Глава 17. Каждый день твой

      Лиза сидела в ординаторской хирургического отделения, дописывала дневники в истории болезней своих пациентов, обложившись макулатурой по самые уши. Где-то возле раковины тихонько напевало радио – едва уловимо. На удивление, в по обыкновению шумной и забитой под завязку хирургами ординаторской сейчас остались только она и Чиженко Александр Сергеевич – ее начальник и наставник.       Оба зарылись в свои бумажки после тяжелой операции. Лиза писала протокол оперативного вмешательства. Чиженко проверял чужие истории болезней перед сдачей в архив, возмущаясь периодами, как похабно его доктора пишут осмотры или забывают списать препараты крови.       Лиза только улыбалась, она-то все писала исправно – каждый раз как для прокуратуры, не подкопаешься. Этому научилась еще у Зарецкого, пускай с ним и не было никогда того объема операций, как здесь.       Паша, к примеру, получал замечания на регулярной основе, а ведь опыта у него явно было побольше. Как, кстати, и остальные коллеги – бумажную работу не любит никто, особенно после нескольких часов в операционной.              Такие посиделки в конце рабочего дня в опустевшей ординаторской навевали приятную ностальгию о вечерах в амбулатории вместе с Зарецким – всего год назад это было. По Николаю Ивановичу Лиза скучала жутко и всегда была искренне рада его нечастым звонкам. Иногда звонила и сама, а еще писала Зарецким письма, высылала открытки по праздникам, ведь тосковала и по ворчливой Наташе, с которой они странным образом научились понимать друг друга без слов – после случившегося прошлым летом.       – Лиз Алексевна, ты пойдешь завтра со мной на «план»? – не отрываясь от бумаг, поинтересовался Чиженко, разрывая тишину ординаторской. Лиза подняла взгляд на заведующего, буквально выныривая из-за своей стопки историй.       – Это резекция из четыреста пятой? – на что заведующий кивнул, а Лиза была удивлена: – Я думала, Паша пойдет вторым.       – Павел отпросился на два дня за свой счет, семейные обстоятельства. А с тобой мы вроде уже пристрелялись, так что проблем быть не должно. Или у тебя есть другие планы? – вот теперь уже Чиженко отвлекся от своей писанины и взглянул на Лизу. Проницательно так смотрел, не моргая.       Тальникова покачала головой. Для пущей убедительности даже пожала плечами:       – Да какие у меня могут быть планы? Конечно, пойду в операционную, – с улыбкой отозвалась – она всегда радовалась, когда заведующий звал ее в оперблок.       Но Чиженко почему-то настроения не разделял. Снял очки и неспешно принялся протирать стекла краем своей голубой хирургички. Делал так всегда, когда собирался отчитать подчиненных, слова подбирал. А ведь мог же и не подбирать – и такое тоже бывало. Лиза всегда с достоинством принимала его замечания, но сейчас даже не догадывалась, где именно накосячила. Подобралась вся в ожидании.       – Ну не знаю, – Александр Сергеевич пожал плечами как-то пространно. – Мало ли, в семейностроительный уже собираешься.       Как гром среди ясного неба. Лиза от неожиданности даже не нашлась что ответить, словно намеки высосали весь воздух – из помещения и легких. Не могла разобраться, то ли начальник шутит, то ли… Он видел ее с Пчелкиным.       Да все уже видели, тут без сомнений. Они же не особо-то и скрывались.       – Александр Сергеевич, какой семейностроительный, вы что… – тихо так проговорила, почти прошептала, все еще пребывая в каком-то непонятном оцепенении. Неправильном оцепенении. Она могла бы без проблем выслушать про выбор неподходящего шва или излишнюю медлительность, но сейчас... Нужные слова словно ускользали из сознания, оставляя лишь навязчивое желание хоть чем-то занять руки. Отвлечься. Будь здесь лавсановая нить – точно бы начала вязать узлы, это успокаивало.       А Чиженко наконец закончил протирать стекла очков, хотя уже казалось, будто он пытался сообразить в них дыру.       Все занимают руки. Все подбирают слова.       – Ну как «какой»? Вижу, как глазки твои светятся, в облаках витаешь.       Ну нет уж. Если Лиза и витала в облаках, то на работе это точно не сказывалось. И тем более в операционной. Она бы сама себе не позволила переступить порог оперблока, если бы не могла справиться с эмоциями. Над операционным полем, наоборот, голова совсем очищалась от лишних мыслей. Лиза была хорошим врачом – она это знала, и ей не в чем оправдываться.       – Вы просто видели, кто забирал меня с работы вчера, – резонно поправила она. Чиженко на это кивнул, а черты его лица смягчились.       А Лиза уже начинала возвращать себе самообладание. В конце концов, ее личная жизнь совсем не имела никакого отношения к работе, оставалась за пределами оперблока, отделения и больницы в целом. А то, что Витя мог не нравиться начальнику – совсем не страшно. Он вообще никому нравиться не обязан.       – Ты права, видел, – продолжил он. – Я еще со случая с Тюряевым догадывался. Слушай, – вздохнул тихо, – я же Коле обещал за тобой приглядывать. Хреново у меня получилось, не находишь?       Легкая улыбка тронула лицо зава, рассыпая паутину морщин. А Лиза не знала, что отвечать, потому просто сложила руки над столом, прямо на открытой истории болезни. В глаза начальнику заглянуть пыталась через всю ординаторскую.       – Зависит от того, с какой стороны смотреть. Александр Сергеевич, я правда не уверена, что мы должны это обсуждать. Если вы посчитаете, что я плохо выполняю свои обязанности…       – Ой, нет, Лиз Алексевна, тут претензий никаких, – Чиженко добродушно приложил крупную ладонь к груди. Затем – плечи его устало опустились. – В общем, роль опекуна я играю паршиво, да? Так что поучать тебя не буду. Единственное сказать хочу все-таки: Елизавета, ты – врач. Хирург. А он – бандит. Ты ведь это понимаешь?       Понимала ли она по-настоящему?       Лиза продолжала смотреть в глаза начальнику. Мысленно отвечала на вопрос не только ему, но и себе – а ведь она много об этом думала. Знала, каков Витя – он же совсем от нее не скрывался. Видела пистолет у него за поясом, слышала, что он убил человека из его же уст. Не одного, возможно. А сердце все равно к нему тянулось, вопреки голосу разума – вот ведь парадокс.       – Понимаю, – наконец ответила твердо, от чего Чиженко как-то нервно моргнул. Но хлопнул ладонями по столу легко, улыбаясь:       – Тогда на этом разговор и закончим. Завтра буду ждать тебя до пятиминутки, обсудим предстоящий «план». Хочу, чтобы ты пациентку вместе со мной посмотрела.       Лиза согласно качнула головой. Мысленно поблагодарила, что они не стали развивать разговор дальше, что заведующий не начал поучать, советовать и выпытывать – или все вместе. Он мог не одобрять ее отношений – не поощрял в принципе, когда личные дела мешали работе или отвлекали. Но пока Лиза будет оставаться профессионалом, таковым будет и Чиженко. Это честная сделка.       А вот в чем сомнений не было, так это в том, что поучать непременно начнет Наташа, когда зав расскажет последние новости Зарецкому. Придется отключить на время домашний телефон, чтобы все немного остыли. Наташа ведь и в Москву примчать могла.       А еще была Таня, которой Лиза ничего не рассказала ни в одном из телефонных разговоров – хотя очень хотелось. Безумно хотелось, да. Но нужных слов почему-то не нашлось, поэтому Тальникова продолжала молчать, скрепя сердце.       И, конечно же, все равно оставалась моральная дилемма, на которую Лиза согласилась, вступая в отношения с Пчелкиным. До каждой встречи в голове кружились десятки мыслей, а стоило взять его за руку и коснуться губ – все лишнее уходило куда-то на задний план. С ним было так хорошо, так уютно и спокойно, что в собственном решении не было сомнений – и это даже пугало. Но никаких сомнений.       Конечно, Лиза понимала, что он бандит. Достаточно было одного взгляда на Витю, чтобы безошибочно определить род его деятельности – никакой конспирации. Его дорогая машина, цепи, часы, толстые пачки денег, которыми он не стеснялся сверкать, заведения, куда водил Лизу. Его слова про Леху тогда в ЦУМе. Витя не скрывал того, кем был. Выкладывал все страшные карты на стол, позволяя Лизе или делать ход – навстречу, – или пасовать. А она ведь пыталась следовать разуму, очень долго. Убегала от него, игнорировала, просила. И продолжала привыкать.       Догадывалась Лиза и о чем думают люди, глядя на них, рядом и вместе. Здесь, в больнице, и дома – тоже. Весь подъезд уже наверняка судачил про Лизиного ухажера. Но, если честно, после того, как Тальникова договорилась сама с собой, наконец, спустя год, на других ей стало абсолютно все равно. Начинала понимать Таню и ее философию.       Лиза бросила короткий взгляд на часы. Пора уже собираться домой, да и истории дописаны. Последние десять минут Тальникова явно крутила над ними ручку чисто для проформы, погруженная больше в свои мысли. А ведь еще двадцать минут назад доказывала начальнику, что Витя ее от работы никоим образом не отвлекает.       Улыбаясь, она собрала документы в стопку и неспешным шагом отнесла на сестринский пост. Еще раз пересмотрела листы назначений, внесла необходимые правки. Дописала в журнал анализов обследования для своих пациентов и только потом вернулась назад, в ординаторскую, которая к тому времени оказалась совершенно пустой. Чиженко уже отправился к себе в кабинет, за что Лиза была ему безумно благодарна. Ведь иначе ей бы пришлось сидеть на работе – неписаное правило гласило не уходить из отделения домой, пока в ординаторской сидит заведующий. А Чиженко грешил – мог сидеть на работе до поздней ночи.       Теперь смело можно было собираться домой. И мобильный как раз зазвонил, оповещая, что Пчелкин подъехал к больнице. Сердце забилось быстрее. *       Сегодня перетекало в завтра, а затем и в целые недели, и Лиза уже, кажется, не помнила себя без Пчелкина. Вот так просто, словно он всегда рядом был – и так странно. Его руки стали уже знакомыми, голос – узнаваем в телефонной трубке. А губы буквально сводили с ума – они выучены наизусть. И хотя она все еще вздрагивала от каждого прикосновения, но уже тянулась и сама, словно контакт стал физической необходимостью.       Витя забирал Лизу с работы, ожидая на привычном месте у центрального входа. Они вместе ужинали, прогуливались следом беспечно, как школьники после уроков. Шутили – в основном, Витя, а Лиза смеялась в ответ. Спрашивали и отвечали, рассказывали что-то друг другу и просто молчали. Какие-то мелочи – значительные и не очень, вроде разбитых в детстве коленок, любимого блюда или первого в жизни похмелья.       И все это за такой короткий отрезок времени – жизнь полностью перевернулась вверх дном. Уже как-то смутно помнилось, что было до этих дней – словно в другой жизни.       Лиза прекрасно понимала, что пропала. Окончательно поддалась чарам, легкому на подъем очарованию, твердой уверенности в каждом поступке и незыблемому ощущению полноты жизни. Все у Вити было просто, без проблем и решалось щелчком пальцев или нажатием пары кнопок на мобильном.       Лиза смотрела на него, прикасалась, а в реальность происходящего до сих пор слабо верилось. Может сон? Или черно-белое кино?              И даже если у них ничего не получится, Тальникова все равно будет радоваться, что смогла испытать нечто подобное, на что, по ее мнению, она совершенно не была способна. Что ее рациональность сможет вытеснить странное чувство легкости, разливающееся внутри от одной только Витиной улыбки. Что она научится ощущать невероятный трепет и радостное предвкушение от предстоящих встреч. До Вити подобное у Лизы вызывала только операционная и скальпель в руках.       Вот как бывает. В жизни появляется человек и всего за какую-то неделю учит жить абсолютно по-новому.       Лиза научилась пользоваться мобильным – не без труда, конечно, но имела пластичный ум и все-таки приспособилась к новому аппарату. Хотя все еще считала его жутко громоздким и неудобным. Таню ждала с отпуска, чтобы поделиться с ней своим трепетом, разделить радость. И одновременно молчать хотела, чтобы сохранить их с Витей втайне подольше. Чтобы были только они вдвоем, ведь очень хрупким казалось это хрустальное счастье, построенное за столь короткий период и стоившее стольких битв со своим «я». Разбиться могло в один миг – никаких иллюзий.       А Пчелкин все равно оставался рядом совсем ненавязчиво. Галантничал, подстебывал иногда, но так уже, без былого желания ущипнуть. Лиза все смотрела на него и привыкала, вопреки тому, что когда-то запретила себе Пчелкина как привычку в принципе. Остатками здравомыслия не позволяла строить планы на будущее. Оставалось только жить в моменте – это не свойственно ей, так не свойственно.       Они пили кофе. Плохой – у Лизы в квартире, а на следующий день Витя покупал дорогие зерна. Словно намекал, что появляться у нее будет часто и плохой кофе пить не намерен.       В машине его стало совсем привычно. Лиза уже как-то обыденно садилась на переднее пассажирское, разрешая Пчелкину везти себя куда-то по его желанию. Можно было прятаться за тонированными стеклами и целоваться вдали от осуждающих взглядов прохожих.       Рестораны и клубы все еще были чужды, но заканчивались прогулками и разговорами – некий компромисс для обоих. А еще взглядами куда-то в самую душу и искренними улыбками. Уютным теплом – неожиданно для самой Лизы. Да и Вити, наверное, тоже.       Вот и сейчас Пчелкин вел машину в сторону своей квартиры, чтобы забросить какие-то безумно важные документы в сейф и поехать снова в новое место, от размаха которого у Лизы натурально будет кружиться голова. К которому ей снова придется привыкать.       Витя жил в хорошем районе, явно благополучнее и спокойнее, чем у Тальниковой. Под подъездом новостройки не заприметишь привычных бабуличек, за глаза называвших всех проститутками и наркоманами. Не найдешь и вечно пьющих соседей на детской площадке рядом. Чистый и опрятный подъезд, лифт без корявых надписей и посланий разной степени цензуры. Даже кнопки не сожжены и не заклеены жевательными резинками – вот роскошь.       И сама квартира Виктора оказалась просторной, трехкомнатной – даже больше, чем та, что арендовали Холмогоровы на двоих. Обставлена новой и, наверное, безумно дорогой мебелью. Вот только выглядела как-то пусто. Будто здесь вовсе никто не жил. Либо Витя дома бывал нечасто, либо его не слишком заботил уют в квартире.       Пропустив Лизу вперед, Витя, не снимая обуви, скрылся где-то в недрах одной из комнат вместе со своей чрезвычайно важной папкой с документами. Даже уточнять, что там, бессмысленно.       – Ты не стой, проходи, – бросил из-за двери небрежно. А Лиза свою обувь все-таки сняла – не привыкла обутой да по чистому паркету, что отдавал в стопы приятной прохладой.       Прошла дальше по коридору и заглянула в одну из открытых дверей. Там – просторная гостиная с большим диваном, намного больше и шире ее собственного. Рядом – столик с бумагами, а напротив – стенка во всю длину комнаты с новеньким телевизором. А в серванте – пустота. Ни фотографий, ни книг, ни красивой посуды. Похоже, покупалось все это дорогое безумие из натурального дерева явно не из соображений практичности, а чтобы блеснуть роскошью.       Тальникова, конечно, могла подождать Витю в машине, как делала это, когда мужчина забегал в офис. Но сейчас почему-то захотелось увидеть, как живет человек, который каким-то волшебным образом сумел забраться ей под кожу. Так странно было находиться в его квартире. Словно и она ему под кожу забиралась, какие-то потаенные секреты узнать пыталась.       Осматривалась вокруг, подмечая интересные для себя детали. Подошла поближе к журнальному столику, улыбаясь хаосу, что создал на нем Пчелкин – хоть какое-то подобие жизни в полупустой комнате.       И застыла вмиг.       Из-под кипы бумаг на Лизу зловеще глядело дуло пистолета. И само оружие смотрелось вполне настоящим, почти сверкало натертым до блеска металлом. Обыденно так валялось на столике – словно там ему и место, – а у Лизы будто бы ноги подкосились. А ведь еще один пистолет Витя всегда носил за поясом – его тоже сложно было не замечать, хотя Тальникова и пыталась.       Ладони почему-то пропитались влагой – так реальность раз за разом врывалась в их с Виктором отношения, напоминая о том, кто есть кто.       Бандит.       А Лиза так и продолжала смотреть на оружие, не в силах ни отвернуться, ни уйти. Словно курок был уже взведен, и стоит только сделать шаг в сторону – прозвучит оглушительный выстрел. Ей угрожали пистолетом год назад. Она почти прощалась с жизнью тогда.       – Лизка, ты где потерялась? – Витя вынырнул из-за спины бодрым шагом. Улыбался привычной ему полуулыбкой, что почти сразу исчезла, стоило ему проследить за взглядом девушки.       Поравнялся с Тальниковой, перетягивая внимание на себя. Выглядел напряженным.       – Бля. Я спрячу, – немного резко произнес, потянувшись к оружию.       А Лиза остановила, легко прикоснувшись к предплечью. Не позволила взять пистолет в руки.       – Не нужно, – переступая через себя, все-таки проговорила.       Их взгляды снова встретились. Витя, кажется, совсем не понимал, что происходит. И, наверное, допускал шальную мысль, что Тальникова сейчас снова убежит – у нее же страх прямо на лице отражался. И Лиза действительно боялась, до дрожи в ногах, до срыва ритма сердца, но головой прекрасно понимала, что не в силах повлиять на уклад жизни Пчелкина. Он был тем, кем был. И отрицать это – даже пытаться, – просто смешно.       Два пистолета – не один. И руки в крови.       – Я все-таки уберу, – решительно произнес Пчелкин и, подхватив оружие совершенно обыденно, словно то было невесомым, спрятал его где-то в глубине стенки в одном из шкафчиков. Все-таки доля практичности в меблировке просматривается.       Спрятал, но Лиза-то знала, что пистолет все еще там. И что, скорее всего, в доме еще есть оружие, помимо того, что постоянно было припрятано за поясом, словно продолжение самого Пчелкина.       Странный ком образовался где-то в районе гортани. Узел, который хотелось развязать вопреки здравому смыслу. Потому что, несмотря на страх, на жуткий вид черного металла, Лиза почему-то знала... Нет, она была уверена, что Витя ее не обидит.       – Тебе не нужно ничего прятать от меня, – проговорила Лиза, честно глядя прямо Вите в глаза. Она знала, на что шла, принимая эти отношения. И уж явно не собиралась падать в обморок от вида пистолета. Не собиралась же?       Если она хотела быть рядом с этим мужчиной – а она хотела, – то придется привыкнуть к тому, что являлось неотъемлемой его частью. Принять или уходить. А уйти уже не сможет, даже если захочет.       – Ничего? – Витя делает несколько шагов ближе. Переспрашивает зачем-то, не разрывая зрительного контакта, а у Лизы по-прежнему стоит ком в горле. Она должна это сказать. Для него. И для себя тоже. Озвучить тот факт, что она принимает его – таким, каков он есть.       – Я не хочу знать того, что мне не нужно знать, понимаешь? Но не прячь себя от меня, – она как-то небрежно махнула в сторону шкафа слегка дрожащей рукой. Искала в ответ понимания. Потому что сказать хотелось много, а получалось... То, что получалось.       Но он улыбнулся. И кивнул. Понял.       Костяшками пальцев правой руки нежно очертил ее щеку. Легкое прикосновение – оно ощущалось в каждой клеточке кожи. Словно он касался не только щеки, а и всего тела сразу. До самого мозга костей пронизывал собою в звенящей тишине.       Склонил голову и осторожно коснулся губ Лизы, увлекая в поцелуй. Не первый, но не менее волнующий. Может быть, даже более.       У них все еще лучше всего получалось разговаривать поцелуями.       Сначала нежно, а потом – уже настойчивее. И Лиза отвечала, прижимаясь всем телом к крепкой мужской груди. Несмотря на пистолет где-то за его поясом, на другое оружие, спрятанное где-то за их спинами – с Витей почему-то ощущалось безопаснее всего.       Руки его опустились ниже, к талии, и задержались там на секунду, будто спрашивали разрешения. И Лиза прильнула крепче, позволяя продолжать. Ее собственные руки дрожали, но уже не от страха, когда она первая потянулась к пуговицам на мужской рубашке – хотелось ощущать его еще ближе. Где-то под ребрами в глубине миокарда.       Витя оторвался от поцелуя на короткое мгновение, коснулся ее лба своим лбом в попытке выровнять дыхание. В его глазах стояла уже знакомая пелена. И Лиза могла бы его остановить, могла, это определенно было ей по силам. А он бы остановился – хватит одного слова. А может, и слов не нужно. Но вместо этого она снова поцеловала уже слегка опухшие от нежности губы.       – Сомнений нет, – прошептала где-то между касаниями и поцелуями.       Виктор снова заглянул в карие глаза, там – абсолютная решимость, он видит, они оба знают. Легко подхватил под ягодицы и, не разрывая поцелуя, понес прочь, в спальню. Поставил на пол у кровати. Позволял передумать в последний момент. Выжидал.       Лиза даже не подозревала, что обычно решительный Пчелкин будет давать ей столько возможностей не делать то, чего так давно желало тело. И сердце – тоже.       Они целовались, продолжали изучать друг друга, распаляя и без того жаркий воздух вокруг. Касались губ, щек, шеи, обоюдно, попеременно и одновременно. Руки узнавали каждый сантиметр кожи, спускаясь ниже и обретая уверенность. Рубашка оказалась на полу, а платье – где-то на ближайшем комоде. От внезапной прохлады разгоряченную кожу замурашило, а руки задрожали – снова. И снова не от страха или неуверенности – нет. С Витей, в его руках, тепло, надежно и как-то совсем… Правильно.       Лиза уже и забыла, каково это – желать кого-то настолько сильно. Вообще – желать. Ее опыт совсем не велик и не разнообразен, она позволила – ей нужно и хочется, – вести себя в этом танце тел. И Витя с готовностью перехватил инициативу – как всегда.       Целовал, выцеловывал, рисуя витиеватые дорожки из коротких прикосновений – от уха и вниз, вдоль шеи. Очерчивал губами впадину под ключицей. От груди и дальше, к пупку, заставляя трепетать и плавиться от раскаленных рук и близости кожи.       Ладони Лизы хаотично метались по его крепким предплечьям, по бокам, по спине. Возвращались к шее в порыве, к чуть жестковатым волосам на затылке – когда он поднимался обратно к лицу. Встречалась взглядом с его голубыми глазами, в глубине которых отражалось ее же желание.       Щелкнула пряжка ремня, на полу – брюки, следом – бюстгальтер. Раскрывая тело, когда душа уже давно оголена.       Словно во сне, Лиза лежала на мягких белых простынях и под родным человеком. Он жался ближе, словно боясь упустить, но не давил своим весом, удерживал баланс. Не спешил, позволяя привыкнуть. И целовал, целовал, целовал…. Унося куда-то за пределы стратосферы.       И дороги назад точно не было. А оставалось только желание, наваждение и нежность на грани утери рассудка. Он гладил ее рассыпчатые волосы, касался под мочкой уха, срывал с губ тихие вздохи, эхом отбивающиеся от стен.       Вместе.       Ее ноги вокруг его бедер, его руки вскользь по ее нежным изгибам до самого низа. До взлетов и падений. Пока два сердца не слились в унисон под ускоряющийся темп и сбитое дыхание. До фиолетовых синяков на тонкой коже и красноватых царапин на крепкой спине.       Вместе.       До дрожи в коленях от выверенных прикосновений в самых нужных местах – тело отзывалось на каждое. Он знал, что делал. И наслаждался этим. Только для него.       Вместе.       От ощущений совсем стираются границы реальности, а тела разрывает от мириадов мелких разрядов – они отбиваются в каждом нерве. До предела.       Она – первая, он – следом, ускоряется, еще ощущая ее дрожь. И снова целует, целует, целует…. До напряжения, до бессознательного шепота, до выбившейся под кожей быстрой венки – до искр, они летят беспорядочно, почти осязаемо. До грани – за гранью.       Вместе.       А затем – ураган стихает, понемногу и нехотя, оставляя после себя короткий поцелуй на щеке. Витя перекатывается на бок, увлекая за собой в объятия. Такие привычные, словно там всегда и было ее место – в его руках. Не сопротивляясь, Лиза удобно укладывает голову на плече Вити. А внутри плещется безграничное счастье, до глупой улыбки, которую она изо всех сил пытается сдержать. А потом бросает это дело – нечего сдерживать свой свет.       Пчелкин ведь не сдерживается – тянет губы хитро, довольно, но все-таки нежно. Едва касается виска, уже совсем сонно. Его дыхание постепенно выравнивается, но все так же горячо, когда он целует Лизу снова, прежде чем провалиться в сон.       Случилось.       По ощущениям – лучшее, что могло случиться в целой жизни. Чудеснее ощущения твердости скальпеля в руках. Волшебнее лигированной артерии, что активно кровила. Прекраснее самого аккуратного внутрикожного шва, оставляющего только маленький след на коже.       И волна вселенской усталости потихоньку завладевает каждой мышцей – хочется спать. Совсем без разницы, что вечер только начинался. Лиза стихает совсем следом за Витей, удобнее умостившись в его объятиях. Прижимаясь своим обнаженным телом к его, такому же обнаженному и теплому. А об остальном думать будет потом. Или не будет. *       Лиза проснулась первой. Совсем не знала, сколько проспала и который час, но за окном уже стемнело. А ведь они так и не доехали до ресторана, чтобы поужинать. И не доедут уже, наверное.       Улыбаясь собственным мыслям, Лиза повернулась на бок, чтобы иметь возможность получше разглядеть спящего Витю. Его красивое лицо, длинные ресницы, пухлые губы, вкус которых вырезан уже где-то на подкорке. Мерно вздымающуюся грудь, спокойный ритм сердца. В то время как ее собственное уже начало ускоряться.       Витя, словно почувствовав на себе изучающий взгляд, потянулся и прижал Тальникову к груди крепче, медленно открыл глаза. Улыбнулся лениво. Поцеловал в макушку, втянув воздух глубоко – запах ее волос.       – Доброе утро что ли? - пробормотал, уткнувшись носом в спутанные локоны.       – Уже ночь на улице так-то, – съехидничала Лиза, подхватывая улыбку.       – Ну, тогда доброй ночи.       А затем взгляд становится серьезным – Витя на мгновение слегка отстраняется и всматривается в ее глаза, отбрасывая собственную сонную пелену.       – Ты чего так смотришь? Подозрительно.       Лиза попыталась пожать плечами, насколько это вообще возможно, находясь в объятиях. Смущенно опускает глаза обратно куда-то в район Витиной груди. На лице, наверное, загорается предательский румянец.       – Размышляю.       – Не-не, ты мне это прекращай. Никуда уже не убежишь от меня, Тальникова, – и лишь крепче прижимает к себе, подтягивает одеяло повыше – поуютнее. По-хозяйски забрасывает ногу на бедро Лизе, вызывая тихий хохот в ответ.       – Я и не собиралась убегать от тебя, – но после короткой паузы все же добавляет: – Мне бы домой попасть сегодня, время позднее, а завтра на работу.       Словно проверяя ее слова на правдивость, Витя приподнимает голову и задумчиво глядит в темноту ночи. Затем сверяется с циферблатом часов на запястье. Лиза смотрит вместе с ним – почти полночь.       – Оставайся, – наконец, предлагает Витя. – Утром заброшу тебя в больничку, все равно по пути.       – Тебе всегда со мной по пути? – внезапно вырвалось у Лизы – давненько она об этом думала, – но Пчелкин лишь лукаво ухмыляется. Проводит ладонью по предплечью, пробуждая погасший огонь вновь. Одним прикосновением. Всего одним.       – Угу. Каждый. День. Твой, – буквально выдыхает на ухо с расстановкой каждое слово. А ладонь уже исследует кожу вокруг пупка, вызывая улыбку от едва ощутимой щекотки.       И сердце снова пропускает удар. Три слова – с надеждой на будущее, которое Лиза себе запрещала. Но об этом она подумает потом, потому что рука Вити уже опускалась ниже – возмутительно далеко.       – Останешься? – повторяет Пчелкин вкрадчиво, ведя носом где-то у яремной вены на шее. Следом – под ключицей. Снова целует разгоряченную кожу, намеренно огибая губы Лизы, что сами собой уже приоткрылись – живут своей жизнью.       Ведь она совсем, ну никак, не сможет сегодня уехать домой.