Глава 12

Тьма сгущалась быстро, словно торопясь укрыть землю от ужасов уходящего дня. После встречи с синими всадниками идти дальше было немыслимо. Страх, холодный и липкий, сидел в костях, а ноги подкашивались от усталости и пережитого напряжения. Они брели из последних сил, ища укрытия, где можно было бы спрятаться от враждебного мира, от невидимых глаз, которые, казалось, следили за ними из темноты. Судьба или случай привели их к небольшой, почти незаметной пещере, скрытой в склоне холма за густой завесой дикого винограда. Вход был низким, узким, словно нора какого-то зверя, изнутри тянуло холодом и сыростью. Но это было укрытие. Надежное, каменное. Они протиснулись внутрь. Пещера оказалась неглубокой, но достаточно просторной, чтобы вместить их обоих и небольшой костер. Стены были влажными, покрытыми скользкой зеленоватой плесенью и пучками мха, свисающими, как седые бороды гномов. С низкого, неровного потолка медленно капала вода, собираясь в маленькие лужицы на каменистом полу. В дальнем углу виднелись какие-то странные наросты на стенах, похожие на окаменевшие, тускло поблескивающие грибы. Место было мрачноватым, но по-своему уютным. — Остановимся здесь, — произнес Боромир, его голос гулко отразился от каменных сводов. Он опустил на пол свой щит и меч. Усталость придавила его к земле. — Дальше идти безумие. И ночь не на нашей стороне. Он принялся собирать сухие ветки и мох, которые они несли с собой, чтобы развести костер. Морана наблюдала за ним, сидя на холодном камне и кутаясь в свой плащ. Ее лицо было бледным, осунувшимся, глаза казались огромными и темными в полумраке пещеры. Вскоре маленький костерок весело затрещал в центре пещеры, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Стало немного теплее и уютнее. Боромир сел у огня, протянув руки к пламени. Раненый бок снова ныл тупой, изматывающей болью — сказались долгое напряжение пути, бег и ползание по холмам. Он поморщился, пытаясь незаметно сменить положение. — Ты снова хмуришься. Болит? — тихо спросила Морана. — Это сущие пустяки, — отрезал он, сдержанно. — Было и хуже. Не раз. — У всех мужчин есть такая привычка — не замечать, что они рассыпаются на кусочки? — заметила девушка, вскинув брови. Боромир бросил на нее взгляд. Не злой, скорее усталый. — Ляг и отдохни, Морана. День был долгим. Ты заслужила покой. Ты молодец... за сегодня. Морана не ответила на его неуклюжую похвалу. Она поднялась и подошла ближе. — Я-то? Конечно, я обязательно отдохну. Но сперва ты. Сядь прямо, я должна осмотреть твою рану. Что-то ты слишком часто к ней тянешься. Опыт подсказывает, что это не добрый знак. И не спорь, я все равно выиграю. — Я сказал, отдыхай, — с нажимом произнес Боромир. — Не стоит возиться со мной, не суетись. — А я сказала, сядь ровно, — в голосе Мораны неожиданно прорезались стальные нотки. Она встретилась с ним взглядом, и в ее глазах вспыхнуло знакомое упрямство. — Хочешь, чтобы твои раны загноились? Или чтобы снова поднялась лихорадка? Так что будь добр, потерпи. Боромир хотел возразить, уже открыл было рот, но под ее строгим взглядом почему-то стушевался. Он проворчал что-то невнятное, но послушно сел ровнее, помогая ей расстегнуть его доспех и снять повязки. — Очень уж ты настойчива, — пробормотал он, чуть склонив голову. — Ты бы вполне сгодилась для военных переговоров. — Благодарю. — довольно отозвалась Морана. — Буду иметь в виду. Ее опасения, впрочем, оказались не напрасными. Рана на боку действительно выглядела хуже, чем несколько дней назад — кожа вокруг покраснела и припухла, а края раны казались воспаленными. Несколько других царапин и ссадин, полученных во время стычки у моста и продирания сквозь колючие кустарники, тоже не радовали глаз. — Вот видишь! — проворчала девушка себе под нос, но уже без прежней строгости, скорее, с беспокойством целительницы. — Я же говорила! Напряжение, грязь, сырость… Как здорово, что мы нашли эту пещеру! Сейчас я все мигом промою! Морана достала свои склянки, мешочки с травами, чистые тряпицы. Нагрела немного воды из родника в котелке над костром, добавила туда какие-то сушеные листья, от которых по пещере поплыл горьковато-пряный запах. Боромир наблюдал за ее ловкими, уверенными движениями. Она работала, как кузнец за своим горном, сосредоточенно, с уважением к делу, которому служила. Когда она начала промывать рану теплым отваром, Боромир невольно поморщился и стиснул зубы. Боль была противной, жгучей. — Потерпи, — сказала она тихо, почти ласково. — Это ненадолго. Ну же, еще чуть-чуть! Слишком уж ты герой, чтобы жаловаться, но я-то все вижу. Тихо-тихо, почти шепотом, она запела колыбельную. Песня была простой, но удивительно красивой и печальной. Слова были на ее родном языке, непонятном Боромиру, но сама мелодия, ее тихий, чуть дрожащий голос, наполненный какой-то светлой грустью, странным образом успокаивали. Напряжение, сковывавшее мышцы, начало понемногу отпускать. Боль в ране словно притупилась. Он закрыл глаза, отдаваясь этой неожиданной нежности, что вдруг возникла между ними в этой сырой пещере. Неужели… это она поет для меня, мелькнула нелепая мысль. Морана закончила обрабатывать раны, наложила свежую повязку с пахучей зеленой мазью. Она все еще сидела рядом, совсем близко. Костер потрескивал, бросая блики на ее лицо, на ее волосы, на руки, все еще перепачканные целебными снадобьями. — Вот так, — сказала она тихо, закончив работу. — Теперь должно стать лучше. Главное — покой и никаких подвигов. Боромир слегка усмехнулся, но без веселья. — Покой... — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это понятие давно стало мне чуждо. И, боюсь, тебе тоже. Морана не отстранялась. Сидела рядом, глядя на огонь. Тишина опустилась между ними — не тягостная, но глубокая, как колодец, в который не решаешься заглянуть. — Во мне и правда нет покоя, — вдруг прошептала она, не глядя на него. Голос ее был тихим. — Мне страшно, по-настоящему страшно. Я… я все время боюсь. Боюсь орков, боюсь этих синих всадников… Боюсь того, что нас ждет в Минас-Тирите. Меня же там… будут ненавидеть. Я ведь истерлингка. А еще… я боюсь того, что сделала вчера. Я убила… И я так боюсь, что мне придется убивать снова. Но я не хочу… я осознала, что я не воин… я просто хочу домой… Ее голос дрогнул, плечи затряслись. Она не плакала — ни слез, ни всхлипов. Но Боромир видел: внутри нее бушует буря, которую она едва сдерживает. Что-то в нем изменилось в тот миг. Броня, что скрывала сердце — броня, выкованная из гордости, долга и упрямства — дала трещину. Он смотрел на нее — не как воин на спутницу-женщину, не как защитник на слабого. А как человек на человека. Как тот, кто знает цену страху… и цену силы, которую нужно, чтобы его признать. Его сердце сжалось от сострадания, такого сильного и острого, какого он, возможно, никогда прежде не испытывал. Ему захотелось обнять ее, прижать к себе, защитить от всего мира, от всех ужасов, что выпали на ее долю. Сказать ей, что все будет хорошо, что он ее не бросит, что он ее защитит… Преодолевая внутреннее сопротивление, он медленно протянул руку. Не коснулся ее щеки, не попытался обнять. Лишь… едва дотронулся до ее плеча. Это было мимолетное, почти невесомое прикосновение. Но для Боромира оно было равносильно признанию. Признанию ее хрупкости, ее человечности, ее… значимости для него. Морана вздрогнула от его прикосновения, подняла на него удивленные, влажные от непролитых слез глаза. Мгновение они смотрели друг на друга в немом изумлении. А потом она вдруг улыбнулась. Улыбка была слабой, усталой, но такой искренней, что Боромир вновь почувствовал, как что-то внутри него сжимается — не от боли, но от чего-то большего. Она мягко накрыла его застывшую на ее плече ладонь своей и тихо промолвила. — Спасибо, Боромир. Он не ответил. Лишь слегка кивнул. Этого было достаточно. Морана неуклюже потянулась, зевнула и потерла глаза. — Я… я, наверное, лягу спать. Такого утомления, как сегодня, сроду не испытывала. Она улеглась у огня, свернувшись клубочком, словно лесная зверушка в гнезде. Плащ натянула до подбородка, прижалась поближе к теплу. Уснула почти сразу — как спят те, кого изнурила не столько дорога, сколько тяжесть на сердце. Боромир остался сидеть у костра, глядя на ее спящее лицо. Она казалась такой юной, такой беззащитной во сне. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки, губы были чуть приоткрыты, дыхание ровное и тихое. Мир и покой наконец-то снизошли на нее, хотя бы во сне. Его душа разрывалась на части. Боль в ранах смешивалась с душевной мукой. Близость Мораны, ее забота, ее тихая песня, ее беззащитность, ее улыбка — все это пробивало его броню, рушило стены, которые он так тщательно возводил вокруг себя. Боромир чувствовал к ней не только сострадание, не только ответственность, но и нечто большее — острое, почти мучительное влечение. Он хотел ее. Хотел так сильно, как, возможно, не хотел ни одну женщину прежде. Хотел коснуться ее снова, на этот раз провести рукой по ее волосам, по ее щеке. Хотел почувствовать ее тепло рядом. Хотел… хотел большего. Образы, которые он гнал от себя прошлой ночью, вернулись с новой силой. Он представлял, как наклоняется к ней, спящей, как целует ее губы, как его руки скользят под ее одежду… и почувствовал, как его собственное тело отзывается на эти мысли. Как кровь приливает к паху, вызывая знакомую, настойчивую твердость. Он застонал от отчаяния. Что он творит? О чем думает? Она доверилась ему, она зависит от него! А он… пожирает ее глазами, думает о том, чтобы воспользоваться ее беззащитностью! Это мерзко. Низко. Он должен быть образцом чести и сдержанности! А... ведет себя как похотливый зверь. К тому же, что он мог ей предложить? Будущее? Какое будущее может быть у сына Наместника и простой истерлингки? Даже если они доберутся до Минас-Тирита… их связь невозможна. Он никогда не сможет взять ее в жены, представить отцу, своему народу. И не сможет обесчестить ее, воспользовавшись ее зависимостью и своей силой. Нет. Он должен держать себя в руках. Он будет ее защищать, будет ее оберегать, но… не более того. Боромир тяжело вздохнул. Принял это решение с горечью, но и с некоторым облегчением. Он не причинит ей вреда. Он будет сдерживаться. Но… мысли… мысли ведь не преступление? Хотя бы мысленно позволить себе то, чего никогда не позволит на самом деле? И он снова позволил своему воображению унести его. Видел, как наклоняется к ней, как целует ее губы, как она просыпается, смотрит на него сначала с удивлением, потом… с ответным желанием? Видел, как расстегивает ее рубашку, как ласкает ее грудь, как она стонет от прикосновений… Он почувствовал, что больше не может этого выносить. Возбуждение стало почти нестерпимым, а стыд за эти мысли — удушающим. Он не мог оставаться рядом с ней в таком состоянии. Боромир тихо, стараясь не разбудить ее, поднялся и вышел из пещеры в холодную, темную ночь. Он отошел подальше от входа, в тень скал, где его не было видно. Прислонился спиной к холодному камню, тяжело дыша. Луна скрылась за тучами, стояла беззвездная и тихая ночь. Он был один на один со своей мукой, со своим желанием, со своим стыдом. И он сделал то, что делали многие воины в долгих походах, вдали от женской ласки, терзаемые одиночеством и похотью. Он своей рукой принес себе грубое, быстрое облегчение, представляя ее лицо, ее тело, ее стоны… Когда все было кончено, он почувствовал не облегчение, а лишь опустошение и невероятный, всепоглощающий стыд. Он стоял во тьме, прислонившись к скале, и ненавидел свою слабость, свою похоть, свои мысли. Он чувствовал себя скверным. Еще долго он стоял так, пытаясь прийти в себя, унять дрожь в руках. Затем медленно вернулся в пещеру. Морана спала все так же спокойно, ее лицо было безмятежным. Костер почти погас. Боромир подбросил несколько веток, чтобы огонь не угас совсем, и лег на свое место, как можно дальше от нее. Закрыл глаза, но сон не шел. Образ спящей Мораны и жгучий стыд за содеянное стояли перед его глазами.

***

Сон, когда наконец пришел к Боромиру под утро, был тяжелым, вязким, как болото, и не принес ни отдыха, ни забвения. Он барахтался в обрывках кошмаров — лязг стали, крики умирающих, шепот Кольца, темная вода Андуина, смыкающаяся над головой... Он проснулся резко, сердце колотилось в ребра, как боевой молот. Дыхание было хриплым, во рту стоял горький привкус страха. Первое, что он услышал сквозь шум крови в ушах, был не треск догорающего костра и не тихое дыхание спящей девушки. Это было ржание. Тревожное, оно донеслось снаружи, совсем близко от входа в пещеру. Боромир мгновенно пришел в себя. Схватив меч, он осторожно поднялся и выглянул наружу. Утро только занималось. Небо на востоке едва начало светлеть, окрашиваясь в нежные тона — бледно-розовый, персиковый, жемчужный. Белесый туман еще лежал в низинах, цепляясь за склоны холмов. Воздух был прохладным, пахло росой и хвоей. И прямо перед входом в пещеру, на небольшой полянке, поросшей низкой травой и мелкими белыми цветочками, стоял конь. Это был боевой конь, крупный, сильный, с гордой посадкой головы и умными глазами. Гнедой мести, с темной гривой и хвостом. И на нем была сбруя. Гондорская сбруя из хорошей кожи, с тисненым серебром узором и маленьким, потускневшим изображением Белого Древа на налобнике. Конь был без всадника, но оседлан. Он стоял, переступая с ноги на ногу, и тихонько ржал, поводья волочились по земле. И он слегка хромал на левую переднюю ногу. Боромир замер, наблюдая. Гондорский конь. Здесь, в предгорьях, так далеко от гарнизонов и дорог. Как он сюда попал? Что случилось с его всадником? Радость от такой неожиданной и ценной находки — хороший конь мог бы значительно ускорить их путь — смешивалась с тревогой и дурным предчувствием. Потерянный боевой конь посреди разоренной войной земли — это всегда плохой знак. Это означало, что где-то рядом произошла стычка, что его хозяин, гондорский воин, скорее всего, мертв. Еще одна жертва этой бесконечной, проклятой войны. Конь снова тихо заржал, мотнул головой и попытался ощипнуть пучок травы, но тут же снова переступил на больную ногу, жалобно всхрапнув. Боромир подошел ближе, стараясь двигаться плавно, не пугая животное. Конь настороженно поднял голову, но не шарахнулся. Боромир тихо заговорил с ним, используя те слова и интонации, которым его учили конюшие в Минас-Тирите. — Тш-ш, тихо… Что с тобой, дружище? Где твой хозяин? Он осторожно приблизился и смог рассмотреть рану. Это был ожог. Кожа вокруг него воспалилась, вздулась и выглядела скверно. Не похоже на обычный ожог от костра. Скорее, от какого-то оружия — огненной стрелы, или… или чего похуже. Конь позволил Боромиру осмотреть ногу, но явно испытывал боль, подрагивая и тихо всхрапывая. — Нужно разбудить Морану, — пробормотал Боромир себе под нос. — Она знает, что с тобой делать. Он повернулся и направился обратно к пещере. Мысль о том, что ему предстоит разбудить Морану, заговорить с ней после прошлой ночи, вызвала у него приступ неловкости и стыда. Воспоминания о его постыдных мыслях, о его неуклюжем бегстве из пещеры, о тайном грехе в темноте — все это нахлынуло снова, заставляя чувствовать себя грязным и недостойным. Он сжал кулаки, пытаясь отогнать эти мысли. Нужно сосредоточиться на деле. Морана все еще спала, свернувшись калачиком у догорающего костра. Ее лицо во сне было спокойным, почти детским. Длинные ресницы лежали на щеках, губы были чуть приоткрыты. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной… И такой далекой от тех грязных мыслей, что терзали его ночью. Стыд вновь обжег его. — Морана, — он коснулся ее плеча, стараясь сделать это как можно бесстрастнее. — Просыпайся. У нас гость. Она вздрогнула, открыла глаза. Сонно посмотрела на него, потом непонимающе, испуганно огляделась. — Гость? Какой гость? Неужели орк? — Нет, — Боромир кашлянул, отводя взгляд. — Конь. Гондорский конь, раненый. Нужна твоя помощь. Услышав слово раненый, Морана мгновенно проснулась. Она быстро села, откидывая волосы с лица. — Конь? Сильно ранен? — Да, он пасется снаружи. У него нога обожжена. Выглядит плохо. Морана тут же вскочила, подхватила свою сумку с лекарствами и поспешила к выходу. Боромир последовал за ней, чувствуя себя неловко и стараясь держаться чуть позади. Увидев коня, Морана ахнула. — Ох ты, бедняжечка! Какой же ты красавец! И как же тебя угораздило? Она подошла к коню без всякого страха, протягивая руку, тихонько заговаривая с ним на мягком, певучем наречии — видимо, на том же, на котором вчера говорила со всадниками и пела колыбельную. Ее голос был полон такой искренней нежности и сочувствия, что конь, который до этого вел себя настороженно даже с Боромиром, вдруг успокоился. Он перестал переступать с ноги на ногу, опустил голову и позволил Моране погладить себя по шее, почесать за ухом. Он доверчиво фыркнул ей в плечо, словно жалуясь на свою боль. — Ну-ну, хороший мой, сейчас мы посмотрим, что у тебя там, ага? — ласково приговаривала Морана, осторожно опускаясь на колени перед раненой ногой коня. — Не бойся, я не сделаю тебе больно. Я помогу. Вот увидишь, мигом все заживет! Конь стоял смирно, лишь изредка подрагивая кожей, когда ее пальцы касались особенно болезненного места. Морана внимательно осмотрела ожог, осторожно очистила его от грязи и прилипших волосков с помощью тряпицы, смоченной в отваре, который она быстро приготовила на остатках костра. Затем достала из сумки баночку с той же зеленоватой, пахучей мазью, которой лечила раны Боромира, и щедро смазала ею ожог. Конь дернулся было от прикосновения, но Морана снова что-то ласково сказала ему, погладила по носу, и он успокоился. Боромир стоял чуть поодаль, наблюдая за ней. Он видел, как она лечила его, видел ее умелые руки, ее сосредоточенность. Но то, как она обращалась с конем, было чем-то иным. В ее движениях, в ее голосе, в ее взгляде было столько нежности, столько глубокого понимания и сострадания к живому существу, страдающему от боли, что это не могло не тронуть. Она не просто выполняла работу лекаря — она общалась с конем, успокаивала его, вселяла в него доверие. И конь отвечал ей тем же. Он стоял неподвижно, доверчиво положив ей голову на плечо, и его большие темные глаза смотрели на нее с какой-то собачьей преданностью. Боромир почувствовал, как в его душе снова поднимается волна противоречивых чувств. Восхищение ее умением, ее добротой, удивление — никогда прежде не думал, что истерлинги, которых он привык считать грубыми и жестокими, могут быть способны на такую нежность. И снова — эта непрошеная нежность к ней самой, к этой девушке, которая казалась ему сейчас воплощением какого-то чистого, светлого начала посреди этого темного, жестокого мира. И одновременно с этим восхищением его снова захлестнула волна стыда за свои ночные мысли. — Ну вот, дружок, — Морана закончила перевязку и поднялась, погладив коня по шее. — Теперь тебе должно стать легче. Мазь чудодейственная, рану вытянет, точно-точно! Она повернулась к Боромиру, ее лицо было серьезным, но уже не столь печальным, как вчера. Забота о раненом животном, казалось, немного отвлекла ее от собственных переживаний. — Какой-то странный ожог, — сказала она. — Не пойму, от чего. Но если не запустим, загноить не должен. Только бы дать бедняге пару деньков отдохнуть. А у нас, как назло, путь не ждет. Боромир кивнул, обдумывая ситуацию. — Да, но и бросать его здесь тоже немыслимо. Это гондорский конь. Возможно, он принадлежал кому-то из моих людей. К тому же, — он криво усмехнулся, — это наш единственный способ передвигаться быстрее, чем пешком. Пусть и не сразу. Ты можешь ехать на нем потихоньку, а я пойду рядом. Так мы все равно будем двигаться быстрее. — Я? Ехать? — Морана удивленно посмотрела на него. — Но… ты же все еще ранен! — Я — воин, и потому привык ходить пешком, — отрезал Боромир, в голосе его прозвучала привычная суровость, хотя в глубине души ему было приятно ее беспокойство. — А ты… ты легче. Коню будет проще нести тебя, пока нога не заживет. К тому же, тебе нужно беречь силы. Так что решено, поедешь ты. Таков приказ. — Но… — Морана хотела возразить, но Боромир не дал ей продолжить. — Никаких но! — он постарался сказать это как можно строже, чтобы скрыть смущение, что снова поднялось в душе при виде ее заботливого взгляда. — Сейчас перекусим и двинемся в путь. И коню надо дать травы пощипать. Он тоже голоден, бедняга. Он отвернулся, чтобы Морана не видела выражение его лица, и шагнул прочь, в тень пещеры.

***

Путь с конем, пусть и хромоногом, стал заметно легче. Морана, после недолгих препирательств, все же согласилась ехать верхом. Она сидела в старом гондорском седле немного неуверенно, но прямо, ее легкий вес почти не обременял раненое животное. Конь, которого Морана тут же окрестила Дружком, шел медленным шагом, осторожно ступая на больную ногу, но уже не так сильно хромал — мазь и повязка явно принесли ему облегчение. Боромир шел рядом, ведя коня под уздцы, его собственная рана на боку тоже меньше беспокоила после ночного отдыха и свежей перевязки. Они двигались на юг, держась предгорий. Местность становилась все более дикой и каменистой. Холмы сменились крутыми склонами, поросшими низкорослым, цепким кустарником и редкими, искривленными соснами. Под ногами хрустел мелкий щебень, в небе парили орлы, а изредка из-за камней показывались пугливые горные козы с длинными рогами. Красота этих мест была суровой, первозданной, но и здесь чувствовалось дыхание войны — то там, то тут попадались следы недавних кострищ, брошенные вещи, а иногда и просто ощущение чьего-то недоброго присутствия заставляло Боромира останавливаться и напряженно вслушиваться в тишину. К середине дня они достигли подножия одной из гор, что высилась над остальными, словно суровый страж. Это был Мин Риммон, один из пиков Белых Гор, на вершине которого, как знал Боромир, находился один из сигнальных огней Гондора. И у подножия этой горы, в стратегически важном ущелье, что следило за проходом на восток, располагалась небольшая крепость — Ост Риммон. Здесь он останавливался по дороге в Ривенделл. Как же давно то было! Словно прошла целая жизнь. Увидев вдалеке знакомые очертания каменных стен и сторожевой башни, венчающей скалистый уступ, Боромир почувствовал прилив сил и воодушевления. Гондорцы! Наконец-то он будет среди своих людей, на своей земле, под защитой родных стен! Он сможет узнать новости, получить помощь. Радость и облегчение были столь велики, что он невольно ускорил шаг. — Смотри, Морана! — сказал он, его голос звучал бодрее, чем за последние дни. — Видишь? Это Ост Риммон, Гондорская крепость. Скоро будем в безопасности, среди своих! Морана посмотрела в указанном направлении. Она увидела светло-серые каменные стены, сливающиеся со скалами, узкие бойницы, массивные ворота, над которыми развевался флаг Гондора — белое древо на черном поле. Крепость выглядела величественно, но в ее облике было что-то суровое, даже грозное — как в лице старого судьи, в чьих глазах нет ни жалости, ни снисхождения. — О, крепость! Замечательно! — воскликнула она с показной бодростью, поправляя выбившиеся пряди волос. — Надеюсь, у них есть горячая вода и что-нибудь повкуснее сухарей. Боромир искоса взглянул на нее. Он видел ее напряжение, ее вымученную, тревожную улыбку. Но не подал виду. — Не сомневайся, — произнес он, и на губах его появилась слабая, почти успокаивающая улыбка. — Гостеприимство Гондора славится по всему Средиземью. По крайней мере — для друзей. Нас встретят как подобает. — Хорошо, что хоть один друг Гондора среди нас имеется, — с напускной легкостью отозвалась Морана. — А я... а я буду просто помалкивать, может быть, за свою сойду. Девушка засмеялась. И тут же умолкла, словно испугалась своего голоса. Боромир не ответил сразу. Он смотрел на подступающую крепость, на ее суровые стены, и в груди у него росло тяжелое, давящее чувство. Когда-то, еще совсем недавно, он верил, что сможет заставить своих людей понять и принять Морану. Что его слова, его имя, его слава — станут крепким щитом для нее. Но теперь… теперь Боромир видел, что оставили после себя ее соплеменники. Селения, сожженные до тла, земля, пропитанная кровью. Он чувствовал, какая ненависть, горькая и справедливая, впиталась в сердца гондорцев. Как он скажет, кто она есть на самом деле? Истерлингка. Дочь народа, что пришел с Востока, неся огонь и цепи. Пусть эта истерлингка спасла ему жизнь, пусть не держит зла — что если для них это не будет иметь значения? Боромир сжал зубы. Значит… придется лгать. Скрывать ее происхождение. Сделать ее… кем-то другим. Целительницей? Путницей? Да хоть беженкой из разоренной деревни. Любая ложь казалась ему грязной и недостойной воина Гондора. Но другого выхода он не видел. Прости меня, отец, подумал Боромир мрачно. Сегодня честь Гондора останется за воротами. Они подошли к воротам крепости. Массивные, окованные железом створки были сомкнуты. На стене над воротами показались стражники в знакомых шлемах с наносниками и гербом Гондора на груди. Их лица были суровыми, уставшими, но глаза смотрели зорко. — Стойте! Кто идет? — раздался громкий окрик сверху. Боромир шагнул вперед, гордо выпрямившись. — Я Боромир, сын Денетора, Наместника Гондора! Откройте ворота! Стражники на стене переглянулись в изумлении. Потом один из них, видимо, старший, вгляделся внимательнее. Узнавание, шок, а затем бурная радость отразились на его лице. — Господин Боромир?! Живой?! Слава Эру! Открыть ворота! Живо! Сам капитан Боромир вернулся! Раздался скрежет поднимаемой решетки, заскрипели тяжелые засовы, и массивные ворота начали медленно раскрываться, открывая путь внутрь. Морана стояла чуть позади, напряженная, будто натянутая тетива. Она взглянула на Боромира — в глазах ее застыла мольба... — Скажи… — прошептала она едва слышно, — ты ведь… ты ведь не выдашь меня? Если они спросят, кто я… Боромир повернулся к ней. В его взгляде не было улыбки, лишь тяжесть, с которой он принял решение. — Я дам им знать, что ты под моей защитой, — ответил он тихо, но твердо. — А в Гондоре это значит больше, чем имя. Поверь мне. Она кивнула, неуверенно. Во дворе крепости их уже ждали — с десяток стражников, выбежавших из караульного помещения, какой-то старик в одежде конюха, пара женщин с любопытными лицами. Все смотрели на Боромира с благоговением, радостью и облегчением. Весть о его долгом отсутствии, видимо, уже дошла сюда, и его возвращение было настоящим чудом. — Господин Боромир! Вы живы! Какое счастье! Мы уж и не чаяли… — командир стражи, очевидно комендант крепости, подбежал к нему. — Мы боялись худшего... — Я жив, как видишь, Гондрад, — Боромир узнал старого воина, служившего еще под началом его отца. Он положил руку ему на плечо. — Путь был долгим и трудным, но я здесь. На родной земле. — Вы дома, господин! Рады видеть вас невредимым! — Гондрад с уважением посмотрел на него, затем его взгляд упал на Морану, что скромно стояла чуть позади, держа под уздцы раненого коня. Радость на его лице сменилась недоумением. Он смерил ее с ног до головы цепким, оценивающим взглядом. Ее одежда была простой и поношенной, черты лица — миловидными, но нечто необычное в облике, в карих глазах, выдавало чужестранку. — А это… кто с вами, господин? Наступил миг, которого Боромир опасался. Все взгляды обратились на его спутницу. Он шагнул вперед, вставая чуть ближе к ней, словно заслоняя ее от этих испытующих взглядов. — Это Морана, — сказал Боромир твердо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как сталь. — Моя спутница и спасительница. Она искусная целительница, и я обязан ей своей жизнью. Она нашла меня раненым у реки, пронзенным тремя орочьими стрелами, и выходила. Без нее я бы не стоял сейчас перед вами. Он намеренно не упомянул ее происхождение, надеясь, что этого будет достаточно. Но Гондрад был старым, опытным воином, привыкшим к осторожности. — Выходила? — переспросил он, все еще с недоверием глядя на Морану. — Вот так чудеса! Уж не волшебница ли вы часом, добрая госпожа? Откуда будете родом? Вопрос был задан напрямую Моране. Она на мгновение растерялась и бросила быстрый, испуганный взгляд на Боромира. — Издалека... — проговорила она наконец, стараясь говорить как можно медленнее и четче, чтобы скрыть свой акцент. Голос ее прозвучал чуть выше и тоньше обычного. — Издалека? — Гондрад удивленно поднял брови. — Это весьма… туманно. Не признаю вашего говора. — Просто... издалека, — повторила Морана с милой улыбкой. — Столь далека, что вы о тех землях и не слыхали... Я очень устала с дороги, добрый господин. Нельзя ли нам сперва отдохнуть и позаботиться о раненом коне? Ее ответ был уклончивым, но сказан с такой обезоруживающей простотой, что Гондрад немного смягчился. К тому же, слово Боромира было для него законом. — Что ж, издалека так издалека, — проворчал он, но уже без прежней подозрительности. Затем повернулся к одному из стражников. — Эй, Халлак! Проводи госпожу Морану Издалека в свободную комнату в башне. И распорядись насчет еды. А коня — в конюшню, к старому Гарнульфу. Пусть осмотрит его ногу. Халлак, молодой румяный стражник, с любопытством уставившийся на Морану, кивнул и подошел к ней. — Пойдем со мной, госпожа Морана Издалека, — это прозвище явно прилипло к девушке, словно ярлык. Боромир внутренне поморщился, но промолчал. — Благодарю, — тихо промолвила Морана стражнику и, передав поводья Дружка подбежавшему конюху, пошла за Халлаком к башне. Она напоследок бросила на Боромира быстрый тревожный взгляд. Когда девушка скрылась в дверях башни, Гондрад снова повернулся к Боромиру, его лицо стало серьезным, как камень. — Господин, несказанно рад вашему возвращению и прошу простить за эту дерзкую подозрительность. Времена у нас проклятые, темные. Буквально в нескольких лигах отсюда, в низине у реки, разбили лагерь истерлинги. Огромный лагерь. Мы видели дым от их костров и их конные разъезды совсем близко. Они явно готовятся к чему-то. Скорее всего, хотят осадить нас. — Я знаю, — кивнул Боромир мрачно. — Мы видели этот лагерь. Их там тысячи, словно саранча. — Вот именно! А у нас… у нас сил почти не осталось. Большинство воинов ушли в Минас-Тирит по призыву Наместника, вашего отца. Здесь остался лишь малый гарнизон, старики да несколько молодых ребят вроде Халлака. Если истерлинги решат напасть, боюсь, они возьмут крепость меньше чем за час. Мы… мы в ловушке, господин. Новости были плохими, хуже, чем ожидал Боромир. Ост Риммон, важный опорный пункт, оказался почти беззащитен пред лицом врага. — Сколько у вас людей, способных держать оружие? — спросил он, зная, что ответ будет неутешителен. — От силы семь десятков, господин, — вздохнул Гондрад, словно выпуская из груди тяжкий камень. — И половина из них — скорее крестьяне с вилами, чем воины, увы. Боромир нахмурился. Семь десятков против тысяч… Ситуация была отчаянной, словно смертный приговор. В тот миг к ним подошел старый конюх, Гарнульф, который осматривал коня. Лицо его было встревоженным. — Господин Боромир! Господин Гондрад! Этот конь… я его знаю! — воскликнул он. — Это же Вереск! Боевой конь лорда Малхара! Он был с лордом, когда тот отправился с отрядом и своими сыновьями на восток, в Минас-Тирит… Но где же сам лорд Малхар? Что с ним случилось? Боромир тяжело вздохнул. Лорд Малхар. Храбрый воин, правитель здешней крепости. Он видел его однажды, когда в прошлый раз бывал в Ост-Риммоне — крепкого, с громким смехом и добрыми глазами. Если его конь здесь, раненый и без всадника… — Боюсь, лорд Малхир пропал, — сказал он глухо. — Мы нашли Вереска одного, с ожогом на ноге. Старый конюх побледнел. — Эру милосердный… Лорд Малхир… Неужели он пал… Он был добрым человеком. И храбрым воином… Радость от возвращения Боромира омрачилась этой печальной вестью и тревогой за судьбу крепости. Боромир чувствовал на себе взоры стражников — они ждали от него решения, приказа, надежды. Он был их капитаном, сыном Наместника. Но что он мог сделать против такой силы? И снова его мысли вернулись к Моране. Она была здесь, под его защитой. Но в то же время — любая неосторожность, любое неверное слово — и все рухнет. Боромир чувствовал себя соучастником обмана, и это претило чести, но он знал, что не отступит. Он защитит ее. Несмотря ни на что.