Глава 10

Мост остался позади. Они шли дальше, но теперь уже не вдоль кромки воды. Обоюдное решение пришло само собой — держаться подальше от реки. Открытая вода казалась теперь слишком опасной, слишком уязвимой для новых засад. Путь их сместился чуть южнее, к предгорьям Эред Нимрайс, Белых Гор, чьи далекие, заснеженные вершины маячили вдали, словно стены забытых твердынь. Местность здесь была холмистой, пересеченной лощинами и быстрыми ручьями. Трава росла гуще, попадались рощицы крепких, низкорослых дубов и диких яблонь, а среди серых валунов, разбросанных по склонам, словно кости древних гигантов, виднелись скалы. Красота этих мест была суровой, диковатой, но и она несла на себе печать войны: там и тут виднелись следы недавних пожарищ, черные пятна среди зеленых холмов. Боромир шагал впереди, как и прежде. Но шаг его стал тяжелее. Он все чаще оборачивался — не из страха, нет — из заботы. Позади шла Морана. Девушка держалась стойко, но глаза ее… потускнели. Ужас первого боя все же оставил на ней глубокий след. Чтобы скрасить обстановку, Боромир рассказывал о месте, что вечно жило в его сердце. О Минас-Тирите. — ... город этот построен в семь ярусов, — говорил он, будто просто рассказывая себе. — Каждый выше и уже предыдущего. На первом уровне, самом обширном, стоят лавки, конюшни, на улицах кипит простая шумная жизнь. На втором и третьем уровнях находятся ремесленные мастерские, казармы, знатные дома. На четвертом уровне много мест для увеселений, — он позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. — Таверны, залы для пиров, даже театры есть. Он оглянулся мельком. Морана шла чуть поодаль, молчаливая, но слушала. — Пятый уровень — скорее кладезь тишины и красоты, это библиотеки, сады, памятники. На шестом живут советники, хранятся древние свитки, проходят собрания государственной важности, находятся Дома Исцеления. Седьмой уровень — вершина. Там стоит Цитадель, Белая Башня взмывает в небо, и подле нее — Белое Древо Гондора, символ нашей надежды. — Должно быть, красивый город, — ответила Морана. — Звучит как безопасное место. Боромир кивнул, не сразу продолжив. — Не просто безопасное. Это гордый город. Упрямый. Первая, внешняя стена, Раммас Эхор, тянется далеко по равнине и окружает поля Пеленнора. Но сама внутренняя крепость — чудо оборонного мастерства. Стены скошены, гладкие, не поддаются лестницам. А врата выкованы из черненного железа, их не пробить простым тараном. — Будет ужасно, если все-таки пробьют, — тихо добавила девушка. Наступила тишина. Боромир сжал кулак от бессилия. Он хотел что-то сказать, как-то ее утешить, приободрить, но слова не шли на ум. Он, капитан Белой Башни, умевший говорить с солдатами так, что они шли за ним в огонь и воду, не мог найти нужных слов для этой маленькой, печальной девушки. Его учили сдерживать чувства, быть твердым, опорой для других. И сейчас он остро ощущал свою неуклюжесть, свою душевную немоту. С досадой и неловкой завистью он подумал о Фарамире. Его младший брат, такой непохожий на него, тихий, мечтательный, он бы наверняка нашел нужные слова, сумел бы утешить, поддержать, не теряя при этом достоинства. Фарамир всегда лучше понимал эти… душевные дела. А он, Боромир, умел только рубить мечом да кричать приказы. Они миновали рощицу кривых дубов, чьи ветви переплелись над тропой, создавая сумрачный тоннель, и вышли на открытый склон холма. И здесь, перед ними, открылась новая картина разорения, еще более страшная, чем покинутая деревня у реки. Это было пепелище фермы. Когда-то здесь, видимо, стоял крепкий дом, сложенный из камня и дерева, окруженный небольшим садом и полем. Теперь от дома остались лишь почерневшие руины. Каменные стены обрушились, обнажив внутренность, заваленную обгоревшими балками и битой черепицей. Огромная печь, сердце дома, развалилась. От сарая остался лишь обугленный остов. Рядом с ним была сложена уже знакомая пирамида из камней — метка, что Мордор побывал здесь. Воздух пах гарью и пеплом. Но самое страшное было не это. Самое страшное лежало на вытоптанной земле двора. Тела. Их было четверо. Мужчина, крепкий, широкоплечий, видимо, хозяин фермы, лежал у порога своего разрушенного дома, лицом вниз, в луже запекшейся крови. Рядом с ним, скорчившись, словно пытаясь защититься, лежала женщина — его жена, вероятно. Ее простое белое платье было обагрено кровью, светлые волосы разметались по земле и спутались с грязью и пеплом. Чуть поодаль, у развалившейся печи, лежали двое детей — мальчик лет десяти и девочка, еще младше. Их маленькие тельца были неестественно изогнуты, а глаза широко открыты в последнем, застывшем ужасе. Боромир замер, его лицо стало жестким, как камень. Он видел смерть сотни раз на полях сражений. Он видел раны, кровь, предсмертные агонии. Но гибель мирных жителей всегда била с особой силой. Это было неправильно. Подло. Мерзко. Преступно. Это было то самое зло, та самая тьма, против которой он сражался всю свою жизнь. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, чувствуя, как внутри поднимается глухая, бессильная ярость на врага, на тех, кто принес это разорение на его землю. Морана стояла рядом с ним, прикрыв рот рукой. Ее глаза, огромные, полные ужаса, были прикованы к мертвым телам. Она не издала ни звука, но плечи ее затряслись, и крупные слезы беззвучно покатились по щекам, падая на пыльную землю. Она оплакивала этих незнакомых ей людей — фермера, его жену, их детей — так горько, словно потеряла родных. Но потом их взгляд упал на пятое тело. Оно лежало в стороне, у сломанного забора, почти скрытое высокой травой. Это был мужчина, одетый иначе, чем гондорцы. На нем была стеганая куртка из темной кожи, широкие штаны, заправленные в мягкие сапоги, и характерный островерхий шлем, валявшийся рядом. Истерлинг. Один из тех, кто пришел на эту землю как враг. Морана медленно, словно во сне, подошла к нему. Боромир не остановил ее, лишь напряженно следил за ее движениями. Она опустилась на колени рядом с мертвым истерлингом. Он был молод, почти юноша, с русыми волосами и мягкими чертами лица, искаженными предсмертной гримасой. На его куртке была вышивка — золотое солнце на багровом. Знакомый узор. Слишком знакомый. Морана наклонилась ниже, всматриваясь в мертвое лицо, в детали одежды. И вдруг тихо вскрикнула, отшатнувшись, словно увидела призрака. — Нет… — прошептала она, ее голос был полон неверия. — Нет, не может быть… Он равниец! Как и я… Слезы хлынули с новой силой. Она закрыла лицо руками и зарыдала — отчаянно, безутешно, оплакивая теперь не только убитых мирных гондорцев, но и этого юношу, своего земляка, который пришел сюда с оружием в руках и нашел свою смерть на чужой земле, рядом с теми, кого, возможно, сам же и убил. Боромир стоял рядом, мрачный и неподвижный. Он смотрел на свою спутницу, на ее сострадание, что не знало границ. И в его душе все смешалось: уважение… и тревога. Он шагнул ближе. Его голос был низким и глухим. — Он пришел сюда как враг, Морана. Он сжег дом. Убил этих мирных людей, не пощадил даже детей. Ты видела это. Ты знаешь. Она вскинула на него глаза — покрасневшие, полные слез. — Да, я знаю. И от этого… от этого только хуже. Морана замолчала, и ветер пронесся над холмом, будто сама земля внимательно слушала. — Я ужасаюсь от того, что он сделал, — продолжила девушка. — Но я не могу не плакать. Что, если его вырвали из дома, как и моего брата когда-то? Кто-нибудь мог бы остановить его, показать иной путь. Спасти из цепких лап Мордора. Но никто не сделал этого. И он погиб. На чужой земле. Боромир молчал. Смотрел на нее, и в его лице не было осуждения. Только тяжесть. Тяжесть правды, которую он носил с юности. — Война не дает выбора, — сказал он наконец. — Или ты поднимаешь меч, или умираешь от него. Но если мы начнем оплакивать каждого, кто выбрал тьму… мы скоро забудем, где свет. — Нет, — ответила Морана решительно. — Именно чтобы не забыть, мы должны помнить, кем они были. Чтобы не ожесточиться до конца. Все они, — она махнула рукой на тело фермера. — И они, — указала на истерлинга. — Все несчастные жертвы одной великой проклятой бойни. Затеянной теми, кто никогда не прольет за них слез. Молчание повисло между ними, густое, как сумрак. Потом Боромир медленно вздохнул. — Сострадание… — он осторожно произнес это слово, будто пробуя его на вкус. — Это благородная черта. Она отличает нас от тех, кто добровольно следует за Тьмой. Он сделал шаг вперед, встал рядом с ней. — Но когда пламя подбирается к твоему дому, сострадание не спасает. Тогда нужна сталь. Меч, поднятый вовремя, спасает больше жизней, чем тысячи слез, пролитых после. Поверь, я знаю. Морана все еще сидела, опустив голову. Ветер трепал ее каштановые волосы. — Я не прошу тебя отвернуться от своей боли, Морана. Но запомни, если ты хочешь защищать тех, кого любишь — тебе придется быть сильной. Сострадание без силы — это свеча на ветру. Этот разговор тронул его до глубины души. Морана была не такой, как другие истерлинги, которых он знал — жестокие, слепо следующие за своими темными вождями. Она была другой. В ней была доброта, было то самое сострадание, которое отличает истинных людей от слуг Тьмы. Она — исключение, подумал он с неожиданной уверенностью. Редкое, но драгоценное исключение. И в его сердце снова шевельнулась та диковинная, противоречивая надежда — может быть, она сможет остаться в Гондоре? Может быть, она… сможет стать одной из них? Гондоркой? Эта мысль была смелой, почти нелепой, но она принесла ему странное утешение посреди этого ужаса. Морана плакала долго. Она стояла на коленях пред мертвыми, словно сама стала частью этой скорбной земли. Наконец, немного успокоившись, девушка поднялась. Лицо ее было опухшим от слез, но взгляд стал тверже. Она неуверенно подошла к Боромиру и потянулась, чтобы обнять его. Но Боромир отшатнулся, резко, неуклюже. Его руки взметнулись, словно защищаясь. Он не хотел ее отталкивать, Валар свидетели, не хотел! Он видел ее горе, ее потребность в утешении, знал, как одиноко бывает сердцу в такие часы. Но воспоминание о вчерашнем дне — о ее мокром теле, о его собственных постыдных мыслях, о том беспорядочном клубке чувств, что она вызывала — все это было слишком свежо. Близость ее сейчас, ее попытка прикоснуться — будили в нем тревогу. Не страх перед нею... а перед собой. Морана замерла, ее руки повисли в воздухе. Недоумение отразилось в ее глазах. Она смотрела на него, и ее лицо медленно заливала краска. — О… прости, я понимаю, — проговорила девушка дрогнувшим голосом. Она отступила на шаг, обхватив себя руками. — Я ведь тоже истерлингка. — Нет! — вырвалось у Боромира почти слишком громко. — Нет, Морана, я не… я не это имел в виду. Дело не в том, что ты истерлингка. Совсем не в этом! Он хотел объяснить. Хотел сказать ей правду — о своем смущении, о том смятении, что она вызывает в его душе. Но как? Как объяснить ей то, чего сам до конца не понимал? Как признаться в своих неуместных мыслях? Гордость, стыд, страх показаться смешным или еще хуже — похотливым грубияном — все это сковало ему язык. Он стоял перед ней, чувствуя себя полным дураком, неспособным вымолвить ни слова в свое оправдание. — Дело не в этом, — пробормотал Боромир наконец, отводя взгляд. — Просто… просто не время, не сейчас, не здесь. Слова прозвучали еще более грубо, чем хотелось. Он видел, как погас огонек в глазах Мораны, как снова опустились ее плечи. Она молча кивнула. Боромир чувствовал себя последним негодяем. Он снова обидел ее, снова оттолкнул. Но как же трудно было найти правильный путь между честью, своими запутанными чувствами и этой хрупкой девушкой, которая так отчаянно нуждалась в тепле и защите. Он вздохнул и бросил мрачный взгляд на пепелище фермы, на мертвые тела, лежащие под равнодушным солнцем Анориена. Смерть прошла здесь, и Боромир знал, что нельзя просто уйти. — Нужно найти лопату, — тихо, но решительно проговорил он, словно обращаясь к самому себе. — Их нельзя оставить вот так. Он нашел ее рядом с рухнувшим колодцем — лопата была старая, с опаленным черенком, но еще пригодная. Боромир поднял ее и сжал в ладони, словно меч. — Мы должны их похоронить, — сказал он, глядя на Морану. — Это — последнее, что мы можем дать им. Она кивнула, но не сразу. — Но похороним всех, — тихо, но твердо проговорила она. — Пять человек. Боромир замер. Он не сразу ответил, но затем произнес. — Да, это так. Пятеро. Но не успел он приступить к делу, как раздался звук — глухой, тягучий, как раскат далекого грома. Не крик птицы, не рев зверя — труба. Труба востока. Истерлинги. Боромир поднял голову, его лицо сразу изменилось. — Быстро, — бросил он. — В лес. Пока нас не заметили. Он первым шагнул в сторону деревьев. Морана спешно последовала за ним, не задавая лишних вопросов. Они пробирались через чащу, сквозь колючие ветви и кусты. Лес принимал их в свои тени, и Боромир шел вперед, стиснув зубы, с тяжестью в душе. Он не похоронил мертвых и ранил живую.

***

К вечеру они набрели на заброшенную лесную хижину, спрятанную в небольшой, поросшей папоротником роще. Это было жалкое строение из почерневших от времени и непогоды бревен, с провалившейся крышей, заросшей ярко-зеленым мхом и цепкими лианами. Дверь висела на одной петле, а оконные проемы зияли пустыми глазницами. Внутри пахло сыростью, прелой листвой и грибами. Пол был земляной, покрытый толстым слоем прошлогодних листьев. В углу виднелись остатки каменного очага, а на стенах кое-где прорастали бледные грибы. Несмотря на запущенность, хижина давала какое-никакое укрытие от ночного холода и ветра. Боромир быстро развел маленький костер прямо на земляном полу, благо дым мог уходить через дыру в крыше. Морана молча расстелила свой плащ у огня. — Позволь взглянуть на твои раны, — сказала она тихо, ее голос был ровным, но безжизненным. Она достала свои склянки и чистые тряпицы. Боромир покорно позволил ей осмотреть себя. Раны уверенно заживали, благодаря ее мазям и уходу. — Краснота немного спала, — проговорила девушка деловым тоном, накладывая свежую повязку. — Ты быстро поправляешься. — Гондорская закалка, — буркнул Боромир, чувствуя себя неловко от ее близости. Они поели молча — остатки орехов в меду и сухарей. Морана заварила еще чаю. Когда огонь стал угасать, они устроились на ночлег. Боромир, как и подобает стражу, лег у самого входа, держа меч рядом с собой — наготове, даже во сне. Морана расстелила свой плащ у противоположной стены, но потом, поколебавшись, передвинулась ближе к костру, и, соответственно, ближе к нему. Она свернулась калачиком, спиной к огню, и вскоре ее дыхание стало ровным. Боромир же уснуть не мог. Он лежал, глядя на дыру в крыше, сквозь которую виднелся клочок темного неба с россыпью ярких звезд. Тихое дыхание Мораны, далекий унылый крик совы — эти звуки лишь подчеркивали гнетущую тишину его мыслей. События дня проносились перед ним снова и снова. Засада. Ярость битвы. Кровь. Мертвое лицо орка у ног Мораны. Ее ужас. Его собственный ужас. Пепелище фермы. Мертвые тела. Плачущая Морана у трупа своего земляка-истерлинга. Его собственное смятение. И это тревожное чувство, которое она вызывала в нем… Ночь углублялась. Боромир задремал, но сон его был тяжелым, полным кошмаров. Он снова был там, на Амон Хен. Видел искаженное ужасом лицо Фродо, чувствовал тяжесть Кольца, его манящий, губительный шепот. Он видел себя, тянущего руки к хоббиту, видел безумие в своих глазах… Слышал свист стрел, крики Мерри и Пиппина… боль... — Боромир? Тихий голос вырвал его из кошмара. Он резко сел, тяжело дыша, сердце колотилось, как пойманная птица. В полумраке хижины он увидел Морану. Она сидела рядом, на коленях, ее лицо было встревоженным. — Тебе снился плохой сон? — спросила она шепотом. — Ты стонал… говорил что-то про Фродо… Боромир смотрел на нее мутным, еще не до конца проснувшимся взглядом. — Что ты еще слышала? — хрипло спросил он. — Про какое-то кольцо… ты требовал его у Фродо… — она замялась. — Грозно требовал. Говорил про некое Братство, про полуросликов. Что это значит? Что за тайна тебя мучает? Расскажи мне, Боромир. Мне… мне страшно от этой недосказанности. Ее лицо в алом свете тлеющих углей казалось особенно бледным. В глазах он видел неподдельное участие, беспокойство за него. И на мгновение стена, которую он так тщательно возводил вокруг своей тайны, дрогнула. Ему отчаянно захотелось выговориться, сбросить с души этот невыносимый груз вины и стыда. Рассказать ей все — о великом походе Братства Кольца, о могуществе проклятого золота, о том, как он поддался искушению, как пытался силой отнять Кольцо у маленького хоббита, как предал доверие друзей… о своей позорной гибели, от которой его спасло лишь чудо и эта самая девушка, сидящая сейчас рядом. Он почти открыл рот, чтобы начать рассказ… Но стена стыда оказалась слишком высокой, слишком прочной. Что она подумает? Увидит ли она в нем после этого героя Гондора или лишь падшего человека, предавшего все, во что верил? Он не вынес бы презрения или осуждения в ее глазах. Нет. Лучше молчать. Боромир резко отстранился, отводя взгляд. — Ничего, — проговорил он глухо. — Просто… военные воспоминания. Не обращай внимания. Спи. Морана смотрела на него долгим, проницательным взглядом. Она видела его боль, его муку, видела, как он снова прячется за свою броню горделивого молчания. Она вздохнула, но настаивать не стала. — Хорошо, — тихо сказала девушка и снова легла на свой плащ. А потом, уже чуть теплее, с легкой улыбкой в голосе добавила — Но если в будущем ты будешь готов рассказать, я обещаю выслушать. Потому что… ну, после всего, что мы пережили… мы вроде как… друзья, да? Или почти. Или на пути к этому. Между ними снова повисло молчание, тяжелое, полное недосказанности. Боромир лежал на спине, глядя в потолок, и проклинал себя за слабость. За то, что не смог довериться ей, единственному человеку за долгое время, кто проявил к нему искреннее сочувствие. Он не мог уснуть. Ворочался на жестком ложе из листьев, пытаясь найти удобное положение, и остро осознавал присутствие Мораны рядом. Она лежала совсем близко, ближе, чем требовалось в этой полупустой хижине. Почему? Почему она не легла в дальний угол? Неужели… неужели она сделала это намеренно? Зачем? Чтобы подразнить его? Или чтобы… соблазнить? Мысль была дикой, но она пришла ему в голову. Морана ведь пыталась обнять его днем, сама, первая. А женщины, как он знал, хитры. Они знают свои чары, знают, как подобраться к мужчине… Но тут же он отогнал эту паршивую мысль. Нет, Морана не такая. Во всем ее поведении, в ее словах, в ее взгляде была искренность, какая-то… обезоруживающая чистота. Она не похожа на тех коварных соблазнительниц из рассказов. Скорее всего, просто боится спать одна в темноте после всего пережитого. Да, скорее всего, так и есть. Но даже это разумное объяснение не успокаивало его разыгравшееся воображение. Он представлял себе, как она лежит там, свернувшись калачиком, ее волосы рассыпались по плащу, ее грудь мерно вздымается... вспомнил, как она выглядела после купания, как мокрая рубашка облепила ее тело… Проклятье! Боромир заворочался еще сильнее, пытаясь унять это неуместное возбуждение. Он представил себе, как легко было бы сейчас просто повернуться к ней, протянуть руку, коснуться ее… почувствовать ее тепло, ее мягкость… Образ был таким ярким и таким отвратительным одновременно, что он застонал сквозь стиснутые зубы. И заругал себя последними словами за эти грязные мысли. — Боромир? Ты не спишь? — раздался тихий голос Мораны из темноты. Он вздрогнул от неожиданности. — Нет, — ответил он коротко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тоже, — призналась она. — Не могу уснуть. Все думаю о том орке… Я ведь… я никогда раньше не убивала. Даже животное просто так убить не могла, разве что рыбешку на рыбалке. А тут человек… ну, не человек, но… разумное существо. С глазами, с голосом. Это так страшно, Боромир. Боромир почувствовал прилив раздражения. — Орки — не разумные существа, — отрезал он жестко, даже жестче, чем требовалось. — Это твари, искаженные, злобные порождения тьмы. Они ближе к бешеным зверям, чем к людям. Жалеть их — все равно что жалеть чуму. Тот, кого ты убила, заслужил свою смерть. И даже больше. — Да. Но… они говорят, — продолжила Морана тихо. — У них есть свое наречие, даже несколько. Они строят крепости, куют оружие… Разве это не признаки разума? Пусть искаженного, но разума? — Звери тоже общаются между собой! — огрызнулся Боромир. — И строят логова! Орки — это просто игрушки в руках Саурона, созданные для разрушения и убийства! Не забивай себе голову этой чепухой и не смей их жалеть! Эти твари хотели тебя изнасиловать и сожрать! А ты рассуждаешь об их разуме! Где твой разум, женщина? Его снова начало заносить. Мысль о том, что она может испытывать хоть каплю сочувствия к этим чудовищам, которые едва не растерзали ее, приводила его в ярость. — Я не жалею их, — тихо ответила Морана. — Я просто… пытаюсь понять. Этот мир… он такой сложный. Столько ненависти, столько жестокости… Иногда мне кажется, что все мы — и люди, и даже орки — просто пешки в чьей-то страшной игре… Она замолчала. Боромир тоже молчал, чувствуя себя неловко после своей вспышки. Потом Морана спросила совсем другим тоном, тихим и немного неуверенным. — Боромир… скажи, а ты… ты убивал раньше? Людей? Не орков, а… людей? Вопрос застал его врасплох. Он помедлил с ответом. Вспоминать об этом не хотелось. Но лгать ей он тоже не мог. — Да, — сказал он наконец глухо, без тени гордости или хвастовства. — Приходилось. На войне всякое бывает. Истерлинги, харадрим… враги Гондора. Боромир не стал вдаваться в подробности. Морана долго молчала. Он чувствовал на себе ее взгляд в темноте. Наконец она тихо сказала. — Мне жаль. Это, должно быть, очень тяжело… носить такое в себе. В ее голосе было столько искреннего, неподдельного сочувствия, что Боромир снова почувствовал укол стыда за свою резкость. Они снова замолчали. Тишина была уже не такой напряженной, скорее, задумчивой. Казалось, этот короткий, но честный разговор немного разрядил обстановку. И тут Морана внезапно спросила, и ее голос прозвучал почти игриво, хотя и с ноткой неуверенности. — Боромир? А… ты правда считаешь меня… красивой? Боромир застыл. Он буквально почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, а потом снова бросилась к щекам горячей волной. Этот вопрос… после всего… Он не знал, что ответить. — Что? — Ты… ты тогда сказал, — продолжала Морана чуть сбивчиво, видимо, тоже смущаясь. — ну, когда кричал на меня… что орки делают с такими… молодыми и красивыми женщинами. Ты… ты правда так думаешь? Что я… красивая? Она спросила это с такой обезоруживающей и наивной простотой, что Боромир совершенно растерялся. Он не мог лгать. Да, он считал ее красивой. Очень красивой. Но признаться в этом? Сейчас? Нет, это было выше его сил. Смущение, страх снова показаться неуклюжим или, хуже того, выдать свои истинные чувства — все это смешалось в гремучую смесь. И он снова выбрал самый простой, самый привычный для него путь. — Что за глупости ты несешь? Какая тебе разница? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно сердитее. — Уже поздняя ночь. Пора спать, а не болтать о всякой бесполезной чепухе! Боромир резко повернулся к ней спиной, натянув плащ на голову, показывая всем своим видом, что разговор окончен. Сердце его колотилось, как бешеное. За спиной раздался тихий смешок. Она издевается над ним! Нарочно задала этот вопрос, чтобы поставить его в неловкое положение! Ах она, маленькая ведьма, со злостью подумал он. Для нее все это игра, шуточки. А он тут... Боромир почувствовал прилив злости и обиды. Она просто не осознает всей шаткости их положения, всей опасности, всей той бури, что бушует у него в душе. Она просто легкомысленная девчонка. Он лежал, уставившись в темноту, и слушал, как затихает ее дыхание. Кажется, Морана все-таки уснула. А Боромир еще долго ворочался, проклиная свои собственные чувства и весь этот поход. Ночь была долгой.