Глава 8

Холмы Анориена, пологие и зеленые, еще хранили следы былой красоты. Ветер колыхал высокую траву, и среди нее пестрели полевые цветы — голубые, алые и лиловые, нежные и хрупкие. Редкие рощицы темнели на склонах, обещая свежесть и тень. Вдалеке, на южном горизонте, виднелись остроконечные пики Белых Гор, величественные и неприступные, словно стражи этого края. А справа, совсем близко, могучей серебряной лентой извивался Андуин, неспешно неся свои воды к морю. И оба они, Боромир и Морана, были мучительно голодны. Последние лепешки давно кончились, а найденные коренья и ягоды лишь разжигали пустоту в животе. Мысли о еде — о куске хлеба, о горячей похлебке, да хотя бы о простых плодах с деревьев — преследовали их неотступно. Именно поэтому, когда за очередным холмом, у самого изгиба реки, показались строения, сердце у обоих дрогнуло от надежды. — Смотри, Боромир! — воскликнула Морана, указывая пальцем. Ее голос, обычно звонкий, был немного ослаблен голодом. — Деревня. Ох, как хорошо! Может, там есть люди? Может, нас покормят? Боромир тоже вглядывался, прищурив глаза. Его сердце, тяжелое от усталости и мрачных предчувствий, на мгновение встрепенулось. Люди. Гондорцы. Свои. Возможность отдохнуть под крышей, поесть человеческой еды, узнать новости… Может быть, даже найти лодку, чтобы ускорить путь в Минас Тирит. Эта мысль, пусть и мимолетная, добавила ему сил. — Похоже на то, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойдем, посмотрим. Внутренне, он боялся признаться в этом даже себе, но мысль о том, что Морана идет с ним до самого Минас-Тирита, грела его каким-то особенным, незнакомым теплом. Он твердил себе, что все это лишь здравый расчет. Она лекарь. Она спасла ему жизнь. Ее присутствие… необходимо. Да, необходимо — и только. И все же, о, как тяжела стала мысль о том, чтобы вновь остаться одному среди злых теней этого мира. Он отгонял эту мысль, но она возвращалась. Всегда возвращалась. Они ускорили шаг, насколько позволяли раны Боромира и общая усталость. Предвкушение отдыха и еды подгоняло их. Морана не умолкала — с воодушевлением она рассказывала, как мечтает о свежем хлебе, о теплом очаге, о том, как будет расспрашивать местных женщин о травах, растущих в этих краях. Но чем ближе они подходили, тем сильнее становилось чувство тревоги. Их насторожила тишина. Мертвая, неестественная тишина. Не было слышно ни лая собак, ни мычания коров, ни голосов, ни стука топора — ни одного звука, присущего жилой деревне. Надежда таяла с каждым шагом, уступая место холодному предчувствию беды. И когда они вышли на опушку последнего перелеска, перед ними предстала вся картина. То, что осталось от деревни. Разрушение. Полное, безжалостное. Дома, сложенные когда-то крепкими руками из светлого камня и дерева, теперь стояли с пустыми глазницами выбитых окон. Крыши провалились, обнажая почерневшие от огня стропила. Заборы были повалены, на улице ветер гонял пыль и пепел. Запах гари смешивался с горечью полыни и духом тления, отчего хотелось зажать нос и бежать прочь. — Надеюсь… — выдохнула Морана, останавливаясь на краю деревни. Ее обычная живость словно споткнулась об эту картину разрушения. — Надеюсь, жители успели уйти... Может, они просто спрятались где-то? Боромир молчал, глядя на мертвые дома. Его лицо помрачнело. Это была его земля, земля Гондора, и вид ее разорения резал ему сердце острее любого орочьего клинка. Он узнавал эту кладку стен, эти изгибы крыш. Здесь жили его соотечественники, простые люди, чья жизнь была безжалостно растоптана войной, которую он, Боромир, сын Наместника, должен был остановить. Чувство вины, тяжелое и липкое, снова поднялось в душе. — Истерлинги, — коротко бросил он, указывая подбородком на следы копыт у въезда в деревню. Девушка вздрогнула — едва заметно, но он это уловил. Она опустила взгляд, будто ожидая услышать в его голосе осуждение, отвращение к ней, истерлингке. Но Боромир молчал, лишь тень скользнула по его лицу. — Ну что ж, — Морана вздохнула и сказала уже более бодро, поправляя свою походную сумку. — Раз уж мы здесь, надо осмотреться. Может, в погребах что-то уцелело? Нам бы не помешали припасы. Она решительно шагнула вперед, осторожно ступая между обломками и мусором. Боромир последовал за ней, его рука непроизвольно легла на эфес меча, хотя он понимал, что враг давно ушел, оставив после себя лишь запустение. Скрипнула на ветру одинокая, чудом уцелевшая калитка, издав звук, похожий на стон. Они заглядывали в дома, вернее, в то, что от них осталось. Внутри царил беспорядок: перевернутые столы, разбитая посуда, разбросанные вещи, втоптанные в грязь и пепел. Видно было, что здесь не просто грабили, а уничтожали, с особым наслаждением. — Они все забрали, — пробормотала Морана, разочарованно осматривая очередной пустой погреб, где валялись лишь глиняные черепки да гнилая солома. Боромир молча кивнул. Он остановился посреди комнаты, где когда-то, видимо, жил ребенок. На полу валялась опрокинутая колыбель, а рядом — деревянный меч, грубо вырезанный, но с любовью отполированный маленькими ручками. Боромир поднял его. Дерево было легким, почти невесомым. И вдруг память обожгла его. Он — маленький мальчик в белых одеждах, бегущий по зеленым лужайкам Минас-Тирита. Отец, Денетор, еще не такой суровый и замкнутый, дарит ему такой же деревянный меч. Рядом смеется Фарамир, его младший брат, всегда более тихий, но разделяющий его восторг от подвижных игр… Куда ушло то время? Та легкость? Горечь и гнев сдавили горло. Он сжал деревянный меч так, что побелели костяшки пальцев, а затем осторожно положил его обратно на пол. — Идем, — сказал Боромир хрипло, отворачиваясь. — Нечего здесь смотреть. Он чувствовал на себе взгляд Мораны, но не оборачивался. Не хотел, чтобы она видела его слабость. И в то же время, где-то в глубине души, он был благодарен ей за молчаливое присутствие. Быть одному посреди этого кошмара было бы невыносимо. В одном из углов двора, под старой яблоней, чьи ветви были обломаны и почернели от огня, они заметили небольшую, мастерски сложенную пирамидку из камней. Камни были гладкие, речные, примерно одного размера. — Странно, — пробормотала Морана, наклоняясь. — Что это может значить? Похоже на… могилу? Или?.. — ... Или предупреждение, — закончил Боромир. — Знак для своих. Скорее всего, Мордор так ставит пометки. Не трогай. Нечистая эта вещь. Морана отступила, поежившись. Она вновь принялась усердно осматривать дома в поисках уцелевших погребов. Большинство из них были либо пусты, либо завалены обломками, либо их содержимое сгнило. Но ее упорство все-таки было вознаграждено. В самом дальнем доме, почти у берега реки, погреб оказался завален рухнувшей крышей, но сама дверь, обитая железом, выдержала. С трудом, навалившись вдвоем — Боромир, хоть и раненый, все еще обладал недюжинной силой, — они смогли отодвинуть тяжелую дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Внизу царила прохладная темнота, пахло землей и сыростью. Казалось, и здесь надежды на еду не было. Но Морана не сдавалась и в самом дальнем углу, под грудой старых мешков, обнаружила тайник. — Есть! — воскликнула она с торжеством. — Ох, батюшки! Рыба сушеная, смотри, какая жирная! Орехи в меду, яблоки, залитые соком! Все так вкусно выглядит! Мы спасены! Ее искренняя, почти детская радость на мгновение разогнала мрак этого места. Голод давал о себе знать с новой силой, и вид сохраненных припасов был настоящим спасением. Пока Морана перебирала найденные сокровища, укладывая их в свою сумку и мешок, Боромир заметил в углу погреба еще кое-что. Аккуратно сложенная мужская рубаха из плотного полотна. Она была чистой, хоть и ношеной. Его собственная багряная рубаха под кожаным плащом превратилась в лохмотья, пропитанные потом, кровью и грязью долгого пути. — Ух ты, — Морана тоже заметила рубаху. — Возьми, Боромир. Тебе нужнее. Эта хоть целая. Твоя… ну, сам понимаешь. Но Боромир отстранился, словно от огня. — Нет, — отрезал он жестко. — Не нужна мне одежда мертвых. — Но почему? — Морана удивленно вскинула брови. — Она же совсем хорошая. И все равно никому не нужна… — Я сказал, нет. Это… это неправильно. Мы не стервятники, чтобы обирать павших. Морана поджала губы, но спорить не стала. Однако взгляд ее говорил о том, что она не понимает и не принимает его щепетильности. — Хорошо, как скажешь, — тихо проговорила она. — Но может, поищем еще что-нибудь полезное? Инструменты какие-нибудь? Веревку? Мало ли что пригодится в дороге. — Это бесчестно, — снова вспыхнул Боромир. Гнев его был порожден болью и бессилием. — Мы пришли на землю Гондора, на землю моих соотечественников, которые пострадали от врага! И роемся в их вещах, словно воры. — Но, Боромир, послушай, — Морана сделала шаг к нему, ее голос был мягким, но настойчивым. — Эти люди… их больше нет здесь. Вещи остались. А мы живы. И нам нужно выжить. Разве плохо, если топор, который больше не нужен хозяину, поможет нам нарубить дров? Вещи должны служить живым, а не лежать мертвым грузом в разрушенных домах. Это... здравый смысл. Она говорила просто и убедительно, и Боромир вдруг ощутил укол стыда за свою вспышку. Он посмотрел на нее — невысокую, хрупкую на вид девушку с ясными карими глазами. Она стояла посреди этого разоренного погреба, окруженная призраками чужого горя, и рассуждала о том, как использовать оставленные вещи для выживания. Не из черствости — из необходимости. Это осознание было неприятным, но оно вызвало и другое чувство — невольное уважение. Боромир провел рукой по лицу, стирая пот и пыль. — Хорошо, — сказал он глухо, избегая ее взгляда. — Ищи. Но только самое необходимое. И… без меня. Я подожду наверху. Он повернулся и стал подниматься по ступеням, оставив Морану одну в прохладном полумраке погреба, среди теней прошлого и найденных припасов, обещавших им еще несколько дней жизни в этом истерзанном войной мире. Наверху его снова встретила давящая тишина мертвой деревни и холодный взгляд Белых Гор на горизонте. Призраки Анориена словно обступили его со всех сторон, шепча о неотвратимости грядущей тьмы.

***

Оставив позади мертвую деревню, они устроили привал под сенью старого дуба и пообедали найденными припасами. Затем продолжили путь и подошли к пологому берегу Андуина. Великая Река здесь разливалась широко, могуче, неся свои серо-зеленые воды с неспешным, почти ленивым достоинством. Противоположный берег казался далеким, почти недостижимым. И путь туда преграждало еще одно свидетельство войны — разрушенный мост. Когда-то, должно быть, это было внушительное сооружение из белого камня, гордость местных жителей, перекинутое через реку смелым, мощным изгибом. Теперь же от него остались лишь руины. Переправа была невозможна. — Вот тебе и возвращение домой, — мрачно пробормотал Боромир, глядя на разрушенный мост. Лицо его снова стало жестким. — Мосты рушатся, деревни горят. Скоро враг будет стучаться в ворота Белого Города, а мы тут любуемся природой. Его слова были полны горечи и самообвинения. Каждый признак упадка его родины он воспринимал как личный укор. — Надо искать другой путь, — мягко сказала Морана. — Может… лодка? Ее взгляд, цепкий как у орлицы, уже рыскал по прибрежным зарослям. И вскоре поиски увенчались успехом. Чуть ниже по течению, в небольшом, заросшем затоне, скрывалась лодка. Вернее, то, что когда-то было лодкой. Старая, просмоленная, она полулежала в воде, глубоко увязнув в черном, жирном иле. — Вот! Я же говорила! — воскликнула Морана с торжеством. — Есть лодка! Старенькая, конечно, но… — Старенькая? — перебил Боромир, подходя ближе и оглядывая находку. — Да она ровесница этих гор! Смотри, вся в дырах, как решето. Попытаемся ее вытащить из грязи — она развалится на куски. — Ну, попробовать-то стоит! — не сдавалась Морана. Ее вера в лучшее, казалось, была неиссякаема. — А иначе как нам перебраться? Вплавь? С твоими ранами? Да и я так себе пловчиха, признаться. А река здесь широкая, и вода слишком прохладная. Давай попробуем, Боромир! Она уже деловито засучила рукава своей рубахи и шагнула в холодную воду по щиколотку, пытаясь расшатать лодку. Боромир вздохнул. По правде говоря, другого выхода он не видел. Плыть через Андуин здесь было бы самоубийством. Он скинул свой тяжелый плащ и тоже вошел в воду. Вытащить лодку из вязкого ила оказалось делом нелегким. Она была тяжелой, неповоротливой, словно не желая покидать свое последнее пристанище. Боромир, напрягая все еще не до конца восстановившееся тело, тянул за нос, упираясь ногами в скользкое дно. Морана помогала, как могла, толкая сзади, ее лицо раскраснелось от усилий. В какой-то момент нога Боромира поехала, и он едва не упал лицом в грязь, успев удержаться за борт. Морана хихикнула. — Осторожнее, военачальник! — поддразнила она. — Негоже сыну Наместника в грязи валяться! — Следи за делом, а не за мной, — процедил Боромир, чувствуя, как краска раздражения заливает его лицо. Наконец, с громким чавкающим звуком, лодка поддалась. Они стояли рядом, тяжело дыша, забрызганные грязной водой. Боромир искоса взглянул на Морану. Ее щеки пылали, глаза блестели, и, несмотря на грязь и усталость, она была… поразительно живой. И красивой, чего уж там. — Ну вот, видишь! — радостно сказала Морана, вытирая ладонью лоб. — Получилось же. Теперь надо ее осмотреть и законопатить щели. У меня есть немного смолы в запасе. И мох подойдет. Следующие пару часов они трудились над починкой этого гиблого суденышка. Солнце уже начало клониться к западу, окрашивая небо и воду в теплые, золотистые тона, когда лодка была наконец готова. Они перенесли в нее свои немногочисленные пожитки. — Не утонуть бы, — пробормотала Морана. Боромир оттолкнул лодку от берега. Она неохотно заскользила по воде. Он запрыгнул внутрь, едва не опрокинув маленькое суденышко, и взялся за весла — тяжелые, грубо отесанные, найденные тут же, неподалеку в камышах. Морана устроилась на носу, крепко прижимая к себе свою сумку и зорко вглядываясь вперед. Тишина стояла необычайная, нарушаемая лишь мерным скрипом уключин да плеском весел. Вода переливалась под закатными лучами солнца, словно рассыпанные драгоценные камни. Далекие Белые Горы на юге окрасились в нежно-розовый цвет. Красота была почти неземной, и тем сильнее отдавала горечью их собственного положения. Они — двое уставших путников в дырявой лодке посреди огромной реки, окруженные враждебным миром. Противоположный берег тонул в сгущающихся сумерках, маня и пугая одновременно. Боромир греб молча, сосредоточенно. Мышцы его, ослабевшие от ран и долгого бездействия, ныли от напряжения, но он упрямо налегал на весла. Каждый взмах приближал их к цели. Но вместе с тем росло и беспокойство. Они были здесь как на ладони. Открытые всем ветрам, всем вражеским глазам. Любая стрела с берега, любой вражеский дозор — и их путешествие закончится здесь, на дне Андуина. — Тихо… — прошептала вдруг Морана, напряженно вглядываясь в сторону берега, который они покинули. — Кажется, там что-то блеснуло… Боромир замер, перестав грести. Лодку медленно разворачивало течением. Они оба напряженно всматривались в темноту, но ничего не увидели. Лишь тени удлинялись, сливаясь друг с другом. — Показалось, наверное, — неуверенно сказала Морана. — Отблеск воды. — Или не показалось, — мрачно отозвался Боромир. — Не нравится мне эта открытая вода. Чувствую себя уткой на охоте. Если кто-то наблюдает… Он снова налег на весла. — Будем надеяться, что никто не наблюдает, — отозвалась Морана, не оборачиваясь. — Смотри, какая красота вокруг. Река нас хранит. Боромир хмыкнул. Наивность. Река никого не хранит, она лишь несет свои воды, равнодушная к судьбам тех, кто доверился ей. Он удвоил усилия, стараясь как можно быстрее достичь противоположного берега. Скрип уключин стал громче, назойливее. Они были уже близко к противоположному берегу, когда беда пришла оттуда, откуда ее меньше всего ждали — снизу. — Ой! Боромир, течь! А я так старалась! Он опустил взгляд. И точно, у его ног быстро собиралась лужа. Сначала тоненькая струйка пробивалась сквозь наспех законопаченную щель, потом еще одна, и еще. Их починка оказалась недолговечной. Вода прибывала с пугающей скоростью. — Плохо старалась! Черпай, срочно, — сказал Боромир, продолжая грести с удвоенной силой. Морана, недолго думая, опустила руки в ледяную воду и принялась лихорадочно выплескивать ее за борт пригоршнями. Но это было все равно что пытаться вычерпать море ложкой. — Не успеваю! Что делать? — крикнула она в отчаянии. Вода уже доходила ей до щиколоток. Ее сумка! Она судорожно подняла ее повыше, прижимая к груди. — Мои записи! Порошки! Все сгинет, промокнет! — Котелок, давай котелок! Морана быстро нашла котелок и принялась вычерпывать воду им. Дело пошло немного быстрее, но течь усиливалась. Дно лодки под ногами Боромира угрожающе захлюпало. Противоположный берег был уже близко, рукой подать, но доплывут ли они? Пляж оказался не таким гостеприимным, как им хотелось бы. Вместо твердой земли или гальки их ждал топкий, илистый склон, поросший редким камышом. Лодка ткнулась носом в вязкую грязь. — Прыгай! — сказал Боромир Моране. — Давай! Девушка, крепко прижимая сумку, приготовилась спрыгнуть на берег. Боромир тоже поднялся, чтобы оттолкнуться и выпрыгнуть следом. И в этот самый момент трухлявое дно под его ногами не выдержало. С громким треском доски проломились, и Боромир, потеряв равновесие, рухнул в воду. Лодка накренилась, зачерпнула бортом, и Морана, ахнув, полетела следом за ним. Раздался оглушительный всплеск, поднявший тучу брызг и грязи. Мгновение царила тишина, нарушаемая лишь бульканьем воды и скрипом добитой лодки, медленно погружающейся в ил. Потом из воды показалась голова Боромира. Его волосы и лицо были перемазаны черной жирной грязью, с усов и бороды стекали мутные струйки. Он отплевывался и мотал головой, пытаясь проморгаться. Рядом всплыла Морана, такая же мокрая и грязная, с водорослями в растрепавшихся волосах. Они сидели по пояс в холодной воде и вязком иле, глядя друг на друга. Картина была до нелепости жалкой. Могучий воин Гондора и его спутница-лекарка, барахтающиеся в грязи, как два незадачливых поросенка. Первой не выдержала Морана. Уголки ее губ дрогнули, потом она фыркнула, пытаясь сдержать смех, но не смогла. И звонко рассмеялась. Глядя на нее, на ее перемазанное лицо и смеющиеся глаза, Боромир тоже не смог сдержаться. — Ну и переправа, — проговорил он, отсмеявшись и вытирая грязь с лица тыльной стороной ладони. — Достойный конец великого плавания на этом корыте. — О, безусловно, — сказала Морана, все еще хихикая и вытирая грязь с лица. — Великий Боромир, сын Гондора, гроза орков… возвращается домой в славе и в грязи. Ушел он человеком, а вернулся духом болотным. Вот это сказание для будущих поколений! — Главное, чтоб без запаха. А то слава славой, но в тронный зал меня таким не пустят. Они сидели в грязи, мокрые, перемазанные с ног до головы, и смеялись, глядя друг на друга. Напряжение последних дней, страх, усталость — все это на мгновение отступило, смытое холодной водой. Вдруг где-то в камышах раздался странный, резкий звук. Они мгновенно замолчали, прислушиваясь. Смех застрял в горле. Опасность могла быть рядом. Боромир медленно, стараясь не производить шума, потянулся к своему мечу, который, к счастью, лежал рядом, зацепившись за остатки лодки. Шуршание повторилось, ближе. Потом из кустов показалась… большая, жирная выдра. Она высунула свою усатую мордочку, уставилась на них блестящими черными глазами, словно удивляясь, что за странные существа нарушили ее покой, фыркнула презрительно и быстро уплыла прочь. Наступила пауза. Боромир и Морана смотрели вслед выдре, потом перевели взгляд друг на друга. Напряжение спало так же резко, как и возникло. И новая волна смеха, теперь уже более тихого, сотрясла их. — Вот он, наш страшный враг, — проговорил Боромир. — Она посмотрела на нас так осуждающе, — хихикнула Морана. — Наверное, подумала, совсем люди одичали. — Возможно, она права, — он поднялся на ноги, что оказалось не так-то просто — ил цепко держал его, словно не желая отпускать. — Хватит сидеть в этой грязи. Надо выбираться, пока мы окончательно не превратились в речных дикарей. Он протянул руку Моране. — Давай, Морана. Поднимайся. Морана ухватилась за его сильную руку. Боромир потянул ее вверх. Она была легче, чем казалось, почти как птичка, но ил тянул ее вниз с удвоенной силой. Вытаскивая ее, Боромиру пришлось приложить усилие и обхватить второй рукой за талию, чтобы придать ей опору. Его пальцы на мгновение ощутили под мокрой тканью ее тонкий стан. Это мимолетное прикосновение вызвало странный трепет. Он поспешно отдернул руку, как только Морана оказалась на более-менее твердой почве, и отвернулся. Неуклюжий болван. Вот кто он. Всегда был и всегда будет. Морана, кажется, ничего не заметила, или сделала вид. Едва оказавшись на берегу, она с воплем бросилась к своей сумке, которую отнесло чуть дальше, к камышам. — Сумка! Моя сумка! — Она выхватила ее из воды, прижимая к себе, как ребенка. — Ох, милая моя, ты не утонула! Она поспешно расстегнула пряжки, дрожащими от холода и волнения пальцами проверяя содержимое. Ее драгоценный дневник в кожаной обложке был лишь слегка влажным по краям. Склянки с порошками, мазями и настойками, плотно закупоренные пробками и залитые воском, остались целы. Завязанные мешочки с сушеными травами тоже почти не пострадали. — Слава Создателю! — выдохнула она с таким искренним облегчением, что Боромир невольно усмехнулся. — Все цело. Мои сокровища спасены! Девушка подняла на него сияющие глаза. На ее ресницах блестели капли воды, а на щеке красовался живописный мазок черного ила. Грязь делала ее похожей на озорного мальчишку. — Вся жизнь в травах и записках, — проворчал Боромир, но беззлобно. Он пытался отчистить себя от налипшей грязи и водорослей, хотя это было бесполезно. — А то, что мы сидим мокрые, грязные, на опасном берегу — это так, мелочи. — Но это же самое главное! — деловито возразила Морана, бережно укладывая свои склянки обратно в сумку. — Без моих трав и записей мы бы далеко не ушли. Особенно ты, с твоими ранами. Так что не ворчи и лучше подумай, что делать дальше. Боромир огляделся. Они стояли на узкой полоске топкого берега, зажатые между темной, холодной рекой и стеной густого камыша. Сумерки быстро сгущались, превращая мир в царство серых теней. Влажная одежда неприятно липла к телу, пробирая до костей. Нужно было как можно скорее найти укрытие, развести огонь, обсушиться и провести ночь в относительном тепле и безопасности. Но где? Он посмотрел на Морану. Она тоже была мокрой и грязной с ног до головы, ее каштановые волосы превратились в темные сосульки. — Что ж, — сказал Боромир, стараясь придать голосу твердость. — По крайней мере, мы на нужном берегу. Хотя и не самым удобным способом. Теперь надо найти место для ночлега. Идем вдоль берега, вниз по течению. Может, найдем какую-нибудь пещеру или хотя бы густой кустарник, где можно укрыться. Впереди их ждала ночь, полная неизвестности.

***

Они выбрались на относительно сухой пятачок земли, поросший жесткой травой, и остановились, переводя дух. Зрелище, должно быть, представлялось презабавное: два грязных, мокрых существа, с которых ручьями стекала вода, а с волос и одежды свисали клочья тины и водорослей. Вечерний воздух пробирал до костей, заставляя дрожать в промокшей одежде. Морана оглядела себя, потом Боромира, и ее лицо снова расплылось в улыбке, на этот раз лукавой. — Ну что, господин военачальник? — протянула она с деланным укором, при этом едва сдерживая смешок. — Не скучаешь по той славной, сухой рубахе из подвала? Говорил, одежда мертвых... А теперь, погляди на себя — сам выглядишь будто оживший утопленник. Боромир нахмурился еще сильнее, пытаясь придать лицу самое суровое выражение. Он открыл рот, чтобы произнести что-нибудь язвительное о женской болтливости, но, встретившись с ее смеющимся, чуть вызывающим взглядом, не смог сдержать слабой усмешки. — Очень смешно, — проворчал он, отворачиваясь и делая вид, что счищает грязь со своего боевого наруча. — Уж лучше быть мокрым, чем проклятым. Та одежда, может, и сухая, зато кто знает, не начнет ли она шептать тебе по ночам. — По ночам мне и так кое-что шепчет, — хмыкнула Морана. — Обычно это мой желудок. Она попыталась выжать из рукава воду. — Знаешь, Боромир… я так больше не могу. С меня эта грязь ручьями течет и пахнет… сам чувствуешь, чем пахнет. Нельзя ли мне искупаться? — Мы только что купались. Неужели тебе мало? — Нет, я имею в виду, по-настоящему! Вон там, за теми камнями, — она кивнула на группу больших валунов у берега, образующих укромную заводь, — вода вроде почище, и дно, кажется, песчаное. Я быстро, только смою эту гадость. А ты покараулишь, ладно? Вдруг опять какая-нибудь выдра решит напугать… Она смотрела на него умоляюще, сложив руки на груди. В ее голосе звучала такая искренняя мольба и потребность в чистоте, что Боромир, хоть и считал эту затею небезопасной, не смог отказать. Да и сам он чувствовал себя отвратительно в этой мокрой, липкой броне из грязи и тины. — Ладно, — ответил он, стараясь не смотреть на нее. — Иди, но только быстро. И не шуми. Я буду здесь. Если что — зови. — Благодарю! — просияла Морана. Она подхватила свою сумку, достала из нее небольшой кусок серого, пахнущего цветами мыла и маленький гребень, и, бросив на Боромира еще один благодарный взгляд, скрылась за валунами. Боромир остался один. Он занялся делом — первое, что нужно было сделать, это развести костер. Сухих веток поблизости оказалось немного, но ему удалось собрать достаточно, чтобы развести устойчивое пламя. Когда огонь разгорелся, он облегченно выдохнул. Проверил припасы, вещи в сумке были влажными, но не испорчены. Снял сапоги и поставил их ближе к теплу, чтобы просушить. Плащ, тяжелый от влаги и грязи, сбросил и аккуратно повесил на сук — пусть хотя бы немного обсохнет. Затем стянул верхнюю тунику, оставшись в легкой рубахе, и принялся отчищать ее от грязи. Руки его двигались уверенно, привычно — все это он делал не раз, на привалах, в походах, во время странствий с Братством. Наконец Боромир сел отдохнуть на плоский камень у костра, положил меч на колени и стал вглядываться в темнеющий лес на другом берегу. Тени плясали в отблесках огня, ночной воздух становился все прохладнее. Где-то в камышах зашуршало, раздался одинокий крик речной птицы. Он старался сосредоточиться на возможной опасности, на огне, на тенях, пляшущих на противоположном берегу. Но мысли против воли возвращались к тому, что происходило за его спиной, за грядой камней. Он слышал тихий плеск воды — сначала громче, когда она, видимо, зашла в реку, потом тише, размереннее. Слышал, как она фыркает, смывая грязь, как плещется вода. И эти звуки, невинные сами по себе, будоражили воображение. Казалось, он видел ее перед собой — невысокую, стройную, освобожденную от походной одежды… Боромир мотнул головой, пытаясь отогнать эти непрошеные образы. Что за вздор лезет в голову? Он отвечает за ее безопасность. А не за то, чтобы сидеть тут и… думать о таком. Это было недостойно. Плеск воды за спиной продолжал звучать, настойчиво и соблазнительно. Он боролся с искушением хотя бы на миг обернуться, бросить один быстрый взгляд… но его врожденная, почти болезненная щепетильность в вопросах чести не позволяла этого сделать. Боромир сидел неподвижно, как изваяние, чувствуя себя последним дураком. Наконец плеск стих. Через несколько мгновений Морана вышла из-за камней. Боромир услышал ее шаги и невольно обернулся. Смыв грязь и тину, она словно преобразилась. Ее кожа, все еще влажная, казалась почти прозрачной в сумеречном свете. Длинные волосы тяжелыми мокрыми прядями лежали на плечах и спине, блестя в свете костра. В руках она несла свою постиранную в реке одежду, а сама была одета в другую, очевидно, сменную рубашку и льняную нижнюю юбку, которая теперь, мокрая, облепила ее тело, подчеркивая тонкую талию и бедра. Она выглядела невероятно… женственной. Боромир замер, невольно задержав на ней взгляд дольше, чем позволяли приличия. Он смотрел на нее — на капли воды на ее ресницах, на легкий румянец на щеках, на то, как мокрая ткань рубашки обрисовывает ее тело — и почувствовал, как внутри у него что-то сжалось. Почувствовал резкий, почти болезненный укол влечения, такой неожиданный, что у него перехватило дыхание. Он тут же грубо оборвал эти ощущения, подавил их всей силой своей воли. Что это с ним такое? Дурак, мысленно выругал Боромир себя, он должен охранять ее, а вместо этого пожирает глазами, как какой-нибудь невоспитанный бродяга. Он не мальчишка, чтобы терять голову от вида мокрой девчонки. — Ну что, накупалась? — спросил он хрипло. Голос прозвучал резче, чем он хотел. — Одевайся теплее, близится ночь. Морана, кажется, уловила перемену в его тоне. Она быстро натянула свой все еще влажный плащ, поеживаясь от холода. — А ты? Не хочешь тоже… освежиться? — ответила она. — Вода холодная, но бодрит. Боромир помедлил. Искушение было велико — смыть с себя эту липкую грязь, почувствовать себя чистым. — Я быстро, — решил он наконец. — И не подглядывай, — добавил он неуклюже, пытаясь обратить все в шутку, но получилось грубовато. Морана хмыкнула. — Больно нужно, чего меня там может удивить, — сварливо пробормотала она, но послушно села ближе к огню, спиной к реке. Боромир разделся быстро, почти яростно, словно срывая с себя не только грязную одежду, но и постыдные мысли. Он вошел в воду решительно, не замечая холода. Окунулся несколько раз. Вода и впрямь отрезвляла, смывая не только грязь, но и дурное наваждение. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним снова вставал образ — влажные волосы, капли на коже, облегающая рубашка… Боромир выругался сквозь зубы, яростно оттирая кожу. Никогда он не умел общаться с женщинами! Они казались ему существами из другого мира — хрупкими, непонятными, требующими какого-то особого подхода. Он просто не знал, как к ним подступиться. Он мог произнести пламенную речь перед сотней солдат, вдохновить их на бой, но сказать любезное слово женщине так, чтобы это не прозвучало как приказ или заученная строка, он не умел. И вот теперь эта истерлингская девушка, сама того не ведая, пробуждала в нем чувства, с которыми он не умел и не хотел справляться. Это злило. Он выскочил из воды и быстро оделся. Мокрая одежда неприятно холодила, но это было лучше, чем липкая грязь. Они сели у огня, протянув руки к теплу. Тишина между ними была напряженной, неловкой. — Надо бы раны твои посмотреть, — нарушила молчание Морана, стараясь говорить деловым тоном. — Как они там? Не воспалились еще больше после героического заплыва? Боромир поморщился. — Неплохо. Они заживают. — Неплохо — это скверный ответ для лекаря, — сурово возразила Морана. — Давай-ка сюда. Свет от костра хороший, я погляжу. Она пододвинулась ближе. Слишком близко. Боромир почувствовал запах ее чистых волос. Она осторожно приподняла край рубахи, чтобы осмотреть раны от орочьих стрел. Ее пальцы, прохладные и нежные, коснулись его кожи. Боромир замер, напрягшись всем телом. Он чувствовал ее дыхание у себя на боку, видел склоненную голову, сосредоточенное выражение лица. Его взгляд против воли скользнул ниже — к вырезу ее рубашки. — Ну вот, а ты говоришь неплохо, — пробормотала Морана, больше для себя. — Все красное и горячее. Вода речная не самая чистая, знаешь ли. А вдруг в ней орки плавали? Она достала из своей сумки баночку с зеленоватой мазью и чистые, к счастью, сухие полоски ткани. Ее движения были уверенными, но Боромиру казалось, что каждое ее прикосновение обжигает его. Он сидел неподвижно, глядя на огонь, но видел только ее руки, ее лицо, ее… — Сегодня я много работал плечами, — проговорил он хрипло, сам не зная, зачем. Просто чтобы нарушить это мучительное молчание и отвлечь себя. — Может быть, поэтому. Морана тихо хмыкнула, не отрываясь от своего дела. — Ты сегодня молодец, потрудился на несколько дней вперед! Девушка закончила перевязку, тщательно закрепив повязку. Подняла голову, чтобы что-то еще сказать, и встретилась с его взглядом. Взглядом, который все еще, против его воли, был прикован к ее груди. Морана замерла, ее глаза расширились, щеки мгновенно залил густой румянец. Она быстро опустила глаза, судорожно запахивая плащ и обхватывая себя руками, словно пытаясь спрятаться. Боромир понял, что его поймали. Поймали на самом низком, самом постыдном. Волна жара захлестнула его. Он резко отвернулся, уставившись в огонь так, словно хотел испепелить себя взглядом. Идиот, мысленно проклинал он себя. Ну почему он такой? Почему не может вести себя подобающе? — Прошу прощения, я не хотел... — Нет-нет, это мне нужно было следить, как наклоняюсь... Наступила тяжелая, неловкая тишина. Слышно было только, как трещит костер да шумит река. Они сидели у огня, разделенные внезапно возникшей пропастью смущения. Вечер они дожили молча. Поужинали остатками припасов, избегая смотреть друг на друга. Потом устроились на ночлег, завернувшись в свои плащи. В разные стороны. Боромир долго не мог уснуть, ворочался, слушал дыхание Мораны и проклинал себя за свою неуклюжесть и неуместные чувства. Утро встретило их прохладой и туманом, выползающим с реки. Они собрали свои пожитки, потушили костер и двинулись дальше вдоль берега, вниз по течению. Неловкость все еще где-то витала поблизости, хотя они оба старались задавить ее увлеченными разговорами. Они шли около часа, когда туман начал рассеиваться под лучами восходящего солнца. Река здесь делала еще один изгиб, и впереди, залитый утренним светом, переливающийся на солнце, им открылся мост. Высокий, каменный, с изящными арками, он выглядел совершенно целым и невредимым. Солнечные блики играли на воде под ним, а шум реки здесь был громче, словно она радовалась встрече с творением рук человеческих. Боромир и Морана остановились как вкопанные, глядя на это неожиданное зрелище. После всех их мытарств, после разрушенного моста, дырявой лодки, грязи и холода — вот он, целый и невредимый мост, словно насмешка судьбы. — Мост… целый... — выдохнула Морана, как будто боялась, что он исчезнет, если сказать громко. — Да, — глухо подтвердил Боромир. — Напоминание, что Валар любят шутить над смертными. Он посмотрел на свою спутницу. В ее глазах тоже читалось удивление, смешанное с досадой. А потом она рассмеялась — тихо, но заразительно. — Ну что ж, — сказала Морана, отсмеявшись. — Значит такова судьба. Зато мы искупались. И выдру видели. Приключение, одним словом! Боромир не ответил, только покачал головой. Приключение. Да, приключений на их долю выпадает с избытком.