Глава 6: Две фаворитки.

1521 год. октябрь. Осень воцарилась в Оттоманской Порте, медленно вступая в свои пора: золото украшало улицы Стамбула, воды рек темнели. И лишь пронизывающий до самых костей ветер был напоминаем того, что зима в этом году будет невероятно холодной. Весть о возвращении Падишаха облетела всю Империю. Празднества охватили столицу, ликование османов не умолкало. Валиде-султан заняла своё почётное место в ряду изысканно одетых членов дистанции, в ослепительной яркой короне облачённая в платье и кафтан из красного бархата, что был расшит золотыми нитями. Хатидже-султан, стоящая за венценосной матерью, была облачена в наряд из белого и розового дамасского шёлка, украшенного россыпью жемчужин. Тёмные волосы лёгкими волнами ниспадали на плечи. Махидевран нарядилась в одно из самых изысканных платьев своего гардероба, что было сшито из дорогого зелёного атласа и украшено крупными бриллиантами, волшебно переливающимися в солнечных лучах. Девушка нежно улыбалась, крепко держа повзрослевшего сына руку, что в тот миг особенно широко улыбался, безумно соскучившись по отцу. Хюррем стояла в самом конце, наряженная в платье для официальных торжеств — из лилового бархата, отороченного горностаем. Её густые золотистые волосы волнами ниспадали на плечи, и это было ей очень к лицу. Чуть поодаль от неё стояла няня с младенцами на руках, со дня рождения которых прошло чуть больше девяти месяцев. Госпожа сияла подобно солнцу, с нетерпением дожидаясь встречи с возлюбленным, по которому она тосковала долгие месяца. Хюррем окинула мимолётным взглядом стоящую поодаль от представителей династии Гюльфем, что пусть и утратила сына и любовь Падишаха, по-прежнему оставалась его близким другом и соратником. Её платье из синий парчи было менее праздничным, чем у Хюррем, и не таким изысканным, как у Махидевран, но всё же было подобрано со вкусом. Рыжеволосая госпожа, пусть и искренне жалела молодую полячку и в некоторой степени восхищалась её стойкости, временами испытывала ревность, не желая делить возлюбленного ни с одной другой женщиной из его гарема. Однако в большинстве случаев обе наложницы неплохо ладили и поддерживали мирные отношения, никогда не ссорились и не враждовали… Когда двери, усеянные замысловатой резьбой, раскрылись, пропуская Повелителя внутрь, сердце Хюррем замерло. Мустафа с радостным криком побежал к отцу, крепко того обнимая. Подхватив темноволосого сына на руки, Сулейман коснулся губами его макушки, счастливо улыбалась. — Валиде, — улыбнулся Падишах матери, целуя её изящно поданную руку. — С возвращением, сынок, — с нежной улыбкой произнесла госпожа, с любовью взирая на сына, что за минувший поход возмужал. Тепло поприветствовав сестру, он оказался перед Махидевран. — Как ты, моя Весенняя Роза? — Дни и ночи молилась за ваше здоровье, Повелитель, — тихо произнесла черкешенка, из глаз которой скатились несколько слезинок, а губы тронулись в нежной улыбке. — Я тосковала по вам… Улыбнувшись, Сулейман нежно погладил первую кадину по влажной от слёз щеке, а за тем обратил свой взор на Хюррем. Их взгляды, направленные друг на друга, были красноречивее любых слов. Махидевран склонила голову, не желая лицезреть то, как мужчина оставляют на лбу ненавистной ею соперницы мягкий поцелуй. — Моя драгоценность, — произнёс Сулейман, с особым трепетом беря на руки крохотную дочь. Кёсем раскрыла голубые глазки, так похожие на те, что от радости сейчас сияли на его лице. Взяв Мехмеда, Сулейман коснулся губами его виска, потрепав по тёмным, как и у него самого, волосам. — Вот он, османский лев, — с гордостью рассмеялся Падишах, касаясь щеки сына. — Мы скучали по тебе, Сулейман, — с нежной улыбкой произнесла славянская госпожа, заглядывая мужчине в глаза. — Я тоже, Хюррем. Как и ожидалось, первую ночь после возвращения из военного похода Падишах провёл в покоях рыжеволосой возлюбленной.

***

Сулейман откинул голову на расшитые золотом подушки, наслаждаясь отголосками ощущений. Хюррем лежала рядом с ним на кровати, которую она распорядилась накрыть фиолетовыми атласными простынями, подчёркивавшими совершенство её белого тела. Сонная, удовлетворённая наложница улыбнулась мужчине, прильнув к нему всем телом. Сулейман посмотрел на девушку, которая, откинувшись на спину, протянула к нему свои руки: её рыжие волосы были распущенны, зелёные глаза горели ярким пламенем: она уже жаждала новых объятий. Хюррем была неотразима, ни одна другая женщина не доставляла ему столько удовольствия, как она. — У меня есть подарок для тебя, Сулейман, — томно прошептала султанша, из-под длинных ресниц наблюдая за возлюбленным. Сулейман нехотя выпустил возлюбленную из объятий, что отстранившись, присела на край кровати. — Взгляни, — произнесла девушка, указывая на стоящее поодаль от кровати зеркало в золотой оправе и широкой раме, украшенное искусной резьбой. — Ты будешь смотреть в него, и видеть меня. Это его секрет. Посмотришь, и увидишь любящую тебя Хюррем. Сулейман на долгие мгновения замер, наблюдая за сидящей напротив него возлюбленной, что в свете пляшущего пламени казалась восхитительной гурией. Её проникновенная речь отзывалась теплотой в сердце, а глаза напоминали бескрайний омут, в котором он так желал утонуть… — Я всегда буду рядом с тобой, Сулейман. Я буду твоей возлюбленной, спутницей жизни и верной подругой. Лишь я могу подарить тебе покой, отдаться нашей любви целиком. Наш огонь никогда не потухнет. Обнажённая, с огненно-рыжими волосами и сладкой улыбкой на устах. Она казалась воплощением огня, что согревал его по ночам, дарил покой и приносил вдохновение, но в то же время мог и обжечь. Падишах притянул девушку ближе, сливаясь с ней в страстном поцелуе. В то мгновение, за закрытыми дверьми покоев, для них не существовал другой мир, были лишь они одни. — Подари мне ещё одного сына, Сулейман, — произнесла она, прежде чем вновь раствориться в страсти.

***

— Ты умница, Махидевран. Последнее время ты ведёшь себя очень благоразумно. Совсем скоро расположение моего сына вернётся к тебе, не сомневайся, — произнесла Хафса-султан за завтраком, когда султанши располагались в главных покоях гарема. Махидевран слабо улыбнулась, кивая и отпивая из серебряного стакана прохладный щербет, между тем размышляя о произошедших с ней переменах. Султанша, прислушиваясь к советам свекрови, в течении нескольких последующих месяцев после уезда султана в военный поход целиком посвятила себя Мустафе, который преуспевал во всём, что обычно требовали от здорового и крепкого малыша. Гюльбахар вела себя так, как и подобает главной кадине, занималась благотворительностью, вышивала для себя и своей семьи, поддерживала свою репутацию в гареме. Среди наложниц она так же пользовалась большой любовью и уважением, в отличии от рыжеволосой Хюррем. Однако именно её сопернице была подарена ночь после возвращения Падишаха из военного похода, вопреки многолетним традициям… Когда об этом поведала ей Гюльшах, султанша едва сдержала выступающие на глазах слёзы от горечи и обиды, однако вспомнила советы Хафсы-султан. « Я долгое время сама же и отталкивала Повелителя слезами и ревностью, поэтому и должна проявить терпеливость. Валиде права: я должна быть благоразумнее, иначе навсегда лишусь любви Сулеймана, здесь у меня столько соперниц… » — говорила она себе, вышивая на полотне узор из королевских лилий и сдерживая эмоции, что зачастую брали вверх над её разумом. Но после хальвета с Хюррем, что затянулся на две ночи, Сюмбюль-ага принёс ей благую весть: Повелитель ждёт её в своих покоях. Махидевран-султан направилась в баню, где с удовольствием перебирала ароматические масла для кожи. Выбрав терпкий и сладковатый аромат, девушка облачилась в зелёный шёлк, что волнами струился по её тонкой фигуре. Её волосы были по-прежнему красивы, и она их тщательно уложила, укрепив на голове заколками с крупными бриллиантами и изумрудами. Султанша прошла по золотому пути, чувствуя волнение и предвкушение от предстоящей ночи любви. Оказавшись внутри султанской опочивальни, госпожа медленно ступала по мягкому ворсу ковра. Из приоткрытого окна в покои проникало свечение лунного диска, что в ту пору казался поразительно ярким. Ночь была необычно красива: звёзды мерцали на небосводе, воздух был прохладен. Султан стоял посреди покоев, облачённый в белоснежное одеяние с вышитыми на нём золотыми узорами. Медленно опустившись на колени, султанша коснулась губами его одеяния. — Встань, — произнёс Падишах, и Махидевран подчинилась, встретившись с ним взглядом. Сулейман увидел, как тяжело поднимается и опускается её грудь. Госпожа волновалась, и тщетно пыталась это скрыть. По его довольному взгляду она поняла, что мужчине её взволнованность льстит. Махидевран воспряла духом, когда поняла, что интерес султана ещё не угас. — Я тосковала по тебе… Сулейман, — на выдохе прошептала султанша, впервые за этот год называя возлюбленного по имени (даже будучи фавориткой шехзаде, она редко позволяла себе подобное). Они слились в мягком поцелуе, что плавно перетёк в близость нагих тел. И несмотря на то, что яркой страсти Падишах к первой кадине уже не питал, ночь с ней принесла ему удовольствия. Когда, измождённые, они разъяли объятья, Махидевран перевела дыхание и молча уставилась в темноту, наслаждаясь моментами тишины и крайнего умиротворения. Она была уверенна в том, что в эту ночь они зачали ребёнка.

***

1521 год. ноябрь. Хюррем направлялась в покои султана, где собиралась разделить с возлюбленным трапезу и обсудить прочитанный ею накануне сборник поэзий. Девушка шла по длинным коридорам дворца, размышляя о последних событиях и интригах гарема. Хюррем и Махидевран за последний месяц поочерёдно посещали султанскую опочивальню. Султан одаривал драгоценностями и роскошными тканями обеих своих женщин, однако их вражда не угасала. Валиде-султан старалась усмирить гнев любимиц сына, но те не переносили друг друга, сгорая от ревности. В гареме шёпотом обсуждали известие о возможной помолвки Хатидже-султан и Мехмеда-челеби, но слухи ещё не были подтверждены или опровергнуты членами династии. Хюррем же заметила тоску на бледном лице подруги, что простудилась и слегла в постель на несколько недель, стоило ей узнать о намерениях Валиде-султан подыскать ей достойного супруга. Потом госпожа встала, но утратила былой блеск в глазах, лицо её потускнело. Хатидже проводила долгие дни в своих покоях, вышивая и читая привезённые из походов книги, не желая прогуливаться по коридорам дворца. Наведываясь к темноволосой султанше, дабы справляться о её самочувствии, Хюррем гадала, в кого она влюблена. В том, что подруга неравнодушна к какому нибудь мужчине из султанской свиты, у рыжеволосой госпожи не было никаких сомнений. Оставалась лишь узнать, кто он… Идя по длинному коридору, госпожа наткнулась на хранителя султанских покоев, что стоял подле Хатидже-султан, тихо с ней переговариваясь. Притаившись, Хюррем наблюдала за тем, как руки влюблённых непроизвольно тянутся к друг другу, а губы беззвучно шепчат признания в любви. Славянка усмехнулась, убедившись в своих домыслах. Когда из султанских покоев вышел Мустафа, сестра султана взяла его за руку и поспешила уйти. Выдохнув, Ибрагим развернулся и намеревался покинуть коридор, но встретился взглядом с рыжеволосой госпожой, которую прежде не заметил. — Хюррем, — раздражённо произнёс Ибрагим, нахмурив брови. — И давно ты тут стоишь? — Давно, — с лучезарной улыбкой ответила госпожа, склонив голову набок. — Странно, что ты меня не увидел. Неужели был так увлечён беседой с Хатидже-султан? Лицо грека побагровело, он едва сдерживался, что бы не перейти на крик. — Тебе не стоит прогуливаться по коридорам дворца в одиночку, Хюррем. Отправляйся в свои покои. Ты наверняка нужна своим детям. — А ты мне не указывай. Я направляюсь в покои Сулеймана. Не сомневаюсь, у нас с ним найдутся темы для разговора, — с усмешкой проговорила султанша. — Знай своё время, — сквозь зубы процедил Ибрагим. — Ты тоже, — зло произнесла девушка, откинув за спину пылающие огнём волосы и подняв подбородок наверх. — Я — фаворитка Султана Сулеймана Хана, мать его шехзаде! — Твой ребёнок не даёт тебе никаких гарантий, — проговорил Ибрагим, усмехаясь. — Есть Мустафа, он старший наследник. Не забывай об этом и помни о том, что от тебя по-прежнему легко избавиться. Хюррем сжала кулаки, чувствуя, как в душе поднимается волна гнева. — Насколько мне известно, султаном становится не тот, кто старше, а тот, чья мать окажется сильнее и сумеет уберечь своего дитя, — прошипела Хюррем, делая шаг ему навстречу. — И запомни, ничто в этом дворце сломить меня не сможет. Я испепелю всех, кто посмеет навредить мне или моим детям. Сказав это, султанша взмахнула полами платья из атласа глубокого бирюзового цвета и покинула коридор. « Я не должна допустить того, чтобы Ибрагим с Хатидже поженились! Я не позволю этому змею возвысится! » — пронеслось в мыслях рыжеволосой султанши, что сжав кулаки, продолжила свой путь в султанскую опочивальню.

***

Хюррем с наслаждению уплетала сочные перепёлки в гранатовом соусе, свежеприготовленную похвалу, засахаренные фрукты и прочие лакомства с усердием, явно забавлявшим её возлюбленного. — Ты так ненасытна, — рассеялся султан, отпивая из медного бокала фруктовый щербет. — Ничего не могу с собой поделать, это так вкусно! — произнесла девушка, в блаженстве прикрывая глаза, а затем отломила кусочек похвалы с грецкими орехами и поднесла к губам Падишаха. — Попробуй, любимый. — Действительно. Шекер-ага постарался, — с тёплой улыбкой отозвался Падишах, что скорее любовался Хюррем, нежели распробовал сладость. Хюррем, удовлетворённая ответом возлюбленного, звонко рассмеялась и закинула в рот ещё одну сочную ягодку винограда. — Ты слышала последние новости? — Про Хатидже-султан? Да. Я счастлива за неё, да пошлёт ей Аллах семейного благополучия. ИншаАллах, этот брак будет счастливым, — покачала головой госпожа, расплываясь в искренней улыбке. — Аминь. Сулейман с нежной улыбкой взирал на Хюррем, что в тот самый миг напоминала ему ребёнка, при этом сочетая в себе страсть и амбиции. Она хотела получить место его близкого друга и советника по делам государственной важности, прославиться на весь мир. Однако её собственнические наклонности временами ставили его ступор, хотя по большей части веселили. Но вопреки яркой влюблённости к рыжеволосой любимице, он к собственному удивлению по-прежнему продолжал питать нежные чувства к старшей кадине, к которой искренне привязался за шесть с половиной лет. Махидевран не уступала в эмоциональности славянской наложнице, но в отличии от неё, любила жалеть себя и предаваться слезам, чему сильно был недоволен Сулейман. Однако черноволосая госпожа старалась проявить себя и научиться справляться со своими эмоциями, что зачастую брали вверх над её рассудком. Госпожа жертвовала деньги на благотворительность, упражнялась в пении и радовала Падишаха платками и рубашками, которые собственноручно вышивала. Падишах разрывался между двумя своими любимицами, что по разному утвердили себя около Падишаха. В первой его привлекала страстная, чувствительная натура, во второй — нежность и воспоминания о минувших днях Манисы, что пусть и не были сравнимы с яркой влюблённостью, вызывали приятное чувство ностальгии. И обе его наложницы неизменно желали подарить ему ещё одного наследника. Хюррем зачастую говорила о том, что родит возлюбленному множество шехзаде, в то время как Махидевран проводила вечера за молитвами, моля небеса послать Мустафе брата или сестру. В сущности, он был бы рад одинаково в обоих случаях. Но так же сильно он желал познать женское счастье любимой сестре, что в свои двадцать пять лет так и не стала матерью. Поэтому Сулейман решил не медлить с её женитьбой, считая Мехмеда-Челеби достойной для Хатидже кандидатурой. Месяцем позже, весь дворец отпраздновал не только известие о помолвки Хатидже, но и беременность двух главных фавориток султана…