Глава 7: Интриги.

1521 год. декабрь. Валиде-султан восседала на излюбленном ею троне, занимая почётное место в центре гарема. Госпожа находилась в прекрасном расположении духа, облачённая в отороченное мехом платье глубокого синего цвета. Её волосы были убраны в высокую причёску, а на голове сверкала корона из переливающихся беспокойным блеском сапфировых камней. Махидевран и Хюррем располагались на обитых бархатом подушках, смиряя друг друга презрительными взорами. Торжество, устроенное династией по случаю беременности двух султанских фавориток, протекало стремительно и роскошно. Наложницы кружились в чарующе-плавном танце, двигаясь в такт волшебной мелодии арф. Рабыня напевала песнь на арабском, развлекая располагающих на парчовых подушках невольниц. Подобные празднества при нынешней Валиде-султан устраивались не часто, а потому удавались на славу. Однако взор всего гарема был направлен на изящных султанш, облачённых в роскошные одеяния. Невольницы поражались спокойствию двух главных фавориток султана, что вопреки скользящему между ними напряжению, выглядели расслабленно. Первая кадина была одета в зелёное платье из грубого сукна, с расползающийся на нём вышивкой из золотых и серебряных нитей. Её волосы украшала изящная диадема с маленькими, но ярко блестящими изумрудами. Махидевран с мягкой улыбкой на губах наблюдала за праздничеством, непроизвольно касаясь плоского живота, в котором лишь начинала зарождаться новая жизнь. Она с нетерпением ждала родов — чувствовала, что ещё один ребёнок укрепит её положение. Гюльбахар молила небеса о рождении шехзаде, надеясь, что заклятая соперница разродиться девочкой. Но беременность Хюррем мало чем волновало Махидевран, занятой собственным благополучием. Ей впервые за долгое время удалось понести, потому госпожа будет рада и девочке. Главное, чтобы дитя родилось здоровым… Махидевран сглотнула ком в горле, вспомнив то, как три года назад во дворце Манисы ей вновь удалось забеременеть, и стать матерью для чудесного малыша, которого нарекли Ахмедом. Но на третьем месяце жизни дитя покинуло её и ушло на небеса. Султанша безутешно плакала, разделяя своё горе с Сулейманом… Махидевран окинула мимолётным взглядом соперницу, что покачивалась в такт завораживающей мелодии кануни. Вторая кадина была облачена в обрамлённый вышивкой цвета солнца фиолетовый атлас с тугим лифом, что струями стекал по её пышной фигуре. Фиолетовый — цвет представителей Османской Династии, но с появлением рыжеволосой наложницы его во дворце стало значительно больше. Хюррем была счастливицей: ей не только удалось окутать Падишаха своими чарами, но забеременеть за столь короткий раз, так ещё и близнецами. Сейчас её детям не исполнилось и года, а Хюррем вновь понесла, одновременно со своей главой соперницей. Султан Сулейман был рад беременностью обеих своих фавориток, одаривая их дарами. Первой кадине он подарил золотой дукат весом в унцию и набитый роскошными тканями сундук, второй преподнёс два перстня с аметистами и усыпанный жемчугом браслет. Ибрагим меж временем блуждал по комнате, перебирая способы для мести рыжеволосой рабыни, угрожавшей рассказать Повелителю о его тайный отношениях с Хатидже-султан. Мужчина замер, вспомнив о некой Гюльнихаль — миловидной шатенки из свиты Хюррем, пользующейся особенной любовью калф и евнухов, ценящей в ней покладистый и тихий нрав. В его голове созрел план.

***

В предрассветной дымке, когда звёзды ещё мерцали на небосклоне, солнце прогоняла спустившийся ночной мрак. Зима полностью вступила в свои права: снежная прохлада отзывалась во всём теле приятными мурашками, а воздух был наполнен сотнями снежинок, которые алмазной пылью мерцали в утренних лучах. Солнечное сияние бликовало, бежало по лазурным водам Босфора, заливая небосфод золотом. Служанки «проплывали» по комнате с тонкими палочками благовоний в руках, обволакивая пространство ароматом лаванды. Несколько прислужниц отапливали в покоях камин, потирая руки от холода и поневоле дивясь погоде: зима в этом году обещала быть особенно суровой. Хюррем располагалась на мягкой тахте, перебирая в руках дорогие шелка и ткани, привезённые Сулейманом из Венгрии. Девушка окинула оценивающим взглядом алую парчу и фиолетовый атлас, в то время как бархат пурпуром холодил её руки. Госпожа поднесла струящейся голубой шёлк к светлому личику дочери, удовлетворённо улыбнувшись. — Нигяр, отнеси эту ткань Ипек-хатун, пусть сошьёт лучшее платье для моей луноликой любимицы, — произнесла девушка, нежно улыбнувшись. Передав служанкам выбранные ею экземпляры для тёплых нарядом и накидок, султанша откинула голову на высокую спинку тахты, обнимая сидящую рядом Кёсем. — Совсем скоро у тебя появится ещё один братик, — рассмеялась рыжеволосая госпожа, оставляя поцелуй на виске дочери. Двери отворились, пропуская Эсму-хатун в просторную опочивальню, что в тот же миг склонилась в низком поклоне, опасливо взирая на госпожу. — Эсма, что произошло? — нахмурив брови, произнесла госпожа, уловив страх на лице черноволосой служанки. — Госпожа… Вчера вечером Повелитель принял в своих покоях наложницу… — Что?! Славянская наложница в неверии взглянула на служанку, затем вскочила с тахты, чувствуя, как сердце пылает в гневе. — Нет! Быть такого не может, — закричала девушка, стремительно подходя к побледневшей от страха служанки. — Говори, кто она?! — Я не знаю, госпожа… Услышала разговор Сюмбюля-аги и Нигяр. Говорят, что девушку отправили по приказу хранителя покоев… Хюррем до крови сжала кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не ударить стоящую перед ней русинку. Она изнывала от ярости, меря шагами покои и чиня расправу над умирающей соперницей, в сердцах проклиная Ибрагима. Ещё одну фаворитку возлюбленного она стерпеть не могла, и так ей в течении года приходилось бороться с своенравной черкешенкой, на стороне которой находилась Хафса-султан и большинство наложниц в гареме. Девушка в гневе разбила зеркало, опрокинула стоящие на столике кувшины и раскидала записи. В сердце Хюррем пылал гнев, она поклялась Всевышнему узнать имя новоиспечённой фаворитки и избавиться от неё.

***

Как бы гаремные слуги не старались скрыть от султанши тайную фаворитку, им это сделать не удалось — уже на следующее утро Хюррем знала имя предавшей её наложницы. — Я утоплю тебя в водах Босфоре! — кричала славянская фаворитка некогда близкой подруге, чувствуя горький привкус предательства. Гюльнихаль, испугавшись гнева султанши, поспешила выбежать из покоев. Девушку официально пересилили на этаж фавориток, где она с облегчением выдохнула, наслаждаясь подаренными султаном шёлками и мехами. Хюррем меж временем блуждала по покоям, в своей голове перебирая способы для устранения соперницы. Девушка слабо прикусила губы, отгоняя тошноту и недомогание. Сейчас волнение ей было ни к чему, и лечебные травы совсем не помогали. Ей нужно было достать яд, о котором она слышала лишь из сплетен и страшных историй. Но где такой найти? И стоит ли рисковать? Госпожа направилась к лекарше Эмине-хатун, что верой и правдой служила ей. Именно по рецептам столь талантливой лекарки султанская фаворитка пила цветочные отвары и снадобья из трав, потому не сомневалась в обширности её знаниях. — Госпожа, неужели вы решились на убийство? — испуганно проговорила она, округлив глаза. — Нет, Эмине. Но Гюльнихаль предала меня. Втайне от меня она в течении нескольких ночей посещала покои моего Повелителя. Её возвышение может стоить моим детям жизни. Я хочу сделать так, чтобы впредь она не смогла посещать султанские покои! Эмине покорно кивнула, соглашаясь со словами султанши. Она посоветовала применить ей облюбованный со времён жестоких фавориток Султана Селима яд — сок лютика, кожа от которого покрывалась волдырями и жгучей болью. Хюррем подкупила массажисток в бане, чтобы те нанесли ароматические масла с парой капель сока на кожу Гюльнихаль, когда та подготавливалась в пятый раз за этот месяц посетить султанскую опочивальню. Застёгивая пуговицы на светло-розовом платье, темноволосая девушка ощутила зуд. Кожа её покраснела, с дрожащих губ сорвались частые вздохи. Несчастную славянку немедля отвели в лазарет, опасаясь инфекции. Калфы и евнухи взволнованно перешёптывались, подозревая, что недуг славянки может распространяться и на двоих невольниц гарема. Но лекарша убедила их в том, что наложница заразной не является, предположив о содержании в её гигиенических средствах сока одного из отравленных растений. Дабы избежать конфликтов, евнухи объявили гарему о том, что причиной недуга Гюльнихаль стала аллергия, однако их старания оказались напрасны: среди наложниц мгновенно распространился слух о отравлении новоявленной фаворитки султана, которая в ближайшие месяца не будет способна посещать султанские покои из-за шрамов на коже. Рабыни судачили о Хюррем-султан, в результате чего госпожа стала терять авторитет, который едва ли успела завоевать.

***

— Госпожа, я принесла вишнёвый сироп на отваре, он поможет вам от простуды, — поклонившись, произнесла Дайе-хатун. — Как вы себя чувствуете? — Уже гораздо лучше, — заверила её Валиде-султан, принимая с рук верной служанки медный бокал. — Скажи лучше, как обстоят дела в гареме? — Новая фаворитка султана находится в лазарете. — Вот как. И что же с ней приключилось? — Ей испортили кожу благодаря ароматическим маслам, куда добавили несколько капель яда — сока одного из растений. Лекарша предполагает, это лютик. Виновника так и не нашли. Массажистки уверяют, что непричём. У них самих позже начался лёгкий зуд на коже ладоней. Однако… в гареме многие подозревают Хюррем-султан. Гюльнихаль прежде являлась её служанкой, однако после становления фавориткой была выгнала из услужения… Но госпожа с виду была очень огорчена, узнав о случившемся, и даже послала бедняжке сундук с платками, чтобы те хоть как-то прикрывали её шрамы и волдыри. Валиде-султан усмехнулась, понимая, что своими подарками Хюррем ещё больше унизила бывшую подругу. Госпожа и сама подозревала в содеянном рыжеволосую фаворитку, однако доказательство у неё, кроме сплетен девиц из гарема, не было. К тому же славянская наложница в своём чреве носила дитя, будучи матерью ещё совсем крохотных Мехмеда и Кёсем. Разумеется, внуки госпоже были дороже, нежели пострадавшая фаворитка сына. — Если Хюррем действительно виновата, я готова закрыть на это глаза. Однако это первый и последний раз, когда я проявляю к ней снисхождение. В следующий раз ей придётся понести наказание за свои поступки, — произнесла Валиде-султан, делая глоток ароматного напитка.

***

Хюррем наслаждалась триумфальной победой над соперницей недолго, ведь уже через месяц между ней и Сулейманом вспыхнула ссора. — Сулейман, ты в течении нескольких недель не зовёшь меня к себе даже на разговор. Детей совсем не видишь. Неужели я так наскучила тебе? — произнесла славянская госпожа, когда ей впервые за долгое время удалось остаться с возлюбленным наедине. — Не говори глупостей, Хюррем. Ты ведь понимаешь, подготовка к военному походу требует времени. Уже этим летом османское войско отправляется на Родос, — буднично проговорил Падишах, перебирая документы. Хюррем почувствовала то, как чаша её терпения переполнилось, а сердцем завладел праведный гнев. Беременной фавориткой двигали страсть и гормоны, она не следила за тем, что говорила. Обида разливалось в её душе подобно лаве, сжигая всё на своём пути. — Но на Гюльнихаль у тебя время было! — произнесла Хюррем, обращая на себя удивлённый взгляд Падишаха, в котором плескалось негодование. — Я про это знаю, Сулейман! Мне итак приходиться смиряться с присутствием Махидевран, но ещё одну твою фаворитку я терпеть не смогу. Не смогу! — Что ты такое говоришь! Знай своё место, — нахмурив брови, проговорил Сулейман, с нескрываемым недовольством взирая на фаворитку. — Я знаю, Сулейман. Знаю. Но и ты знай, что мне больно от этого! Я понимаю, что тут такие правила. Но разве это справедливо по отношению к самой преданной и любящей женщине в твоей жизни? Неужели ты этого не видишь, Сулейман? Я отравлена ядом, ядом разлуки. И если я тебе больше не нужна, то я готова покинуть этот дворец! — Хюррем, — предупреждающе проговорил Сулейман. — Я подарила тебе двоих детей, совсем скоро рожу и третьего. Я отдала тебе свою жизнь, приняла твою веру. Но я вынуждена проявлять почтение твоей семье, что не щадит мои чувства! Вынуждена смириться с наложницами из твоего гарема, желающих занять моё место! Разве это справедливо? — Ты забываешься, — произнёс Падишах, от холодного и беспристрастного тона которого девушка в то же мгновение замолкла. — Немедля отправляйся в свои покои. Я не желаю видеть тебя. Хюррем поджала пухлые губы, едва склонив голову. Ей не оставалось ничего, кроме как подчинится.

***

Зима выдалась жаркой: ссоры не угасали. Сулейман не простил её. Он наказывал возлюбленную своим холодом, изредко наведываясь к детям, но не к ней. Хюррем корила себя за чрезмерную несдержанность, пусть и не чувствовала за собой вины. « В чём я провинилась? Неужели в том, что сказала правду? Никто в этом дворце меня не понимает, даже Валиде-султан. Разве ей самой не приходилось бороться за любовь покойного султана Селима? Разве ей не было больно от его измен? » — размышляла султанша вечерами, подолгу всматриваясь в звёздное небо. Возлюбленные повздорили в вторник, а в четверг Сулейман пригласил к себе Махидевран, проводя с ней все последующие вечера. Хюррем сгорала от ревности, заставляя саму себя проводить время за чтением и стихосложением, чтобы хоть как-то отвлечься от круговорота интриг. Девушка возвращалась из библиотеки, облачённая в ярко-оранжевый шёлк, когда ей на пути встретилась Махидевран в сопровождении её верных прислужниц — Гюльшах, Лале, Акгюль, Гюлистан и Ясемин — отличающихся не только безграничной преданностью своей госпоже, но и умением узнавать любые дворцовые сплетни. Хюррем едва заметно сжала кулаки, не сомневаясь, что служанки соперницы уже доложили ей о их с Сулейманом ссоре. — Здравствуй, Хюррем, — с ослепительно яркой улыбкой произнесла Махидевран, облачённая в платье карминово-красного цвета. — Какой же прекрасный день, не правда ли? — Верно, Махидевран. — Тем более сегодня священный четверг, вечер которого я третий раз за этот месяц проведу в покоях Повелителя. Хюррем нахмурила брови, скользнув взглядом по бриллиантовому ожерелью, сверкающему на тонкой шее соперницы — недавний подарок Сулеймана. — В таком случае радуйся, Махидевран, — протянула султанша, натянув на лицо лучезарную улыбку. — Ведь совсем скоро я рожу Сулеймана сына, мы с ним помиримся и он вновь забудет тебя. — Откуда тебе это знать, Хюррем? Или же ты видишь будущее? Так значит, наложницы правы, и ты в самом деле ведьма? — усмехнулась черкешенка, подняв подбородок наверх. — Ошибаешься, Махидевран. Всё ведь очевидно. Разве ты сама этого не понимаешь? Мне не нужно быть ведьмой для того, что бы Сулейман любил меня. Он и так со мной никогда не захочешь расстаться. Тебя же он зовёт, чтобы наказать меня, а не потому, что хочет видеть. Махидевран вздрогнула, чувствуя глубокую уязвимость от слов славянской наложницы, на лице которой красовалась усмешка. Их взгляды, направленные друг на друга, пересеклись, вступая в молчаливое противостояние. Хюррем прошла мимо неё, задевая черкесскую госпожу плечом. « Ничего. Я рожу Сулейману сына. И он простит меня, » — вновь пронеслось в мыслях Хюррем, рука которой непроизвольно коснулась выросшего за минувшую зиму живота.