земли раньше, вокруг Мордора. Земли, где тень лежит так густо, что не растет даже трава, где воздух пропитан ядом и отчаянием. Неужели такая судьба ждет и его Гондор, его зеленые поля Пеленнора, плодородный Лебеннин, загадочный Анориен? Нет… он не мог этого вынести. Вина снова подняла голову, холодная и липкая. Если Саурон получит Кольцо... Когда Морана вернулась, ее руки были пусты. — Ничего, — сказала она с сожалением, садясь у входа в грот. — Земля здесь мертва. Только камни да пыль. Что же здесь стряслось? Почему вся природа погибла? — Я не такой знаток преданий старины, как мой младший брат. Но помню, что здесь когда-то цвели пышные сады, — тихо проговорил Боромир, словно вспоминая что-то давно забытое. — Говорят, это было прекрасное место. До того, как пришла война. Саурон здесь все уничтожил, земля и по сей день не оправилась. Они провели остаток дня в гроте, отдыхая. Боромир задремал на несколько часов беспокойным, поверхностным сном, полным тревожных видений. Морана тихо сидела у входа, что-то записывая в свой дневник или просто с тоской глядя на унылые холмы. Когда уже окончательно стемнело, и черная тень скрыла уродство здешних земель, Боромир проснулся. Некоторое время он наблюдал за уснувшей неподалеку Мораной, затем вздохнул, поднялся и подошел к выходу из грота. Преодолев скрывавший их терновник, вышел наружу. Он смотрел на восток, туда, где небо еще хранило багровые оттенки заката. И вдруг увидел. Далеко, на склоне одного из холмов, заплясали огни. Один, другой, третий… потом еще и еще. Множество огней, складывавшихся в очертания огромного лагеря. И в самом сердце его… Боромир прищурился, пытаясь разобрать. Посередине возвышалось что-то огромное, темное. Раздался внезапный треск. Это Морана проснулась и продиралась сквозь кусты к нему. — Что это за сборище? — прошептала она, глядя на огни. — Лагерь, — ответил Боромир также шепотом. — Кхундолары остановились на ночь. Темнота сгущалась, и огни лагеря разгорались ярче. Теперь можно было различить костры, вокруг которых двигались очертания людей, увидеть шатры. А в середине… теперь отчетливо угадывался большой идол. Грубо вырезанный из темного дерева, он изображал какое-то чудовищное крылатое существо — не то птицу, не то летучую мышь — с клыкастой пастью, большой головой и огромными горящими глазами. Глаза! Это были факелы, воткнутые в глазницы, они мерцали на всю округу словно два зловещих огня. — Неужели они это огромное чучело тащили с собой в повозке? — произнесла Морана. — Ну, и жуть. — Так они и выглядят, слуги Врага, — отозвался Боромир. — Срочно потуши огонь, иначе нас, на этом холме, легко заметят. И придут в гости. Морана поспешно вернулась в грот, а Боромир так и остался стоять и смотреть. Ярость, бессильная и жгучая, поднималась в его душе. Враги. Они здесь, совсем рядом. Отдыхают, поклоняются своим уродливым идолам, готовятся идти на его Родину, убивать его людей. А он прячется в этой пещере, как трусливый кролик! Боромир чувствовал знакомый прилив боевой ярости, желание броситься туда, в лагерь, с мечом в руке… Но боль в плече снова напомнила о себе. Проклятые раны, проклятая слабость! Он должен быть там, в Минас-Тирите. С отцом, с братом, со своими воинами! Нет. Так больше не может продолжаться. Он решительно отправился в грот. Морана сидела у ручья, расчесывая влажные, мытые волосы. Она что-то тихо мурлыкала себе под нос. Эта картина мирного уюта здесь, рядом со зловещим вражеским лагерем, показалась Боромиру чудовищно неуместной, невыносимой. Как она может петь песенки, когда только что видела такое? Неужели ей настолько все равно? — Выслушай меня, — сказал он резко, голос дрожал от сдерживаемого нетерпения. — Мне вновь нужна твоя помощь, сейчас. Дай мне свой запас этого сумрачника. Девушка вздрогнула и подняла на него удивленные глаза. — Запас? Весь запас? Но… — Я должен идти, немедленно. Я не могу больше здесь сидеть, — перебил он. — Я должен добраться до Минас-Тирита. Мысль о том, чтобы снова избавиться от боли, снова почувствовать силу, пусть и обманчивую, стала навязчивой. — Боромир, это очень глупо, — попыталась возразить Морана, вставая на ноги. — Ты не выдержишь, ты только навредишь себе! — Мне все равно! — воскликнул он. — Я должен идти, должен попытаться. Слышишь? Я не имею права столько ждать! Что, если Гондор падет, пока я тут прохлаждаюсь в пещере с… с тобой? Он не договорил, но презрение в голосе было очевидным. Он видел в ней помеху, врага, сознательно или нет удерживавшего от исполнения долга. — Я заплачу тебе! — продолжал он, видя ее колебания. — У меня остались деньги… Сколько ты хочешь за это снадобье? Говори! Он был готов торговаться, лишь бы снова стать сильным, способным действовать. Но Морана смотрела на него испуганно, в ее глазах виднелось сожаление. — Нет, Боромир, — сказала она тихо, но непреклонно. — Повторяю, это слишком опасно. Я лекарь, мой долг — не вредить. А то, что ты просишь, может тебя убить. — А, может, и не убить! Как знать? — А, может, и убить! Я не возьму на себя такое бремя! Ее отказ стал последней каплей. Вся ярость, весь страх, что кипели в нем, вырвались наружу. Он забыл о благодарности, о хрупком перемирии, обо всем. Он видел перед собой лишь упрямую истерлингскую девчонку, стоявшую на его пути. — Не возьмешь?! — воскликнул он, делая шаг к ней. Он был значительно выше и крупнее, и сейчас, в гневе, казался особенно грозным. — Что ты вообще понимаешь, истерлингка? Ты сидишь тут со своими травками, а там решается судьба мира! И ты еще смеешь меня учить осторожности?! Он видел в ее глазах испуг и обиду, но не мог остановиться. — Может, ты этого и хочешь, а? Хочешь моей слабости. Радуешься ей, наверное!Истерлинги ведь радуются падению Гондора! Может, ты специально меня здесь держишь? Ждешь, пока твои сородичи закончат дело! Он остановился, тяжело дыша, глядя на нее сверху вниз горящими глазами. Ожидая ответного гнева, слез, чего угодно. Но Морана стояла неподвижно. Потом она медленно покачала головой. — Ты ошибаешься, Боромир, — сказала она тихо, но с неожиданной твердостью. — Ты очень сильно ошибаешься. Я не дам свои запасы сумрачника, не потому, что мне жалко, не потому, что я твой враг. А потому, что тебе нужно настоящее исцеление, а не обманчивая сила. Иначе ты действительно не дойдешь до своего любимого Минас-Тирита. Никогда. Она сказала это, отошла к своему месту и легла спиной к Боромиру. Наступила тишина. Слышно было только едва различимый гул барабанов из вражеского лагеря. Он стоял посреди грота, чувствуя, как отхлынула волна гнева, оставив после себя пустоту и усталость. Боромир посмотрел на укутавшуюся плащом Морану. Он снова ранил ее. Выместил на ней свой страх, свою беспомощность. Вел себя не как благородный воин, а как загнанный, обезумевший зверь. Он хотел подойти, что-то сказать, может быть, снова извиниться… Но слова не шли. Что здесь можно было сказать? Что он не это имел в виду? Это было бы жалко и лживо. Он это имел в виду. Боромир тяжело вздохнул и отошел к противоположной стене грота. Сел на холодный камень, отвернувшись от нее. Он чувствовал себя бесконечно одиноким.

***

Ночь прошла в тяжелой, гнетущей тишине. Боромир спал урывками, проваливаясь в короткие, тревожные сны, где смешивались лица отца, брата и Арагорна, испуганные хоббиты и уродливые орки, горящий Минас-Тирит и зловещий блеск Кольца. Каждый раз он просыпался с колотящимся сердцем, чувствуя липкий пот на лбу и ноющую боль в ранах. Страх сжимал его грудь ледяными тисками. Когда бледный утренний свет начал просачиваться в грот, окрашивая стены в серые цвета, Морана тихо поднялась и вышла наружу. Боромир смотрел ей вслед, и в его душе боролись противоречивые чувства. Облегчение от того, что она ушла, что не нужно встречаться с ней взглядом. И одновременно — укол совести, почти сожаления. Но тут же его захлестнула волна решимости. Сейчас. Пока этой истерлингки нет. Он не мог больше здесь оставаться. Не мог зависеть от ее милости, от ее снадобий. Не мог терпеть эту унизительную беспомощность, эту неловкую близость, эти споры, которые лишь бередили раны — и душевные, и телесные. Он должен идти. Один. Как воин. Пусть через боль, но идти к своей цели. Он доберется до Минас-Тирита или умрет по дороге, пытаясь исполнить свой долг. Это лучше, чем сидеть здесь, в этой норе, и медленно сходить с ума от бессилия и вины. Он медленно поднялся на ноги. Оглядел грот. Вещи Мораны — походная сумка, аккуратно сложенные мешочки с травами, блокнот — лежали у стены. На мгновение мелькнула мысль: обыскать ее сумку, найти тот кисет с чудо-снадобьем. Это облегчило бы ему путь, дало бы шанс добраться быстрее… Но он тут же с отвращением отогнал эту мысль. Опуститься до воровства? Обыскивать вещи женщины, которая спасла ему жизнь? Нет. Это было бы низостью, недостойной воина Гондора. Он и так уже достаточно опозорил себя. Нет, он пойдет сам. Боромир собрал свои немногочисленные пожитки — потрепанный плащ, сумку, взял меч, пристегнул его к поясу. Щит пока решил оставить — он был слишком громоздким и тяжелым для его ослабленного состояния. Нужно идти налегке. Потом взгляд упал на его собственный кошель. Он развязал его. Внутри оказалось с горсть золотых и серебряных монет Гондора — не так много, но для нее, бродячего лекаря, это могло быть целое состояние. Боромир поколебался мгновение. Оставить ей плату? За спасение? За заботу? За то, что терпела его выходки? Это казалось неуместным, почти оскорбительным после всего, что было. Но с другой стороны… это был способ как-то рассчитаться. Поставить точку. Подчеркнуть, что их связь была лишь временной необходимостью, случайностью, а не чем-то большим. Это внесет ясность, это будет правильно. Он высыпал все монеты в небольшой кожаный мешочек, который нашел среди своих вещей, и положил его на видном месте, на том камне, где спала Морана. Пусть найдет, когда вернется. Это будет его прощальный жест. Он еще раз оглядел грот. Кажется, все, пора, пока она не вернулась. Боромир глубоко вздохнул, собрал всю свою волю в кулак и шагнул к выходу. Утренний воздух был свеж, в низинах лежал туман. Солнце поднималось над бурыми холмами, заливая их безжизненным светом. Боромир зажмурился на мгновение, потом решительно зашагал прочь от грота, на юг, надеясь не встретить по пути истерлингку. Он пошел быстро, почти бегом, вниз по склону холма, стараясь держаться в тени кустарников и камней. Он не оглядывался и гнал от себя мысли о Моране, о ее лице, когда она обнаружит оставленный мешок с монетами. Первые шаги дались легко. Боль была, но терпимая, уже привычная. Боромир шел упорно, стараясь не хромать, держать спину прямо. Он прошел уже, может быть, около мили. Холмистая местность затрудняла путь. Приходилось то подниматься на невысокие гребни, то спускаться в пыльные низины. Боль в плече и ноге начала нарастать. Каждый шаг отдавался тупым, ноющим толчком. Дыхание становилось тяжелее. Он стиснул зубы, заставляя себя идти дальше. Не останавливаться. Нельзя. Он взобрался на очередной холм и остановился на вершине, чтобы перевести дух. Перед ним расстилалась все та же безрадостная картина — выжженные склоны, редкие сухие деревья, камни, но вдали, вдали он увидел зелень, прекрасную, манящую, родную. Это грело душу. Вот он, Анориен, земля Гондора. Главное — дойти! Боромир шел уже больше часа. Солнце поднималось все выше, пыль забивалась в нос и горло. Боль становилась сильнее, настойчивее. Слабость накатывала волнами, ноги становились ватными. Он понимал, что переоценил свои силы. Но упрямо шел вперед, подгоняемый отчаянием и гордостью. Он как раз проходил мимо густых зарослей колючего кустарника, когда услышал резкий шорох и рычание совсем рядом. Он едва успел обернуться и выхватить меч, как из кустов на него выскочил орк. Один. Видимо, лазутчик, проверявший местность. Орк был крупный, грязный, с кривым клинком в лапе. Увидев Боромира, он издал радостный, предвкушающий вой и бросился на него. — Ааргх! Боромир был слаб, но его навыки воина сработали безупречно. Он отбил удар клинка своим мечом, лязг стали эхом прокатился по тихой равнине. Орк был силен и яростен, он наступал, пытаясь достать Боромира своими кривыми ударами. Боль в плече и боку вспыхивала при каждом резком движении. Наконец, Боромир сделал резкий выпад вперед, и его меч вонзился орку под ребра. Тот захрипел, выронил клинок и рухнул на землю, корчась. Еще один удар — и все было кончено. Боромир стоял над поверженным врагом, тяжело дыша. Руки его дрожали от напряжения. Он победил. Он все еще воин. Он может сражаться. Но радость победы была недолгой. Он почувствовал резкую, острую боль в плече, там, где находилась его самая тяжелая рана. Он опустил глаза и увидел, как на его рубахе быстро расплывается темное пятно. Рана открылась. Видимо, от резкого выпада или напряжения в схватке. Кровь текла, пропитывая одежду, капая на пыльную землю. Голова закружилась, слабость навалилась на него с новой, удушающей силой. Боромир осторожно опустился на землю рядом с трупом орка. Проклятье, подумал он с отчаянием, какая глупость… какая нелепая… Боромир попытался зажать рану рукой, остановить кровь. Но она текла сквозь пальцы. Боль становилась невыносимой. Он чувствовал, как силы покидают его. Он снова потерпел поражение. Не от орка — от собственной гордыни, от собственного безрассудства. Собрав последние силы, Боромир решительно оторвал край своей рубахи. Ткань была грубой и пропитанной потом и пылью, но сейчас это не имело значения. Главное — остановить кровь. Затем, стиснув зубы от боли, он прижал самодельную повязку прямо к кровоточащей ране, с силой надавливая сверху ладонью. В голову полезли мрачные мысли. Он умрет здесь, в этой проклятой пустоши, один, рядом с трупом орка. И никто даже не узнает… Вдруг он услышал женский крик. Далекий, но отчетливый. — Боромир! Боромир, где ты?! Морана! Она ищет его! Боромира охватила смесь облегчения и нового приступа стыда. Она найдет его здесь, поверженного, жалкого… Снова. Через мгновение девушка выбежала из-за поворота тропы. Увидев его, сидящего на земле, бледного, окровавленного, рядом с мертвым орком, она вскрикнула и бросилась к нему. — О, вот же дурак! Что ты наделал?! — воскликнула она, опускаясь на колени рядом с ним. Ее глаза были полны ужаса и… гнева? Да, она была зла. — Рана открылась! Я же говорила! Говорила! Безумец! Безумец! Морана действовала быстро. Она достала из своей сумки чистые тряпицы, склянку с каким-то кровоостанавливающим порошком. — Зачем?! — бормотала она себе под нос, присыпая рану порошком и туго перевязывая ее. — Ну зачем ты это сделал?! Самонадеянный, упрямый гондорский дурак! Ты же мог умереть! Боромир молчал, отвернув лицо, чувствуя, как оно горит. Он не хотел отвечать. Хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть. — А если бы я тебя не нашла? — продолжала Морана отчитывать его резким шепотом, пока перевязывала рану. — А если бы пришли еще орки? Ты хоть на мгновение подумал? Нет! Конечно, нет! Зачем думать, когда можно просто идти напролом, как бык?! Она закончила перевязку, рывком затянув узел. — Ну что, доволен? — спросила она язвительно, глядя ему в лицо. Боромир не выдержал ее взгляда. — Я… я должен был идти, — пробормотал он глухо. — Я не мог больше ждать. — Ждать чего?! Пока ты окончательно не угробишь себя своей глупостью?! — вскричала она. — Я нашла твои деньги. Решил откупиться? Заплатить за услуги? Как наемной служанке? — Я не… я просто хотел отблагодарить… — Отблагодарить?! — она горько рассмеялась, но в ее глазах блеснули слезы. — Лучшей благодарностью было бы доверие! Забери их! Мне не нужны эти твои гондорские подачки! Она с силой швырнула мешочек с монетами ему на грудь. Он звякнул и упал рядом. — Ты… ты просто невыносим, сын наместника, — выдохнула Морана, и в голосе ее смешались обида и какая-то горькая усталость. Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Потом прерывисто выдохнула. — Ладно. Гневаться будем потом. Я видела крытую расщелину, пока бежала, совсем рядом. Попробуем укрыться там, пока не прибежали дружки этого красавца. Морана помогла ему подняться. Боромир снова опирался на ее хрупкое плечо, чувствуя себя огромным и неуклюжим. Они медленно побрели к расщелине, путь был медленным и мучительным. Истерлингка поддерживала его, тихо ворча себе под нос что-то о злополучных гондорцах, глупой гордыне и смертельной опасности. Но в ее ворчании уже не было злости, только усталость и беспокойство. Когда они, наконец, добрались до расщелины, Морана помогла ему лечь, не говоря ни слова. Боромир лежал, глядя на каменную стену, чувствуя боль в плече и еще более острую боль в душе. — Вот тебе твой сумрачник, все как ты желал, — сказала девушка ледяным тоном, принеся ему чашу. — Пей и лежи спокойно. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Боромир лежал на своем каменном ложе, отвернувшись к стене. Снадобье начинало действовать, боль постепенно проходила, но куда сильнее мучила его буря в душе. Стыд за свою слабость, за провал, за то, что он снова зависел от нее. Злость на самого себя, на орков, на Саурона, на весь этот мир, который заставил его, гордого сына Гондора, оказаться в таком унизительном положении. И глухое раздражение на Морану за то, что она была свидетельницей его позора, за ее упреки, за ее непонятное упорство. Через несколько часов молчания, когда дело уже близилось к полудню, Боромир резко сел. — Долго ты собираешься молчать и дуться? — спросил он хрипло, глядя на нее. Голос прозвучал грубее, чем он намеревался. Морана медленно повернула голову. — А что ты хочешь услышать, Боромир, сын Наместника? — холодно спросила она. — Очередные благодарности за то, что ты чуть не угробил себя и поставил под удар нас обоих? Или мне следует извиниться за то, что я помешала твоему побегу? Убежать тайком… Словно вор какой-то! Ее язвительность, обидные слова про побег и вора задели Боромира за живое. Пробудили в нем ответную ярость, смешанную с уязвленной гордостью. — Довольно обвинений! — вскипел он, чувствуя, как кровь бросается ему в лицо. — Как же ты не понимаешь? Мое место там, в Гондоре! С моим народом! А не здесь, с восточной девкой, которая держит меня здесь своими проклятыми снадобьями и уговорами! Ее глаза расширились от неверия. — Девкой? Вот как ты… вот как ты думаешь обо мне? После всего? Морана смотрела на него с таким выражением глубокой, незаслуженной обиды, что Боромиру на мгновение стало не по себе. — А как я должен о тебе думать? — продолжал он, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Ты истерлинг. Сестра врага. То, что ты выходила меня… это не меняет, что мое место не с тобой. Мое место там, — он махнул рукой в сторону юга. — С моими людьми. — Я думала, что между нами может быть хоть какое-то понимание. Я ошиблась. Глупо было надеяться. Она горько усмехнулась, и эта усмешка была хуже слез. — Ты правда считаешь, что я делала все это… за деньги? — она покачала головой, словно не в силах поверить. — Чтобы потом потребовать плату? Ее голос снова зазвенел от обиды. — Какие у тебя могут быть другие причины? — сказал он, переходя в наступление, чтобы скрыть свое смятение. — Я не понимаю. Ты — истерлингка! Зачем помогаешь мне, гондорцу? Зачем спасла? Чего ты добиваешься? Может, надеешься, что я замолвлю за тебя словечко, когда Гондор победит? Или это какая-то изощренная месть — унизить человека Запада его беспомощностью? Отвечай! Ради какой выгоды ты все это делаешь, если не ради золота? Морана слушала его молча, ее лицо застыло. Когда Боромир закончил, она несколько мгновений смотрела на него долгим, печальным взглядом. — Выгода? — переспросила она тихо, и в голосе ее не было уже ни гнева, ни обиды, только какая-то бесконечная усталость. — Моя выгода была в том, военачальник, что я увидела на берегу реки живого человека, который умирал. Разве кровь гондорца менее красна, чем кровь человека с Востока? Я не смогла пройти мимо. Вот и вся выгода. Она помолчала, просто глядя ему прямо в глаза. — Скажи честно, если бы ты… если бы ты нашел на берегу реки раненого истерлинга? Врага... Что бы ты сделал? Ты бы… помог ему? Вопрос повис в каменной тишине. Боромир смотрел на нее, и на его лице отразилась борьба. Он хотел бы сказать да. Хотел бы соответствовать тому образу благородного воина, которым он себя считал. Но… он запнулся. Отвел взгляд. Попытался уклониться. — Это другое… — Нет, не другое! — громко отрезала Морана. — Это то же самое! Человек при смерти! Так что? Сделал бы ты это? Ее настойчивость выводила из себя. Она загоняла в угол, заставляла признать то, что он хотел скрыть даже от самого себя. Он криво усмехнулся, пытаясь скрыть свои горечь и смятение. — Чтобы он потом ударил в спину? Или чтобы окреп и пошел убивать моих соотечественников? Нет уж. Я бы оставил его там, где нашел. Или прикончил бы на месте, из милосердия. Чтобы не мучился. Вот мой ответ. Довольна? Он сказал это и почувствовал горечь во рту. Милосердие… Да, так это называлось. Быстрая смерть от меча — милость для врага. Морана слушала его ответ молча, не отводя глаз. Когда он закончил, она медленно кивнула, словно ее худшие ожидания подтвердились. В ее глазах не было осуждения, только глубокая, тихая печаль. — Да, — тихо сказала Морана. — Довольна. Теперь я все понимаю. Что ж, тогда нам, наверное, больше не о чем говорить. Она повернулась и медленно пошла к выходу из расщелины. Не оглядываясь. — Куда ты? — окликнул ее Боромир, сам не зная почему. — На воздух, — ответила она, не оборачиваясь. — Хочу немного подышать. Боромир остался сидеть на своей подстилке, оглушенный, опустошенный. Он сказал правду. Правду воина. Но почему-то от этой правды было гадко на душе. Он чувствовал себя злым и… одиноким. Он посмотрел на мешочек денег, все еще лежавший на камне рядом, и вдруг почувствовал к нему жгучую ненависть. Его попытка расплатиться, разорвать связь. Каким же мелочным, каким оскорбительным показался сейчас этот жест! Боромир вскочил на ноги, схватил мешочек, подбежал к выходу из расщелины, выглянул наружу. Мораны нигде не было видно. Лишь унылая равнина тянулась до самой дали. Со сдавленным криком он размахнулся и что было силы швырнул мешочек вдаль. Тот пролетел по воздуху темной точкой и исчез где-то внизу, на каменистом склоне, в зарослях колючего кустарника. Он стоял у входа в расщелину, тяжело дыша, сжимая пустые кулаки, и чувствовал лишь пустоту.