Глава 13

Крепость Ост Риммон, примостившаяся на скалистом уступе у подножия горы Мин Риммон, была невелика, но сложена на совесть. Мощные глыбы стен казались естественным продолжением горы, а узкие, похожие на щели, бойницы смотрели на мир с суровой, неусыпной бдительностью. Во дворе, мощенном грубым камнем, царило напряженное ожидание, свойственное гарнизону, живущему под угрозой нападения. Людей было немного, в основном пожилые воины да совсем юнцы, но держались они с достоинством, оружие их было начищено, а доспехи в полном порядке. Гондор не позволял себе небрежности, даже в отдаленных крепостях. — Господин Боромир, — сказал Гондрад, комендант крепости, высокий мужчина с усталыми, но умными глазами. — Ваше возвращение — воистину благая весть в эти темные дни. Прошу вас в мой скромный кабинет, нужно о многом поговорить. Кабинет коменданта оказался небольшой, сводчатой комнатой в башне, обставленной просто, но удобно, как и подобало жилищу воина — дубовый стол, несколько крепких стульев, оружейная стойка у стены да узкое окно-бойница, выходившее на север. На столе стоял кувшин с водой и несколько глиняных кружек. — Присаживайтесь, господин, — предложил Гондрад, указывая на стул. Боромир сел напротив коменданта, чувствуя тяжесть его взгляда, изучающего и вопрошающего. — Гондрад, прошу, не тяни, — начал Боромир первым, не находя сил на предисловия. — Расскажи, что происходит в Гондоре? И за его пределами? Боюсь, я слишком долго был отрезан от мира. — Вести черны, господин. — Гондрад тяжело вздохнул и провел рукой по измученному лицу. — Одна другой хуже. Боюсь, тьма сгущается со всех сторон. С Запада пришли вести о предательстве Сарумана. Изенгардский колдун собрал огромную армию орков и дикарей из Дунланда и напал на Рохан. На днях мы узнали про великую, страшную битву при Хельмовой Пади. Рохирримы отстояли крепость, но какой ценой… И что ждет их впереди — лишь Валар ведомо. Саруман силен, а Рохан истекает кровью. Боромир слушал, нахмурив брови. Сердце его сжималось от тревоги. — А на востоке? — спросил он глухо. — Осгилиат? Гондрад покачал головой, взгляд его стал еще мрачнее. — Осгилиат… Боюсь, город почти потерян, господин. Бои идут лютые. Наши воины держатся из последних сил на западном берегу Андуина, но орки прут неисчислимыми ордами. И гонит их, говорят, злая, нечистая сила из Минас-Моргула. Наместник, ваш отец, — Гондрад понизил голос до шепота, словно боясь, что стены имеют уши, — бросает туда все новые и новые отряды, но это все равно что лить воду в песок. Мосты разрушены, город обращен в пепелище. Мой младший сын там… — он запнулся, голос его дрогнул. — Молюсь за него каждый день. Боромир почувствовал укол боли в сердце. Если Осгилиат, древняя столица Гондора, символ его былого величия, падет… Отец… он знал его упрямство, его отчаянное желание удержать город любой ценой. Сколько гондорских жизней было принесено в жертву на этих руинах? — Мордор? — спросил Боромир, хотя уже догадывался об ответе. — Мордор собирает силы, каких не видал мир со времен Последнего Союза, — ответил Гондрад тихо, почти шепотом, словно боясь, что враг услышит. — Орды орков, тролли, варги… И люди. Истерлинги, степняки эти дикие, харадрим на своих огромных чудищах-мумаках… Все гонцы, что добираются до нас, говорят одно — война неизбежна. И она будет страшной. Ваш отец приказал стягивать все силы к Минас-Тириту. Все гарнизоны ослаблены, большинство воинов, способных держать меч, отправлены в столицу. Поэтому и у нас здесь… так сиротливо. Мы остались почти беззащитны, как дитя перед волками. Если истерлинги из того лагеря, что вы видели, решат ударить… боюсь, нас просто сметут. Гондрад замолчал, глядя на Боромира с немым вопросом в глазах, ища в нем приказа, совета, хоть искру надежды в этой беспросветной тьме. Ждал, как путник ждет спасительного огонька в ночи. Боромир молчал, переваривая услышанное, словно тяжелую, горькую пищу. Картина вырисовывалась ужасающая. Гондор был в осаде, окружен врагами со всех сторон. Рохан, его единственный союзник, сам боролся за выживание. А он, Боромир, потерял столько времени вдали от Родины… Его место было там, в Минас-Тирите, рядом с отцом, рядом со своими воинами. Горькое, постыдное чувство неисполненного долга жгло изнутри, словно раскаленное железо. Он ощущал, будто оставил свой дом гореть, а сам блуждал в тени, преследуя ускользающую надежду. Гондрад налил в кружку воды, но сам не пил. Его взгляд был сосредоточен, и, казалось, он выбирает слова с той же осторожностью, с какой воин выбирает место для удара. — Господин Боромир, если позволите… я видел вас еще юношей. Видел, как вы шли вперед, когда другие отступали. Но скажите мне... по чести… почему так долго задержались в пути? Что держало вас вдали от Минас-Тирита в этот час величайшей нужды? — Я был послан на север, — медленно произнес Боромир, каждое слово давалось ему с трудом. — Отец велел мне искать ответ у мудрых, в Ривенделле, в обители эльфов. Мы искали совет… и нашли нечто большее. Он замолчал на мгновение, будто борясь с чем-то внутри себя, с тяжестью, давящей на грудь. Слово жгло язык, но его необходимо было произнести. — Кольцо, — наконец прошептал он, и это слово прозвучало как хрип, как признание в преступлении. — То самое Проклятье Исильдура. Оно найдено. Я сам видел его. Гондрад побледнел, словно полотно. Рука его дрогнула, расплескав воду на стол. — Проклятье Исильдура? — выдохнул он. — Из древних сказок? Я думал, это лишь тень прошлого. Басня, урок для потомков. Неужто оно… существует? Да еще и виде какого-то кольца? — Да, — сказал Боромир, и голос его стал глухим, как будто из подземелья. — Оно существует. Проклятье Исильдура... оно сейчас не в наших руках, но и не в руках Врага. Пока нет. Он сжал кулаки, ногти вонзились в ладони. Перед глазами снова встал лес, дрожащий полурослик с кольцом на цепочке… голос внутри, сладкий, как мед, и ядовитый, как змея. — Я… думал, что Кольцо можно использовать как оружие. Это Кольцо — великая сила… но она проклята. Она манит, шепчет, знает все слабости сердца. Я… я пытался взять его... для Гондора... Голос его дрогнул, он отвел взгляд. Гондрад молча кивнул, без осуждения. Он видел в глазах Боромира не только стыд, но и муку, борьбу, которую тот вел с самим собой. — Вы человек, господин Боромир. Но вы вернулись. Вернулись с пустыми руками, но с открытыми глазами. Значит, вы сильнее, чем думаете. Если это оружие не у нас, то Гондору остается рассчитывать только на свои силы. Тягостная тишина повисла в комнате. Оба понимали, что ждет их впереди, но не решались произнести это вслух. Гибель витала в воздухе, как запах гари. — Скажи мне, Гондрад, что с Фарамиром? — голос Боромира дрогнул, выдавая глубокую тревогу, но он быстро взял себя в руки. — Жив ли он? — Последние вести — две недели назад. — Комендант опустил взгляд. — Он жив, держит линию на берегу. Но теряет людей каждый день. Он… воюет с отчаянием того, кому некуда отступать. — Он всегда был храбр. — Боромир вздохнул, в его глазах мелькнуло облегчение. — Мудрее меня, хоть и младше. Если он падет, я не прощу себе этого вовек. Гондрад, я должен добраться до Минас Тирита. Как можно скорее. Есть ли безопасный путь? — Боюсь, безопасных путей больше нет, господин, — обреченно покачал головой комендант. — Дороги кишат вражескими разъездами. Единственный шанс — идти малыми тропами, вдоль Эред Нимрайс, сквозь Друаданский лес. Это труднее, запутаннее, но, возможно, безопаснее. Возможно... — Мы пойдем этими тропами, — твердо решил Боромир. — Нам нужна карта с помеченными тропами, отдых, еда, и, возможно, немного припасов. Завтра на рассвете мы выступаем. — Как прикажете, господин, — Гондрад с облегчением кивнул. Появление Боромира, его решимость, пусть и не решали всех проблем, но вселили в старого воина некоторую уверенность. — Все, что есть в крепости — к вашим услугам. А сейчас… позвольте пригласить вас и вашу спутницу к столу. Ужин уже готов. Скромный, конечно, но… горячий. Общий зал крепости представлял собой большое, гулкое помещение с низким сводчатым потолком, поддерживаемым толстыми колоннами. Стены были голыми, если не считать нескольких потертых гобеленов с изображением сцен охоты и битв, да пары скрещенных мечей над большим камином, в котором весело потрескивал огонь. Длинные столы и скамьи были расставлены вдоль стен. В воздухе витали запахи жареного мяса, свежего хлеба и дыма очага. Когда Боромир и Морана вошли в зал, все разговоры стихли. Немногочисленные люди гарнизона, сидевшие за столами, повернули головы в их сторону. На Боромира смотрели с уважением и надеждой, на Морану — с нескрываемым недоумением. Девушка поежилась, стараясь держаться ближе к Боромиру, словно ища у него защиты. Он заметил это и положил руку ей на плечо — жест и покровительственный, и ободряющий. Их усадили за стол коменданта, на почетные места. Поставили простую глиняную посуду, большие кружки с элем. Еда была обильной и сытной: большие краюхи свежеиспеченного ржаного хлеба с хрустящей корочкой, острый овечий сыр, целая миска жареного мяса, нарезанного толстыми ломтями, и запеченные в золе овощи. После долгих дней пути на скудных припасах, этот ужин показался пиром, достойным королей. Забыв усталость и косые взгляды, Морана набросилась на еду с жадностью изголодавшегося волка. Она ела быстро, молча, сосредоточенно, словно забыв обо всем на свете, кроме еды. Солдаты, сидевшие за соседними столами, сначала с удивлением, а потом с добродушной усмешкой наблюдали за этим зрелищем. Их суровые лица смягчились. Голод — вещь понятная всякому воину. Боромир же ел мало, почти нехотя. Рука почти бездумно подносила ко рту куски хлеба и кружку эля, но мысли его были далеко. Он смотрел на языки пламени в камине, и в их треске ему чудился грохот осадных машин у стен Минас-Тирита, лязг стали в руинах Осгилиата. Он мельком взглянул на Морану. Она как раз доедала последний кусок мяса, на ее лице было написано чистое, незамутненное удовольствие от сытной еды и тепла очага. Такая простая, земная радость, почти забытая в этом мире, объятом войной. Он хотел было поделиться с ней своими мрачными думами, поведать о той бездне, что разверзлась перед Гондором, но, увидев ее лицо, это мимолетное выражение почти детского счастья, промолчал. Не сейчас. Пусть хоть на несколько часов забудется. Ей еще предстоит опасный путь рядом с ним. Наконец, Морана откинулась на спинку стула, тяжело дыша и смущенно улыбаясь. — Кажется… я немного увлеклась, — прошептала она. — Cовсем потеряла меру. Надеюсь, я не очень походила… на голодного орка? Боромир оторвал взгляд от огня. Выпитый эль начинал слегка кружить голову и приглушал мрачные думы. Он попробовал улыбнуться, но улыбка вышла усталой. — Ты съела больше меня. А это, поверь, неожиданно. Гондорские воины могли бы поучиться у тебя натиску за столом. Морана округлила глаза, всплеснула руками в шутливом ужасе и зашептала. — О, великие люди Запада! Неужто я посрамила самого Боромира, Капитана Гондора, в честной битве за мясо! Боромир позволил себе короткий, сухой смешок. — Если бы все битвы решались так — за хлебом да сочным куском мяса, — сказал он, — я бы давно отложил меч и стал поваром. Сидевшие неподалёку воины прыснули со смеху, кто-то даже одобрительно стукнул кружкой по столу. После ужина к Моране подошла пожилая женщина с добрым, морщинистым лицом — видимо, жена кого-то из гарнизонных. — Госпожа Морана, — сказала она с поклоном. — Комендант Гондрад велел позаботиться о вас. Ваша одежда, верно, совсем истрепалась в долгом пути. У нас тут остались кое-какие вещи от… от тех, кто уехал. Может, вам что-нибудь подойдет? Есть одно платье, совсем хорошее, новое. Хозяйка его уехала к родне в Лоссарнах. Женщина, улыбаясь, повела Морану в небольшую каморку, где хранилось белье и одежда. Боромир остался в зале, разговаривая с Гондрадом о состоянии крепости, запасах продовольствия и возможных путях отступления, если истерлинги все-таки решатся напасть. Когда Морана вернулась, он как раз обсуждал с комендантом сигнальный огонь на вершине Мин Риммона. — ...Сигнальщики-то у нас есть, но лестница к вершине совсем в плачевном состоянии. — рассказывал Гондрад. — Мы не поднимали туда людей месяцами. Все держится на старом камне да честном слове. — Пусть с первыми лучами солнца приведут лестницу в порядок, — хмурился Боромир. — Если начнется штурм — каждое мгновение будет на вес золота... Он обернулся на тихий звук шагов и… замолчал на полуслове. Перед ним стояла уже не та Морана, которую он знал — не усталая путница в поношенной одежде, не испуганная девушка, дрожащая от холода и страха. Простое, но изящно скроенное зеленое платье идеально сидело на ней, обозначая тонкую талию и высокую грудь, о которой он так старался не думать. Волосы она убрала с лица, заплетя их в две тугие косы, которые лежали у нее на плечах, открывая шею. В этом наряде Морана выглядела старше и в то же время — невероятно женственно и притягательно. Боромир смотрел на нее, и у него перехватило дыхание. Все мысли о войне, о крепости вылетели из головы, словно спугнутые птицы. Он отвел взгляд. — Кхм… — он кашлянул, пытаясь взять себя в руки и продолжить разговор с Гондрадом, но голос прозвучал неестественно хрипло. — Так значит лестница… Морана заметила его замешательство и сама смутилась. Ее щеки порозовели, она опустила глаза, теребя пальцами шнуровку на лифе платья. Боромир заставил себя снова посмотреть на нее. Что-то неуловимое проскользнуло между ними в этом сумрачном зале. Что-то, что отозвалось в его сердце нежным теплом.

***

После ужина, когда столы были убраны, а немногочисленный гарнизон разошелся по своим постам или на отдых, Боромир неожиданно подошел к Моране. Она сидела у камина, подперев щеку рукой, и сонно смотрела на пляшущие языки пламени. — Пойдем, — сказал он негромко. Голос его был ровным, но в нем слышалась какая-то непривычная нотка — не приказ, а скорее дружеское приглашение. — Хочу показать тебе кое-что, если ты не слишком утомилась. Боромир повел ее не к выходу, а к узкой винтовой лестнице в углу, ведущей наверх, к сторожевой башне. Подъем был долгим и довольно крутым. Ступени были стерты ногами многих поколений стражников, а воздух пах пылью и камнем. — Ох, — выдохнула Морана на середине подъема, останавливаясь перевести дух. — Кажется, после такого... щедрого ужина взбираться на башни — не лучшая идея. Ноги совсем не слушаются. Боромир, который поднимался легко, почти не сбиваясь с дыхания — раны действительно заживали с поразительной быстротой, и к нему возвращалась былая, недюжинная сила — остановился на несколько ступеней выше и обернулся. В полумраке лестницы он увидел раскрасневшееся лицо Мораны, услышал ее частое дыхание. — Что, уже сдаешься? — проворчал он, но без насмешки, скорее с тенью беспокойства. — А я уж думал, после всех наших пробежек по холмам тебе любая лестница нипочем. Как же ты собираешься в Минас-Тирит? Там семь высоких ярусов, семь каменных колец, устремленных в небо. Семь. — Да я уже заприметила вашу гондорскую страсть к высотам! — пропыхтела Морана, придерживая юбки, чтобы не споткнуться на ступенях. — Строите свои города на скалах, башни до самых небес… А мы, равнийцы, народ земной. Ценим твердую почву под ногами больше, чем пронизывающий ветер на вершине ваших каменных скворечников. Хотя вид, смею предположить, впечатляющий. Но стоит ли он такой одышки? — Стоит ли, решишь сама, — слегка усмехнулся Боромир, уже стоя у выхода на верхнюю площадку башни. — Осталось совсем немного. И вид действительно стоил того. Они вышли на открытое пространство, окруженное зубчатым каменным парапетом. Ветер тут же налетел на них, свежий, прохладный, пахнущий горами и далеким снегом. Он запутался в волосах Мораны, заставив ее поежиться и плотнее закутаться в плащ, который она накинула поверх платья. Перед ними расстилался прекрасный Анориен — волнистые зеленые холмы, кое-где поросшие рощицами, далекая лента реки Андуин, сверкающая под клонящимся к западу солнцем. А на юге, величественные и незыблемые, вздымались к небу заснеженные пики Белых Гор, Эред Нимрайс. Их вершины сияли так ярко, словно чистое серебро. Воздух был чист и прозрачен, ветер тихонько посвистывал в бойницах, словно наигрывая какую-то древнюю, печальную песнь Гондора. Лишь одно темное пятно нарушало этот величественный вид — на севере, в низине, виднелся лагерь истерлингов, словно уродливая темная клякса на безупречном полотне. Зловещий предвестник грядущей бури. Морана подошла к краю площадки и замерла, пораженная этой суровой красотой. Она забыла про усталость, вдыхая полной грудью чистый горный воздух. Боромир, стоя чуть позади и в стороне, отвернувшись, чтобы она не заметила его взгляда, украдкой любовался ею. В этом наряде, с растрепанными ветром косами, на фоне грозных гор, она казалась ему не просто целительницей, а благородной девой, принцессой из далеких земель. — Вот он, Анориен, — сказал Боромир тихо, словно боясь спугнуть тишину. — Знаешь, почему он так зовется? — Ммм… — Морана задумалась. — Потому что... звучит красиво? — О, милость Валар… Нет. Не совсем. — Боромир криво усмехнулся. — Потому что Анор значит солнце. — Ух ты! Земля Солнца значит! — Верно. А восточнее, за Андуином, лежит Итилиэн — Земля Луны, Итиль. Эти земли когда-то давно были даны в удел двум сыновьям Элендила — Анариону и Исильдуру. Они прибыли сюда после гибели Нуменора и возвели королевство Гондор. Уж про Элендила, Первого Короля, ты должна была слышать? Морана повернулась к нему с легкой, чуть виноватой улыбкой. — Если честно, нет. У нас в Равне о нем не поют. И сказаний не рассказывают. Боромир замер. — Ты, должно быть, шутишь... как же ты жила до сих пор, не зная Элендила? — Не знаю, вот так и жила, — пожала девушка плечами без тени смущения. — Может, он у вас и великий герой, но до Равны его слава, видать, еще не докатилась. Про нуменорцев мы знаем, но не поименно же! Ну что ты так смотришь? Я вот, например, уверена, что ты понятия не имеешь, кто такой Морох Вороной. А он, между прочим, мог превращаться в настоящего ворона — черного, как крыло ночи. И был вождем свердов — наши близкие родичи, к слову. Боромир смотрел на нее, как смотрят на человека, внезапно заговорившего на языке энтов. — Что ж... — он запнулся и неловко кашлянул. — Похоже, тогда тебя ждут уроки истории Гондора. Без этого никак. Я, конечно, не так силен в преданиях старины, как мой брат Фарамир... он бы рассказал так, что заслушаешься... но кое-что поведать смогу. — Договорились, — хитро улыбнулась Морана. — А ты узнаешь много нового про восточные народы. Может быть… может быть, тогда ты перестанешь видеть во всех истерлингах одних кровожадных врагов. Боромир слегка поморщился, словно от кислой ягоды, но промолчал. Ветер шумел в ушах, принося с собой эхо давно минувших дней. Неожиданно для самого себя, он заговорил, и слова полились сами собой, тихие, немного отстраненные. — Я хотел показать эти горы, чтобы ты поняла, как прекрасен Гондор. Даже сейчас, истерзанный войной, — Боромир горько кивнул в сторону вражеского лагеря вдали. — Он все еще прекрасен. Стоит того, чтобы за него сражаться. Он не знал, как подступиться к тому, что хотел сказать — предложить ей остаться здесь навсегда, в Гондоре, сделать его своим новым домом. Сначала ему казалось это таким простым — вот он покажет красивый вид, и сердце этой восточной девушки само потянется к их великим землям. Он хотел этого… но теперь, после разговора с Гондрадом, колебался. Предлагать ей разделить судьбу Гондора сейчас — все равно что звать на борт тонущего корабля. Какое будущее он мог ей обещать? — Всю юность я видел эти горы из своего окна. Каждый день. — Боромир решил уйти от прямого предложения, позволив себе немного разоткровенничаться, что было ему совершенно несвойственно. Должно быть, сказывался выпитый эль. — Сначала они были далекой мечтой. Я представлял, как сбегу из Минас-Тирита, от бесконечных уроков фехтования, истории и стратегии, поднимусь на эти вершины, найду там забытый предками форт или тайную тропу в Рохан… — Замечательная мечта! Удалось ее воплотить? — улыбнулась Морана. — Нет, не совсем. Времени на мечты было мало. Мой отец… он человек долга. Он благороден и мудр, да. Но в то же время строг и требователен. С простых солдат он спрашивал много, а со своих сыновей — троекратно больше, словно испытывая нас на прочность. Особенно с меня, старшего. Ожидал, что я буду… образцом. Во всем. Так что забытые форты я увидел, уже повзрослев. Да и то, больше по службе, чем для души. Да и в Рохане побывал... но уже не простым путешественником. Морана стояла рядом, внимательно наблюдая за ним. Потом, мягко, почти шепотом, словно боясь спугнуть его редкую откровенность, сказала. — У нас в Равне говорят: «Чужая душа — потемки, а отцовское сердце — глубокий колодец». Иногда родители так боятся за нас, так хотят видеть нас сильными, что забывают про ласку и тепло. Но это не значит, что отец тебя не любит. Боромир повернул к ней голову, удивленный ее проницательностью. В больших, карих глазах Мораны не было ни жалости, ни осуждения — только спокойное понимание. — Да, — выдохнул он. — Конечно, отец любит и ценит меня. Я знаю. Он возлагает на меня большие надежды, словно на последнюю опору Гондора. Видит меня старшим, наследником, стеной, на которую можно опереться в час беды. И всю жизнь… всю свою жизнь я стремлюсь быть достойным сыном и достойным наследником, не посрамить его надежд. Морана слушала молча, не перебивая, лишь изредка кивая, словно соглашаясь с каждым его словом. — Отец… когда хвалил, то всегда сравнивал меня с предками, с великими героями прошлого, — продолжал Боромир. — Боюсь, если однажды споткнусь, вся его вера в меня исчезнет в тот же миг... Он тяжело вздохнул и замолчал, вдруг осознав, что сказал слишком много. Выставил себя чуть ли не обиженным мальчишкой. Да еще и на своего отца. Это было неправильно, недостойно. Морана, увидев, что рассказ подошел к опасной черте, к краю бездны, поспешила сменить тему. — А твой брат? Фарамир? Вы ладите? — Фарамир… он другой, — ответил Боромир тише, и в его голосе послышалась непривычная теплота. — Он младше, но всегда был мудрее меня, словно старец, заключенный в молодом теле. Любил книги, музыку, искусство, старые предания. Фарамир понимал меня лучше, чем кто-либо другой, словно читал мои мысли. Он видел… видел то, что я сам не всегда понимал в себе. Он хороший брат. Лучший. Я… скучаю по нему. Снова пауза, повисшая в воздухе, словно тяжелый камень. Ветер завывал в зубцах башни. — Мне часто снятся сны, — Боромир говорил теперь почти шепотом, словно делясь страшной тайной. — С тех пор, как началась эта война… да и раньше. Снится, что Гондор горит. Что враги врываются в город… Снится, что Фарамир умирает у меня на руках… а я ничего не могу сделать… Он резко оборвал себя. Морана молчала мгновение, давая ему время собраться с духом, потом осторожно спросила, словно прикасаясь к ране кончиками пальцев. — А твоя мать? Как ее зовут? Ты с ней близок? — Мать… — произнес Боромир, и это слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел его удержать. Боль, старая, но не утихшая, снова ожила в груди. — Ее звали Финдуилас. Она… она умерла. Давно. Когда мы с Фарамиром были еще мальчишками. Морана опустила голову, тяжело вздохнув, словно разделив его горе. — Мне так жаль. Правда, очень. Какой она была? Какой помнишь ее? Боромир задумчиво посмотрел на восток, в сторону горизонта, словно пытаясь разглядеть Минас-Тирит среди холмов, хотя знал, что отсюда его не видно. — Она была… из Дол Амрота. С побережья. Она любила море, песни эльфов, птиц… и умерла совсем молодой. Говорили — от неизлечимой болезни. Но я и Фарамир уверены… она умерла от тоски. От тоски по родному дому, по свободе, которой у нее не стало. Она была… светлой, доброй. — Он запнулся, голос его дрогнул. — Как… как ты, Морана... Боромир осекся. Осознание сказанного обрушилось на него. Что он несет? Он сравнил ее, истерлингку, чужеземку, со своей матерью. С Финдуилас из Дол Амрота, принцессой, чей образ он хранил в сердце как святыню. Это было немыслимо. Он замолчал, отвернувшись от девушки, от величественного вида гор, уставившись на холодные, грубые камни башни. Лицо горело, сердце колотилось. Он снова воздвиг стену, закрылся, боясь увидеть в ее глазах насмешку или, хуже того, жалость. Боромир проклинал себя за эту слабость, за неосторожные слова, выдавшие глубину его одиночества и тоски по теплу, которого ему, порой, так не хватало. Морана замерла, пораженная его словами. Она не стала ничего говорить, не стала расспрашивать. Просто стояла рядом, позволяя ветру трепать их волосы, глядя на величественные горы и далекий, зловещий лагерь врага. И Боромир, стоя спиной к ней, чувствовал ее молчаливое присутствие как тихую, но надежную поддержку. И эта поддержка оказалась для него сильнее любых слов.