///

Совсем скоро она умрет. Совершенно точно, вот-вот, чуть-чуть осталось, последние штрихи в этой бесконечно нелепой пьесе, чьей героиней она стала по собственной глупости. Кас это знала. Выдыхала дым сигареты, в морозный воздух, отравляя его своим ядом. Своим, а не никотина. Она не пыталась больше себя спасти. Потому что спасать-то уже некого было.

Моя душа такая чёрная

А нервы будто на избытке

И я вообще такая спорная

Рисую для тебя открытки

И подпишу там в уголочке Вложу парфюм, свяжу носочек Черкну тебе четыре строчки Разочарованно вздохну Знала, что скоро ей предначертанное исполниться, хотя бы потому что уже это проходила. Приближение неизбежного. Так было в последние секунды ее прошлой жизни, когда ее сбила машина, так будет и теперь, она в этом не сомневалась. Что-то должно оставаться неизменным в этих мирах, совершенно разных и одновременно до ужаса близких. Смерть, одна из этого «что-то», уже присвоила ее существо себе и отпустила лишь на небольшое время на коротком поводке, по чей-то прихоти и с коварной ухмылкой, как обещание помнить о своей узнице и ее должке. Похожее описывала и Ригель в своих дневниках. Пустоту и одиночество, заправленные каким-то тухлым гниением, что вырывались из нее, стоило посмотреть Кас в глаза. Паймон умерла — первый признак выцветшей и уже тлеющей души. Рано утром, на рассвете, таком багряным и алом, что дед наверняка точно бы, будь он с Кас рядом, заговорил о приближающейся беде и глухих затяжных ветрах. Призванная обнаружила свою маленькую девочку бледной, замёрзшей, с пустым взглядом в потолок ее фиолетовых глазенок. Она выросла, стала одним ростом с Кас и до удивительного похожей чертами лица. Все догадки подтверждались.

Моя душа такая нежная

Такая сладкая и снежная

Она не ходит на свидания

Всё отложила на потом

Ее из дома вытащил Аякс. Обнял крепко, махнув по щеке горячим дыханием. Прижал к своей груди, наверное думая, что Кас закричит. Кассия не кричала. Только в оцепенении зарывалась в меха его шубы, пытаясь понять, что только что произошло. От чьего тела он только что ее оттащил? Ведь не может же… Так и стояли они, среди сугробов, переливающихся снежинок, тихо падающих наземь, в лучах холодного солнца, потерянные и совершенно несчастные, каждый по-своему. Зато теперь посреди ночи Рифмуя стих про одиночек Не пощадив для тебя строчек Оставшись просто нагишом Это потом Кас вырывалась. Это потом она сжимала его руки, брыкалась, в истерике падала в его объятиях, когда тело Проводника выносили. Это потом жгучие слезы брызгали из глаз, потом все эти крики посреди леса, потом жгучая огненная водка чередовалась с ужасной тошнотой из-за чертового договора с Кэ Цин. Потом. Сейчас ничего не было, даже их самих, только кристально чистый снег, который всегда укрывал под собой всю человеческую грязь. В Снежной бушевала революция. Армия и горожане в один голос кричали такие знакомые с изучения учебников по истории лозунги. Красный флаг и марксистская идея оживали, приобретали какой-то новый окрас мысли. Оставалось совсем чуть-чуть, как бы Консерваторам Фатуи не хотелось, эту машину было не остановить. Пришла пора перевернуть страницу. Похожие мотивы зазвенели в Фонтейне и Натлане. Ли Юэ и Мондштат пока дипломатично молчали, видимо по незримой наводке своих Архонтов. Кассия на это лишь ухмылялась. Венти она точно подмяла под себя, бывший бог свободы стал рабом своей любви к ней, пусть и по виду это отрицал. Да и не сказать, что его настоящие мысли слишком отличались от мысли Кас, уж она-то это точно помнила. Дайте время, Ли Юэ тоже запоет, старый Бог в отставке уже не сможет держать ситуацию под контролем. Народ вкусил такую желанную Барбатосом свободу, и теперь им пришла пора столкнуться с последствиями выбора. Предвестники были в жуткой ссоре, особенно сейчас, в переломный момент для страны. Народные восстания уже начались, минуя земных «декабристов» и столетнее нахревание проблемы, военная экономика набирает обороты, Панталоне едва успевает подписывать договоры. Дотторе в восторге копошится в новых изобретениях, которые стараниями Альги по просьбе Кас набрали новые горизонты, Арлекино удовлетворенно тренирует воспитанников с утроенной силой, чтобы потом они послужили на благо общему делу, Аякс… А Аякс просто следит за бедняжкой Кас. Она давно поняла, что для Предвестников ее привязанность к рыжеволосому дьяволу сродни якорю, что крепко привязывает ее к Снежной, и письма Пучинеллы были лишь вершиной айсберга. От того Аяксу много прощается, что из всех них он единственный способен заставить ее хоть что-то сделать. Парень и сам это понимал, и что более удивительно, принимал полностью, несмотря на свой взбалмошный характер и старые выходки. Он любил ее. Это Кассия могла теперь сказать точно и уверенно. Любил безвозмездно, отчаянно хватаясь за нее как за остров посреди бесконечного океана. Кас нежилась в нем, пропадала, ныряла, тонула, плыла по течению без капли сожаления. Ничего больше не колышило ее, все становилось таким ничтожным, стоило ему коснуться ее. Только был бы жив, только бы был рядом. Она с трибун вещала о будущем величии Снежной, держа его руку в своей незаметно, сжимая от напряжения. Глаза слушателей загорались яростным громогласным ревом надежды, стоило заговорить о судьбе без божественного влияния, неравноправия из-за Глаз Бога и с полной открытостью знаний. Людям, изголодавшим по этому сладкому слову «знание», претила мысль о старом порядке. Чиркнула спичка, свеча загорелась, а значит весь лес скоро будет в огне, не хватает последнего толчка. И Кас этот пожар раздует, как ей и суждено. Альга поселилась настолько плотно, что с потрохами сжирала последние инстинкты самосохранения. Они слились, стали единым целым, прилипли душами друг другу. Фомальгаут даже не скрывала насколько она в восторге от покорности своей подопечной, без стеснения поедала последние остатки сознания, смакуя и весело хохоча что-то про то, что девчонка хорошо послужила ей. Она рядом становилась в минуты тяжёлых переговоров Предвестников, без стеснения всю их совместную гниль вываливая и ставя ультиматумы. Аякса бесила как могла, шептала, что чтобы он не делал, и как бы не пытался защитить, Кас — её. Полностью и безвозвратно. И если он не успокоится, то он вслед за предыдущими Призванными пойдет на плаху, чисто ради ее веселья, ведь в конце концов, он тоже слуга ее Бездны, пусть и бывший. Бывших не бывает. Половицы сзади скрипнули. Кас по походке поняла, кто пришел. Секунда, и ее обняли со спины, за талию, впутываясь в волосы и оставляя на затылке раненный поцелуй. Страждущий, молящий о снисхождении.

Моя душа такая резкая

И чуть изранена толпой

— Ты опять куришь. — не вопрос, утверждение. Голос тихий, сиплый, уставший. Они все уже устали от этой революции, поскорее бы она кончилась. — Зачем ты снова это делаешь? Касси ведёт плечами, всматриваясь в закатное зарево, не отвечая. Они просидели слишком долго в зале переговоров, она давно не видела это прекрасное небо, такое дико голубое, грустное, какое на Земле есть только в одном месте, только в одной стране. Сердце, подыхающее и забитое до смерти, издало какой-то глухой звук, о чем-то забытом. — Тебе так нравится выводить меня, mea parva stella?

Твоя душа такая детская

Да, нравится. И он это знает. Он играет в эту игру так же, как и она. И принимает, потому что в этом вся его милая Касси. Он такую ее выбрал и не ему ее теперь исправлять. — Я имею право на это. После ваших собраний вообще хочется застрелиться, я не понимаю как ты их терпишь на постоянке, — по коже идут мурашки, стоит Аяксу провести губами по коже на уровне седьмого позвонка. Он вдыхает ее запах, примешанный с ядом, сжимая сильнее, и закрывает глаза, прижимаясь к ее позвонку. Если бы не поручни балкона Заполярного дворца, вряд ли она бы удержалась от сладкой дрожи, что тело посылало в ответ. Дьявол, самый настоящий черт. — Касси, имей совесть, на этом заседании мы вообще-то тебя обсуждали и твою судьбу. Нашу судьбу, — нотки становятся хриплые, более глубокие, интимные. И от этого против воли тело прошибает током.

И вдохновленная мечтой

— Как некрасиво обсуждать человека за спиной, пока он пытается не умереть от скуки, — переводит стрелки, пропуская его последнюю фразу мимо ушей. Пожалуйста, Аякс, только не снова. Мы же уже проходили это, мы же… — Кас, хватит. Я же знаю, когда ты уходишь от ответа. Прекрати пожалуйста, не рань меня ещё сильнее, — он разворачивает ее на себя, голубые глаза обжигают своей печалью и переживанием за нее. Кас отводит глаза, не смеет смотреть. Слишком много она задолжала ему, слишком много не отдала, и ещё больше не отдаст. Просто потому что не сможет. Не успеет. — Мы уже говорили, Аякс. Много раз. Я вообще не понимаю, почему ты так отчаянно не хочешь видеть очевидное. Паймон уме… — ее прерывает отчаянный поцелуй в губы, горький, желающий чтобы она заткнулась. Чтобы больше не слышать. Чтобы у них осталось ещё время. Кас отвечает, потому что он ее спасение. Он ее судья, ее палач, ее последняя причина жить, ее последний забитый в гроб гвоздь. Без него она сгорит, сожжёт все, как он сжигает ее прямо сейчас, и подорвет вместе с собой весь мир. Жарко, тошно. Очевидно. Он знает. Знает, и не перестает верить. Боже, будь у него силы, его бы веры хватило на них двоих. Будь бы у него шанс, он бы им непременно воспользовался, пошел бы на любую сделку, она это знала. Потому и тянет волосы назад, зарывается в них, целует скулы, подбородок, оставляет след на шее. Чтобы помнить. Чтобы хотя бы сейчас, пока она дышит, он был ее. — Я люблю тебя. Слышишь, душа моя? Люблю, — он прячет ее от всего мира под своей шубой, ведёт вдоль щеки, пытается насытится, утолить свой голод и ее безумие. — Я не смогу без тебя. Не смогу ни единой секунды, не смогу…

И мы не ходим на свидания

Он прерывается, когда она целует ключицу — смертельное оружие против Одиннадцатого Предвестника Фатуи. Эта власть пьянит, Кас закрывает от наслаждения глаза, стоит пальцами ощутить, как он вздрагивает от этого жеста. Жмурится, наконец осмеливается поднять на него свои бесстыжие глаза. Он смотрит, и у нее сердце издает болезненный стук, от той томной темноты, что плещется в его зрачках. Она знает, чего Аякс так сильно желает. И всегда подавляет в себе, как бы сильно не хотел обратного, потому что был слишком хорошо воспитан, слишком уважал традиции. Слишком правильный, слишком красивый, слишком… Слишком. Не для нее как будто бы. — Давай поженимся? — предложение оглушает, Касси удивлённо хлопает глазами, пытаясь осознать, что он только что сказал. Ее прошибает, когда видит его холодную решимость и ямочки на щеках. Он играет, верно? Они же ещё не закончили… — Ч…чего? — Я хочу взять тебя в жены, — его ладонь гладит по позвоночнику точно по шерсти. Дышать становится на доли легче после повтора предложения, однако оно такое же ошеломительное, как и в первый раз. — Зачем? — Кас только и может, что задавать глупые и такие нелепые вопросы, это же в ее духе, в духе всех Призванных. Они же должны искать ответы, а не давать их, верно? — Потому что люблю, — это обезоруживает ее, она краснеет, и вовсе не от мороза, что ударяет по щекам. — И хочу, чтобы все знали, чья ты женщина. — Что за примитивное мышление, Аякс. Каменный век, ей богу, — нервно озирается, будто пытается сбежать. Потому что отвечать больнее, чем ходить по лезвию ножа, а уж Альга в свое время изрядно эти ножи точила. — Бога нет, сама говорила. Не уходи от ответа, — маневр не удается и в этот раз. Кас мрачнеет, как и Аякс, что делает это вслед за ней. Знает ее ответ не хуже нее. Их окутывает дым забытой в руке сигары, огонь догорает на кончике, но Кас вдыхает эту последнюю жизнь без остатка. И теребит тот самый красный шарф, что Аякс ей подарил повторно при въезде в Снежную. Никотин по венам отравляет и без того болезненный разум, последние сухожилия души рвутся, стоит Аяксу посмотреть на нее так жалостливо в тот момент, когда она вырывается и руками вжимается снова в перила, не обращая внимания на жгучий снег. Снег с пеплом.

Да никогда и не пойдём

— Я не могу. Не могу, Аякс, — она чуть ли не плачет, потому что ей саму себя жалко. До ужаса. Голос ее дрожит, опустевает, становится безжизненным. — Не говори больше мне это. И не предлагай. Ты сам знаешь, почему я это делаю. Я хочу, чтобы у тебя была лучшая жизнь. Без… Без меня. Ты этого достоин. Ты должен забыть меня, отпустить, а я должна умереть, это мой долг, моя ноша, моя судь… — Не смей! — перила сотрясают удар его ладони, снег сыплется с огромной высоты. Отсюда виден весь город как на ладони, а люди кажутся такими маленькими и такими незначительными, и Кас все бы отдала, чтобы сейчас быть как они. Возможно, тогда бы у них был шанс. — Не смей говорить, что мне делать и кому я должен. Я принадлежу лишь тебе, а ты мне, поняла меня?! Он встряхивает ее за плечи, от неожиданности Кас роняет сигару и смотрит, как она катится по крыше купола. Благо хоть крыши из металла, думает на периферии сознания. — Никто. Никто в Тайвате не посмеет забрать тебя у меня. А если посмеет, то расплатится за это своей жалкой жизнью. Если умрешь ты, я сожгу дотла весь этот чертов мир, Касси, — Тарталья рычит, хватает ее, точно тряпичную куклу. Что-то такое прослеживается в нем, от чего у Кас сводит желудок, что-то темное и до омерзения безобразное. Как у нее. Она понимает, что он не шутит. И что после ее смерти этому миру мало не покажется. — Повтори, что я только что сказал, — требует, приказывает, и будь девушка его подчинённым, она бы тут же все выполнила. Но она Призванная, первый испуг проходит, и она заместо этого тихо просит: — Пообещай мне, что выживешь. Аякс молчит. Смотрит на Кас пристально, снова обжигает своим нутром. Так и стоят они, среди тихого снегопада на крыльце, выискивая в друг друге что-то своё. Как тогда, около дома, на рассвете. Она выигрывает. Потому что он слишком сильно ее любит.

Зато не будет расставания

— Обещаю. И прижимает к себе ее настолько сильно, насколько может. Потому что она его смысл, его существо, его мысль, его душа, его сердце. Потому что он ее опора, ее поддержка, ее часть, ее разум.

Она по-прежнему верит только в свою скорую смерть. Он по-прежнему верит в их счастливое будущее. Они оба верят, что однажды снег растает, и Тайват обретёт свободу.

И слёз под проливным дождем

До весны осталось совсем чуть-чуть.