Глава 11

Утро выдалось обманчиво мирным. Солнце, поднявшись над грядой холмов на востоке, щедро заливало землю золотистым светом. Воздух был свеж и чист, пах влажной землей и сосновой хвоей. В небесной синеве лениво парила какая-то хищная птица, высматривая добычу. Тишина, нарушаемая лишь пением пташек да шумом ветра в кронах деревьев, казалось, обещала покой и безопасность. Но за этим спокойствием скрывалось иное. Боромир, чьи чувства были обострены не только пережитыми опасностями, но и постоянным внутренним напряжением, заметил их первым. Следы. Они шли по узкой тропе, вьющейся между замшелыми валунами и зарослями колючего кустарника с мелкими темно-синими ягодами. Земля здесь была мягкой, влажной после ночной росы, и на ней четко отпечатались следы. Множество следов. Не орочьих, а конских. Но подковы были не гондорские и не роханские. Форма совсем иная — шире, с загнутыми краями, характерная для тяжелой степной конницы истерлингов. И следов было много. Словно здесь прошел целый отряд. — Снова они, истерлинги, — глухо проговорил Боромир, останавливаясь и внимательно изучая отпечатки. Его лицо мгновенно стало собранным. — Конница. И судя по числу следов, их здесь немало. Да и шли они явно недавно. Морана подошла ближе, с тревогой глядя на следы, а потом на Боромира. Ее лицо, только-только начавшее обретать краски после вчерашнего потрясения, снова побледнело. — Куда они могли идти? — спросила она шепотом. — Куда им еще идти в Анориене? — Боромир пожал плечами, но взгляд его был тяжелым. — Либо к Андуину, на переправы, либо на юг, к самому сердцу Гондора, к Минас Тириту. Возможно, это разведка. Так или иначе — мы продолжаем путь. Но осторожно, очень осторожно. Они двинулись дальше, теперь уже не просто идя, а крадучись. Боромир шел первым, его рука не отрывалась от эфеса меча, глаза внимательно осматривали местность впереди. Морана следовала за ним по пятам, стараясь ступать точно в его следы. Она то и дело оглядывалась, словно ожидая увидеть за ними погоню. Наконец они вышли вверх по склону довольно высокого, заросшего кустарником и редкими соснами холма. Подъем был крутым, приходилось цепляться за корни и камни. По мере приближения к вершине, до них стали доноситься звуки. Сначала неясные — гул, похожий на отдаленный шум прибоя. Потом стали различимы отдельные звуки — ржание лошадей, резкие выкрики, лязг металла, треск костра. Боромир знаком приказал Моране остановиться и лечь на землю. Сам он, не обращая внимание на тянущее чувство в ранах, осторожно подполз к самой вершине холма. То, что он увидел внизу, в широкой, защищенной от ветра низине, заставило его замереть и забыть о дыхании. Лагерь. Он походил на гигантский муравейник, кишащий жизнью. Море шатров — от больших, богато украшенных конусообразных юрт до простых, грубых палаток из шкур. Сотни, если не тысячи, костров дымились по всему лагерю, поднимая к небу сизые столбы дыма. Бесчисленное множество лошадей — косматых степных скакунов — паслось на привязи или толпилось у корыт с водой. И люди… Это был смешанный лагерь, настоящий котел народов Востока, собранных под темными знаменами Мордора. Боромир различал воинов в тяжелых бронзовых доспехах и рогатых шлемах — их знамена с изображением черного топора на красном фоне гордо реяли над несколькими большими шатрами. Видел он и всадников в легких кожаных куртках, с длинными копьями и круглыми щитами, чьи знамена с изображением оскаленного черепа на фоне крылатого змея внушали суеверный ужас. Были там и другие — люди в грубых кожаных и меховых одеждах, с дикими, нечесаными бородами. Их знамен было больше всего — простые полотнища темных и алых цветов с намалеванными символами — солнцами, волчьими головами, какими-то зловещими рунами. Шум стоял невообразимый — ржание коней, крики погонщиков, гортанный смех и ругань на десятке наречий, лязг оружия из походных кузниц. Чуть поодаль виднелись вбитые в землю колья, и на одном из них Боромир различил что-то похожее на человеческую голову. Боромир медленно отполз назад, к Моране. Лицо его было бледным, но решительным. — Скверно, — тихо молвил он. — Их там тысяча, не меньше. Быть может, две, а, может, и три. Целая армия. И это только часть, я уверен. Похоже, они идут на Минас-Тирит. Морана тоже подползла к краю и заглянула вниз. Ее глаза расширились при виде этого огромного лагеря. Она мгновенно прижалась ближе к земле, словно боясь, что ее заметят даже отсюда. — Что… что нам теперь делать? — прошептала она, ее голос дрожал. — Уходить, — твердо сказал Боромир. — Немедленно. Обойти это место как можно дальше стороной. Если нас заметят… мы обречены. Никакой бой здесь невозможен. Он посмотрел на нее внимательно. — Ты готова? Морана прерывисто вздохнула, пытаясь унять дрожь. Она кивнула. — Готова. — Хорошо. Тогда ползем. Обратно, к той роще. Медленно. И ни звука. Они начали отползать назад, медленно, мучительно медленно, стараясь не шуршать листьями, не задевать ветки, не сдвигать камни. Каждый фут давался с трудом, рана на груди болезненно напоминала о себе. Они двигались совсем близко друг к другу, плечом к плечу, скрываясь в густых зарослях папоротника, чьи резные листья щекотали лицо, и какого-то ползучего кустарника с мелкими, липкими листочками. Боромир слышал тихое, прерывистое дыхание Мораны. Он был полностью сосредоточен на опасности, на необходимости двигаться бесшумно, но часть его сознания неотрывно замечала ее присутствие — хрупкое, живое — совсем рядом. Это осознание придавало сил, но и усиливало страх — страх не только за себя, но и за нее. Они крались долго, может быть, час, а может, и больше — время потеряло свой счет. Напряжение было невыносимым. Каждый треск сучка, каждый крик птицы заставлял их замирать, вжимаясь в землю, задерживая дыхание. Один раз совсем рядом проскакал конный дозор истерлингов — трое всадников в кожаных доспехах, с длинными копьями. Они проехали буквально в нескольких шагах от того места, где Боромир и Морана затаились под густым навесом плюща, за большим, покрытым мхом валуном. Боромир видел их грубые лица, слышал их гортанную речь. Сердце у него замерло. Но всадники, лениво переговариваясь и посмеиваясь, проехали мимо. Когда топот копыт стих в отдалении, Боромир позволил себе выдохнуть. Он посмотрел на Морану. Она лежала с закрытыми глазами, ее лицо было белым как мел. — Едва не попались, — прошептал он. — Я думала, мое сердце сейчас выпрыгнет, — так же шепотом ответила Морана, открывая глаза. На ее губах появилась неуместная улыбка. — Уютное местечко вы выбрали, господин Боромир. Муравьи подо мной уже готовили пир в честь нашей поимки. Боромир невольно усмехнулся, несмотря на опасность. — Рад, что вам удобно, сударыня, — прошептал он в ответ. Они продолжили свой путь — теперь уже не ползком, а согнувшись в три погибели, перебегая от дерева к дереву, от камня к камню. Старались держаться в тени, избегать открытых мест. Несколько раз им приходилось замирать, заслышав отдаленные крики или ржание лошадей из лагеря. Один раз чуть не наткнулись на двух истерлингов, которые рубили дрова в небольшой лощине. Пришлось сделать большой крюк, пробираясь через густой, колючий терновник, который изодрал им одежду и руки в кровь. Боромир шел первым, прорубая путь руками, сжав зубы. Шипы цеплялись за его плащ, за рубашку, за кожу. Один из них впился в плечо — как раз в то место, где рана от орочьей стрелы еще не до конца зажила. Боль пронзила до костей. Он не выругался, сдержался. Только стиснул челюсть сильно-сильно. — Ох! Да что ж вы такие колючие… — тихо шипела от боли Морана, стараясь отцепить рукав от колючей ветки. — Я понимаю, никто в лесу не любит непрошеных гостей, но это уже перебор! Боромир, пробираясь впереди, остановился, обернулся через плечо, и, заметив, как ее волосы зацепились за один из кустов, осторожно освободил их. — Терпи, — шепнул он. — Лучше шипы, чем мечи востока. Хотя, признаться, эти кусты не менее кровожадны. Они шли уже несколько часов, стараясь уйти как можно дальше от проклятого лагеря. Усталость валила с ног, голод давал о себе знать урчанием в животе. Но останавливаться было нельзя. Наконец, когда лагерь остался далеко позади, и звуки его затихли, они позволили себе немного передохнуть в глубоком овраге, поросшем мхом и папоротниками. Со дна оврага бил маленький родничок, вода в нем была ледяной и чистой. Они жадно напились, омыли исцарапанные лица и руки. Морана извлекла из своей бездонной сумки маленький пузырёк с какой-то душистой мазью и, не спрашивая, принялась обрабатывать их царапины. — Теперь от нас на версту пахнет лекарственными травами. — проворчал Боромир, но в голосе его слышалась тень улыбки. — Здесь и так повсюду эти травы. Так что мы, можно сказать, сливаемся с местной природой. — упорно заметила Морана. — Ну как, лучше? — Гораздо, — признал Боромир, с огромным облегчением ощущая, как мазь приятно холодит кожу. Место было укромное, скрытое от посторонних глаз. Они могли бы даже развести небольшой костер, чтобы согреться и приготовить еду. Но он колебался. Дым мог их выдать. — Как думаешь, мы достаточно далеко ушли от этих ребят? — спросила Морана, садясь на замшелый камень и доставая из сумки остатки сухарей и орехов. Ее голос звучал устало. Боромир слушал. Лес был спокоен, но его сердце — нет. Он покачал головой. — Не знаю. Но дальше идти уже нет сил, ни у тебя, ни, признаться, у меня. Рискнем передохнуть здесь. Но костер разводить не будем. Придется согреваться терпением. Он сел рядом с ней, принимая предложенный сухарь. Они ели молча, прислушиваясь к звукам леса. Теперь, когда опасность миновала, навалилась страшная усталость и осознание того, насколько близко они были к гибели. Огромная армия врага стояла совсем рядом, готовая двинуться на его родину, на его город. Чувство бессилия и ответственности давило на него неимоверной тяжестью. Боромир посмотрел на Морану. Девушка сидела, понурив голову, и медленно жевала сухарь. Она выглядела как человек, который устал. Очень сильно устал. И ему снова захотелось сказать что-то доброе, поддержать. Но он лишь кашлянул и сказал своим обычным голосом. — Отдохни как следует. Силы нам еще понадобятся. Путь предстоит долгий. И, боюсь, не менее опасный, чем тот, что мы уже прошли. Морана подняла на него глаза, и в них на мгновение мелькнуло веселье. — Опасный — это ты удачно сказал, Боромир. С тобой ни одного скучного дня. То орки, то грязь, то целая армия под боком. Прямо как в страшных сказках, которыми равнийские дети пугают друг друга. — Жизнь во многом и есть страшная сказка, — заметил Боромир, дожевывая свой сухарь. — Особенно в наши времена. Они сидели в тишине оврага, слушая шепот ветра в ветвях и журчание родника. Сейчас, на этот короткий миг, они были в безопасности.

***

Через несколько часов они покинули свое убежище. Двигались медленно, осторожно, выбирая путь по лощинам, заросшим буйным папоротником. Пересекали ручьи по скользким, замшелым камням, стараясь не шуметь. Поднимались на невысокие холмы, откуда открывался вид на окрестности, и тут же снова спускались в укрытия оврагов, где пахло сырой землей и грибами. Эти места были странными, диковатыми — стволы деревьев, искривленные ветрами, напоминали застывших лесных духов, камни были покрыты узорами лишайников, похожими на древние руны, а под ногами то и дело попадались бледные цветы, растущие в вечной тени. Морана на этот раз была образцом послушания и осторожности. После вчерашнего урока с орком она, казалось, поняла всю серьезность их положения. Девушка шла тихо, почти бесшумно, внимательно глядя под ноги, и лишь изредка поднимала свои большие глаза, чтобы осмотреться или встретиться взглядом с Боромиром. Боромир шел, как всегда, впереди, но теперь его внимание было разделено. Он осматривал местность, прислушивался к каждому шороху, но одновременно пристально следил за Мораной. Ее молчаливое страдание вызывало в нем острое чувство вины. Он пытался придумать, что сказать, как разрядить обстановку, но ум его, привыкший к четким приказам и военным речам, пасовал перед этой задачей. Иногда Боромир пытался отшутиться, прикрывая неловкость грубоватой шуткой. — Смотри под ноги, — сказал он, когда девушка споткнулась о корень, похожий на скрюченную лапу. — Если растянешься, носилки тебе предложить не смогу. Придется тебя тащить в мешке, как добычу. Морана мельком улыбнулась. — Не беспокойся, я буду осторожнее. Хотя, признаться, эти корни так и норовят подставить ножку. Наверное, они тоже служат Саурону, не иначе! — Вполне возможно. В наше время даже камни могут быть врагами. Так что гляди в оба. И они снова погружались в молчание, нарушаемое лишь их собственными шагами да шелестом листвы. Боромир чувствовал себя неловко. Он предпочел бы, чтобы Морана спорила, упрямилась, даже злилась — это было бы понятнее, привычнее. А эта тишина… она вызывала в нем лишь чувство беспомощности. Они шли уже несколько часов, делая большой крюк, чтобы обойти лагерь истерлингов как можно дальше. Холмы становились выше, воздух — разреженнее. Белые Горы приблизились, их снежные вершины сияли на солнце слепящей белизной. Красота была суровой, величественной, но какой-то холодной, отстраненной. Боромир остановился на мгновение, обернулся. — Хочешь воды? — спросил он глухо. — Или, быть может, небольшой отдых? — Ох, если я сейчас сяду, то, боюсь, уже не встану… Вдруг Боромир резко прервал ее, подняв руку, словно призывая к тишине. — Тсс. Слышишь? Морана тут же притихла. Сначала — ничего. Только ветер, шорох листвы… Но потом донесся слабый, ритмичный звук — конский топот. Не такой многочисленный, как вчера у лагеря, но отчетливый. И он приближался. — Ложись, — скомандовал Боромир шепотом. Они быстро спрятались в густых зарослях можжевельника, росшего у подножия невысокой скалы, похожей на застывшую волну. Легли на землю, стараясь не шевелиться, не дышать. Топот становился все громче. Вскоре на тропе, вьющейся по склону холма, показались всадники. Их было немного — около дюжины, может, чуть больше. Но вид их заставил Боромира и Морану затаить дыхание не только от страха, но и от какого-то странного, почти загадочного трепета. Это были воины с Востока, истерлинги. Но они разительно отличались от тех диких, разношерстных воинов в лагере. Эти двигались строем, молча, с невиданной слаженностью. Их лошади шли ровным, бесшумным шагом. Но больше всего поражало одеяние всадников. На них были длинные, до самых пят, плащи и глухие шлемы без забрал, скрывающие лица. И все их одеяние, от плащей до перевязей на оружии, было глубокого, насыщенного темно-синего цвета. Цвета бездонной ночи. Никаких знамен, никаких украшений — лишь этот единый, давящий своей мрачностью синий. Они не кричали, не смеялись, не переговаривались, как обычные воины. Они двигались в полной тишине, нарушаемой лишь мягким топотом копыт по земле. Боромир и Морана лежали в своем укрытии, не смея шелохнуться. Они были совсем близко к тропе, отделенные лишь несколькими кустами можжевельника. Они могли разглядеть детали темно-синих плащей, отделанных серебряным шитьем, похожим на замерзшие узоры на стекле. Отряд проезжал мимо. Казалось, опасность миновала. Но вдруг один из всадников, ехавший последним, резко повернул голову в их сторону. Его шлем был глухим, лица не было видно, но Боромир почувствовал на себе его взгляд — холодный, пронзительный. Он знал, что они там, за кустами. Он смотрел прямо на них. Сердце Боромира ухнуло в пятки. Он мгновенно рванулся вперед, прикрывая Морану своим телом, его рука сама собой легла на меч, все мышцы были напряжены до предела. За спиной он чувствовал, как девушка затаила дыхание, как прилипла к земле. Всадник смотрел на них несколько долгих, бесконечных секунд. Время растянулось, стало вязким, как смола. Боромир ждал крика, сигнала тревоги, ждал, что сейчас весь отряд развернется и бросится на них. Но ничего не произошло. Всадник молча, без единого движения, отвел голову и поехал дальше, догоняя свой отряд. Словно их и не было. Словно два путника, прячущихся в кустах, не стоили его внимания. Или… или было что-то еще? Отряд скрылся за поворотом тропы. Топот копыт затих в отдалении. Наступила тишина, еще более гнетущая, чем прежде. Боромир и Морана еще некоторое время лежали неподвижно, боясь пошевелиться. Наконец Боромир осторожно поднял голову, огляделся. Никого. Только пустая тропа, ветер шелестит в кустах, да солнце светит с равнодушного неба. Он медленно поднялся, помогая встать Моране. Она все еще дрожала. — Ушли, — прохрипел он. Голос его слегка сел от напряжения. — Они… они нас видели? — прошептала Морана, и в ее огромных глазах застыл ужас. — Тот, последний… он же смотрел прямо на нас! — Видел, — мрачно кивнул Боромир. — Не сомневайся, видел. Но… почему-то не подал знака. Не поднял тревогу. Они обменялись тревожными взглядами. Эта необъяснимая встреча, эта молчаливая угроза пугала больше, чем открытая атака орков. Кто эти таинственные всадники в синем? Чего они хотят? Почему они здесь? — Это не простые истерлинги, — сказал Боромир тихо, но твердо. — Что это за синяя напасть? Неужто кто-то из сородичей назгул? Морана вздрогнула при одном лишь упоминании назгул и нахмурилась, словно припоминая что-то очень важное, но почти забытое. — Ох, сдается мне, это... это Полуночное Братство! — наконец выпалила она, понизив голос до шепота, словно боялась, что ее услышат. — Что? — Боромир удивленно посмотрел на нее. — Ты их знаешь? — Мало кто их толком знает, — Морана запнулась. — Но я слышала о них, видела даже разок. Дома, в Равне, о них ходили слухи. Говорят, они пришли с Востока, из каких-то неведомых земель за морем Рун. Говорят, они служат некому могущественному Синему Волшебнику. И еще… поговаривают, что они сами колдуны. В землях Рун их опасаются, не перечат им и не стоят на пути. Мой отец однажды вел с ними беседу, но он никогда не делился, о чем именно. Так что это тайна, покрытая мраком. Она помолчала, потом добавила тише, словно вспоминая что-то далекое. — Мы с братом… когда были подростками… совсем взбалмошные, безрассудные… Мы как-то увидели одного такого колдуна. В лесу, недалеко от Равны. Одного. Он шел медленно, ни на кого не обращал внимания. И нам вдруг стало жутко любопытно, кто он такой, куда едет, что делает так далеко от своего Братства. И мы… решили за ним проследить. Крались за ним по лесу. Прятались за деревьями… А потом… потом он вдруг остановился. Посреди поляны. И затем медленно повернул голову в нашу сторону. И ничего ведь не сказал, не сделал. Просто стоял и смотрел. Мы тогда так перепугались, что бежали без оглядки, пока стрелой не вылетели из леса... Боромир слушал ее рассказ, нахмурившись. Слова Мораны — о Полуночном Братстве, о Синем Волшебнике, о колдунах с Востока — звучали зловеще, как предвестие беды. В них было что-то тревожное, чуждое — и в то же время до боли знакомое. Братство. Волшебник. Эти слова пробудили в нем воспоминания, горькие, как старое вино, оставшееся на дне чаши. Его Братство. Братство Кольца. Девять путников, связанных общей целью. Гэндальф… Серый волшебник. Неужели он и впрямь пал в Мории, в черной бездне под горами? Арагорн… Наследник Исилдура, его товарищ. Жив ли он? И Леголас с Гимли — столь разные и столь единые в бою. И хоббиты… малые, но отважные. Что стало с ними? Где Мерри и Пиппин? Смог ли Арагорн уберечь их от гибели? Или Братство распалось и сгинуло окончательно после его, Боромира, предательства? Что если все они уже давно мертвы? Волна стыда и вины снова захлестнула его. Он — причина распада Братства. Его слабость, его гордыня, его жажда власти могли погубить все. Он поддался искушению Кольца, напал на Хранителя… Как он сможет когда-либо взглянуть в глаза Арагорну, если судьба вновь сведет их вместе? Арагорну — такому благородному, мудрому, стойкому перед соблазном… А он, Боромир, оказался слабаком. Позор. Несмываемый позор. И теперь это… таинственное Братство. Каким жалким и расколотым казалось его собственное Братство по сравнению с этими безмолвными всадниками в синем! Те были едины в своей цели, какой бы мрачной она ни казалась. — Колдуны они или нет, — сказал он глухо, стараясь скрыть свое смятение за привычной суровостью, — Если столь свободно разъезжают по этим землям, то, похоже, служат не добру. Мы должны быть осторожны. Удвоить бдительность. И ускорить путь. Минас Тирит должен узнать об этом. О них всех. Боромир решительно повернулся и зашагал дальше по тропе, стараясь не показывать своей слабости — ни телесной, ни душевной. Мир становился все сложнее, все опаснее, а путь к спасению — все туманнее.

***

День клонился к закату, окрашивая небо над Анориеном в цвета пылающего пожара. Солнце, огромное, багровое, медленно опускалось за далекие пики Белых Гор. Холмы, еще недавно зеленые и золотистые, теперь тонули в лиловых сумерках. Воздух стал прохладнее, запахло вечерней сыростью и дымком далеких, невидимых костров. Боромир и Морана брели из последних сил. Усталость свинцом наливала ноги, голод сводил желудок, а напряжение последних суток туманило разум. Они шли, углубляясь в предгорья, выбирая путь по заросшим оврагам и лощинам, где тени сгущались раньше, а каждый камень, казалось, мог служить укрытием. Морана больше не пыталась шутить или заговаривать с Боромиром. Она шла молча, сосредоточенно глядя под ноги, ее лицо было бледным и напряженным. Страх, который она так долго пыталась скрывать за жизнерадостной болтливостью, теперь явно читался в ее широко раскрытых глазах. Боромир тоже был мрачен и молчалив. Встреча с Полуночным Братством не выходила у него из головы. Почему они отпустили их? Эта неизвестность пугала больше, чем открытая угроза орков. К тому же, слова Мораны о Синем Волшебнике, о колдовстве, будили в нем смутные, тревожные воспоминания о рассказах Гэндальфа, о древних силах, про которые мало что известно даже мудрым. Они как раз спускались в очередной глубокий овраг, поросший густым кустарником и редкими, кривыми деревьями, когда Боромир снова замер, подняв руку. — Стой, — прошептал он. Морана замерла позади него, ее дыхание стало прерывистым. — Что там? — прошептала она. В наступившей тишине, сквозь шелест листьев и стрекот вечерних кузнечиков, донесся знакомый, леденящий душу звук. Тихий, но отчетливый, размеренный конский топот. Он приближался сзади, с того направления, откуда они пришли. Сердце Мораны ухнуло вниз. Неужели это... — ... они? — ее голос дрогнул. Боромир молча кивнул. Его лицо стало каменным. Он быстро огляделся. Овраг был глубоким, но выход из него виднелся только один — вперед, по узкому, заваленному камнями дну. Склоны были слишком крутыми, чтобы взобраться по ним быстро и незаметно. Они оказались в ловушке. — Туда! — Боромир указал на небольшую груду камней у изгиба оврага, напоминавшую развалины какой-то древней сторожевой башенки. — Быстро! Они бросились к руинам, продираясь сквозь кусты. Камни были старые, покрытые толстым слоем мха и цепкого плюща. Боромир и Морана прижались к холодной, влажной поверхности, пытаясь слиться с тенями. Топот приближался. Вскоре на краю оврага, на фоне темнеющего закатного неба, показались всадники. Те же. Дюжина темных фигур на конях, в своих сапфирово-синих плащах и глухих шлемах. Они двигались медленно, их молчание было оглушительным, оно давило на уши сильнее любого крика. Они остановились на краю оврага, глядя вниз, прямо на то место, где затаились Боромир и Морана. Было очевидно — их выследили. Морана вцепилась в руку Боромира, ее пальцы были холодными как лед. Боромир выхватил меч. Лезвие тускло блеснуло в сумеречном свете. Он встал перед Мораной, заслоняя ее своим телом, готовый к последней, безнадежной битве. Он знал, что против дюжины этих колдунов у него нет шансов, но он будет драться до последнего вздоха, чтобы дать ей хотя бы призрачную возможность убежать. Хотя куда бежать? Отсюда не было спасения. Всадники молча спешились. Их движения были плавными, лишенными всякой суеты. Они медленно, неотвратимо, как сама судьба, начали спускаться в овраг, где прятались Боромир и Морана. Тишина была абсолютной, если не считать шелеста их плащей. — Кажется… сейчас мы все-таки умрем, да? — прошептала Морана. Голос ее был удивленно-пронзительным, как будто она только сейчас по-настоящему осознала, что все это — не выдумка, не история с хорошим концом. Боромир стиснул зубы. Он хотел бы соврать. Хотел бы сказать, что у него есть план. Но истина была горькой. Пару недель назад он и представить не мог, что вот так будет готовиться к своей последней битве, не плечом к плечу с Арагорном или Леголасом с Гимли, а с истерлингской девушкой. Он мог бы сказать «Да. Это конец. Готовься». Но не сказал. Потому что знал — если она сейчас запаникует и заплачет… он не выдержит. — Быть может… это еще не конец, — тихо сказал Боромир. Напряжение достигло предела. Воздух, казалось, загустел, стал вязким, дышать было почти невозможно. Боромир поднял меч, готовясь встретить врага. Морана лихорадочно оглядывалась по сторонам, ища хоть малейшую щель, хоть какую-нибудь возможность для бегства, но видела лишь отвесные склоны оврага. И тут, в это отчаянное мгновение, Морана сделала то, чего Боромир никак не ожидал. Она сделала шаг вперед, выйдя из-за его спины. Ее лицо было белым, губы дрожали, но в глазах горела отчаянная решимость. — Подожди, не надо! — прошептала она. — Не торопись с мечом! Прежде чем Боромир успел что-либо сказать или сделать, Морана сделала еще один шаг вперед, навстречу приближающимся колдунам. Дрожащими руками она расстегнула пряжку своего кожаного пояса — того самого, с тисненым узором, который Боромир заметил еще в землянке. Она сняла его и высоко подняла над головой, так, чтобы приближавшиеся могли его видеть. На внешней стороне пояса была вышивка — яркая, искусная, изображающая золотое солнце на багровом фоне. Символ Равны. Символ ее народа. Затем Морана заговорила. Но не на всеобщем языке. Она заговорила на своем родном восточном наречии — резком, шелестящем, совершенно чуждом слуху Боромира. Ее голос дрожал, но она говорила громко, отчетливо, вкладывая в каждое слово всю свою волю. Слова лились потоком — незнакомые, пугающие, но в них слышалась мольба и какая-то странная дерзость. Полуночное Братство остановилось. Они стояли неподвижно, как изваяния, их скрытые шлемами лица были обращены к ней. Тишина стала еще более гнетущей. Боромир замер с поднятым мечом, не понимая, что происходит, но чувствуя, что в этот момент решается их судьба. Колдун, стоявший впереди — тот самый, что заметил их утром, Боромир был уверен в этом, хотя и не мог объяснить почему, — чуть наклонил голову, словно рассматривая пояс в ее руке. Долгую, мучительную минуту он молчал. Морана тоже молчала, ее рука с поясом дрожала, но она не опускала ее. Наконец, он заговорил, на том же непонятном языке. Его голос был низким, ровным, лишенным всяких эмоций, но от этого он казался еще более зловещим. Он сказал несколько коротких предложений, потом его скрытый взгляд переместился на Боромира, задержался на нем на мгновение. Затем он снова посмотрел на девушку, коротко кивнул своим людям и, не говоря больше ни слова, повернулся и начал подниматься из оврага. Остальные всадники так же молча последовали за ним. Через считанные мгновения они уже сидели на своих конях и беззвучно уезжали прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Топот их копыт быстро затих вдали. Они остались одни в овраге. В оглушающей тишине. Морана все еще стояла с поднятым поясом, ее рука безвольно опустилась. Ее трясло так сильно, что она едва держалась на ногах. Боромир медленно опустил меч. Он смотрел на нее, потом на то место, где только что стояли Полуночное Братство, потом снова на нее. Они были окружены. Обречены. И вдруг… они ушли. Просто ушли. Из-за нее. Из-за того, что она — истерлингка. Из-за этого пояса. Ее происхождение, которое он считал скорее пятном, только что спасло им обоим жизнь. Эта мысль взорвалась у него в голове, вызвав бурю противоречивых чувств. — Что… что это было? — наконец хрипло выдавил Боромир из себя. — Что ты им сказала? Морана медленно повернулась к нему. Ее лицо было измученным, глаза — пустыми, словно она только что заглянула в бездну. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. — Я… я показала им пояс, — сказала она тихо, ее голос был слабым, заплетающимся от пережитого ужаса. — Сказала, что я Морана из Равны. Что я — своя. Что мы им не враги. Что в моей семье всегда относились к Полуночному Братству с почтением. Сказала, что… что я сопровождаю тебя, гондорца, по важному делу… делу, которое послужит благу Равны… — она запнулась, отведя взгляд. — Я просила их… дать нам пройти мирно. Не трогать нас. — И они… поверили? И просто так отпустили? — Боромир все еще не мог прийти в себя. — Он… предводитель… он узнал меня, — прошептала Морана, и в ее голосе послышался новый страх. — Он сказал… он сказал, что знает, кто я. Дочь Радоса, бывшего правителя Равны. Сказал, что не тронет нас из-за моего отца... Она запнулась, как будто готовясь сказать что-то страшное. — Еще он… он сказал, что Равна обречена. Как и Гондор... Что ни Равны, ни Гондора скоро не станет... Что наступает Великая новая эпоха, которая перемелет не только племена, но и государства. А ты… — она подняла на Боромира испуганный взгляд, — он сказал, что ты… человек Нуменора… обречен. Что скоро ты отправишься к своим праотцам... как и должен был раньше. Что все мои усилия были борьбой против судьбы. Я не говорила им, что спасла тебя при Андуине. Он сам откуда-то узнал это... — Быть может, эти колдуны способны читать мысли. — хмуро предположил Боромир. — Что еще он сказал? — Что мне… если я хочу выжить… мне не нужно повторять ошибку отца. Она замолчала, ее губы дрожали. Слова предводителя Полуночного Братства повисли в воздухе тяжелым, зловещим пророчеством. Боромир слушал ее, и кровь стыла у него в жилах. Дочь Радоса… Они знали ее отца. Знали о его судьбе. И это пророчество… Ни Равны, ни Гондора… Великая новая эпоха… И он, Боромир, обречен… Холодный пот выступил у него на лбу. Кто они такие, что говорят с такой уверенностью о судьбах целых народов и отдельных людей? Он посмотрел на Морану. Эта девушка стояла перед ним, маленькая, перепуганная, но спасшая их обоих своей смелостью и своим происхождением. И он снова почувствовал эту сложную смесь чувств — благодарность, уважение, тревогу за нее и… это непонятное, собственническое желание защитить ее не только от врагов, но и от этих темных пророчеств. — Глупости, — сказал он нарочито грубо, пытаясь скрыть свое смятение. — Не слушай их бредни. Колдуны всегда говорят загадками и пугают слабых духом. А мы… мы еще поборемся. И за Гондор, и, если понадобится, за Равну. А теперь… теперь нам действительно нужно уходить отсюда. Как можно дальше. Пока эти стервятники не передумали. С этими словами он с силой вложил меч в ножны. Звук стали о сталь прозвучал решительно и громко. Боромир, не оглядываясь, направился к выходу из оврага, старался не думать о леденящих словах предводителя колдунов и о том выборе, который, возможно, придется сделать Моране в будущем. Он тихо надеялся, что она сделает выбор в пользу Света, в пользу Гондора, хотя где-то в глубине души боялся, что это может быть не лучший выбор для выживания. Холодная ночь опускалась на Анориен.