Интермедия. Танец с драконом.

Где-то на середине пути от танцкласса, кода впереди показалась спина Сестры, а чуть дальше – ухмыляющийся ксенос, Бобу следовало подумать. Что-то вроде «какого хрена я делаю». Ксенос поравнялся с Сестрой, нюхнул, облизнулся и проворковал: – И что же думает об этом твой папочка? Он разве одобряет твои танцы, мон-кай? Хочешь, я помогу тебе покаяться перед ним? Сестра сделала всё правильно – просто прошла мимо. Если бы он протянул лапу, она бы его пришибла. Но он помогал ей соблюдать запрет лорда-капитана, не давал повода. – У нас много общего, – бросил ей вслед урод. – Кузьма сохранил нам жизнь. А ведь ты для него даже опаснее, чем я. Это было интересно, но – потом. Сейчас: Сестра не обернулась и скрылась за поворотом, Боб разминулся с ксеносом, посчитал до пяти и от души впечатал ботинок в тощую вихляющуюся задницу. Рассчитывать, что тварь потеряет равновесие, не стоило. Давать время на осознание случившегося – тоже. Рефлексы у них в разы быстрее человечиьх, а этот – особо породистый. Скоба, ступенька, люк, тесный технический коридорчик и – ходу. Два поворота, скользнуть по трапу вниз. Можно не оборачиваться – куда он денется. Рванёт следом. Лишь бы не догнал, сучара. Боба спасало то, что они с друкхари бежали по очень разным кораблям. Ксенос продирался через непонятные проходы мерзкой жестянки, жалкой выдумки бестолковых мон-кай. Через враждебную конструкцию, предназначенную для немыслимого: полётов через варп. А Боб был практически у себя дома, и всё здесь имело свой смысл, место и назначение. В том числе и то, чем давно не пользовались, то, что только мешало и то, о назначении чего уже никто не помнил. Уж так устроен пустотный корабль, что на нём обязано быть ненужное. Бессмысленное и нецелесообразное. Вот как этот штырь из стены... и этот кусок трубы запаянного водопровода... и эта дырка в полу... Каждый раз за спиной слышалось шипение ксеноса, при всей своей вёрткости не ожидавшего пакости именно в этом месте. Всё собрал? Отлично. Недалеко осталось. Смысл узкого лаза, что показал ему Чижик, был давно утрачен. Пользоваться им могли только такие, как Чижик, "трубочисты" - мелкие пустотники из клана обслуги воздуховодов. Боб в тот лаз входил едва-едва, ксенос, с него размером, тоже. Но протиснуться было можно.       Фора была маловата, в узком лазе вёрткая тварь имела преимущество. Когти шкрябнули возле ноги. Боб извернулся и лягнул как следует, не глядя. Хрустнуло, чавкнуло, зашипело. Хорошие ботинки. Подавляя желание добавить, Боб пополз дальше, прислушиваясь к скрежету за спиной. Накатила жуть, что застрянет. Мало ли, что проверял... Не застрял, продрался до отнорка, ведущего в старую каптёрочку. В маленьком помещении чего только не хранили в разное время. В том числе, мебель: входной люк был широкий, чтоб проходил шкаф. Сейчас в каптёрочке было пусто, не считая пары тюков занавесок, старой чугунной ванной, помнившей задницы древних Валанциусов и обитого бархатом гроба. На гроб он и приземлился как раз, выдернув себя последним усилием из узенькой щели. Распахнул входной люк, заорал «дяденька, помогите!» и нырнул под чугунную ванную, к собственному изумлению успев отоварить ксеноса ботинком в брюхо. Космические десантники, Ангелы Императора, существа не только крупные, но и поразительно быстрые. И если такой Ангел совершенно случайно прогуливался мимо каптёрочки и чутким ангельским ухом уловил крик о помощи, то на месте он окажется моментально. Если в проём проходил шкаф, то пройдёт и космодесантник. А вот ксеносу, при равной с ним скорости, места для манёвра останется очень мало.     Когда Боб выбрался из-под ванной, Ангел Императора сидел на полу, надёжно фиксируя в объятиях вертлявого друкхари. В сочетании с хищным и мечтательным выражением на лице Ангела, выглядели эти объятия жутковато и непристойно. – Я был в ярости, – сообщил господин Ульфар, нежно поглаживая большим пальцем кадык на тощей ксеносской шее, – я не владел собой. Безумие охватило меня, маленький капрал. Кровь прародителя Волка вскипела во мне, и я не смог остановиться. – Я помню, господин, – кивнул Боб. – Так оно всё и было.  То есть: так мы и договаривались. Задним числом Боб понимал, как рисковал, ставя на нелюбовь Ангела к ксеносам и хорошее отношение к Сестре. Холодным комком в животе лежало теперь всё, что могло пойти не так. Дрожали на отходняке коленки. Можно было уходить. Совершенно не обязательно наблюдать, как Ангел Императора господин Ульфар отрывает нелюдю голову. Тем более, что он её, кажется, собирался не отрывать, а медленно отжёвывать. С песнями и назиданиями. Боба этот процесс интересовал мало, он и без того опасался, что снова увидит во сне коморрские картинки. Уйти ему не дали. Как и Ангелу отобедать. – Император защищает, – дознаватель инквизиции как-то ловко занял собой весь проём люка, в который только что свободно прошёл Ангел. Морда у него была как всегда: сама приветливость. Такая, чтобы ты сам себя поймал, сам себя сдал инквизиции, а инквизиция только устало вздохнула и покачала головой сокрушённо. Удрать было невозможно. – Что тебе надо, пёс? – оскалился Ульфар, не отпуская добычу. – Вы хотите нарушить приказ своего эттфатера, господин? Боб вжался в стенку, надеясь, что пока эти двое делят друкхари, им будет не до мелкого капрала. Инквизитор шагнул ближе, Ангел зарычал. Ксенос в его лапах затрепыхался и хихикнул. Он готов был что-то сказать, но инквизитор протянул руку до отвращения знакомым жестом. Ксенос захрипел. Ангел зарычал громче: его не устраивало, если тварь, которую он поймал, придушит кто-то другой. Особенно – поганый инквизитор. – Насколько я понимаю, – своим характерно противным тоном сообщил дознаватель, – наша задача состоит в том, чтобы данная особь не докучала своим вниманием одной персоне. Оторвав ему голову, господин, вы решите задачу, но, повторяю, пойдёте против приказа эттфатера. Дурное дело, господин и дурной пример для молодых людей. – Я оторву ему ноги, – Ангел уже не рычал, только раздувал ноздри и бычился. – Хочешь – поделюсь? Одну ты, одну я? – Вы невероятно щедры, господин, – дознаватель слегка поклонился. Этот хмырь, когда надо, кланялся так, что любой из парнишек сенешаля рядом с ним показался бы неуклюжим кочегаром. – Но это не решение задачи, – продолжил дознаватель, изучая ксеноса. – Оно будет ползать. – Хммм... – Ангел не озвучил мысль членораздельно, но понятна она была всем, включая вынужденно затихшего друкхари. – Да, – кивнул дознаватель, приближаясь, – кастрация напрашивается. Но, заметьте, он всё ещё сможет докучать. Тварь изобретательна. Должен заметить, для его вида половые органы имеют куда меньше значения, чем для нас. В некотором фигуральном смысле, – дознаватель достал из кармана какой-то небольшой приборчик, – они сами представляют из себя сплошной половой орган. Хронически возбуждённый. – М? – Ангел оценил метафору и заинтересовался: нет ли у пса инквизиции толковых идей. – Если позволите, господин, – дознаватель щёлкнул крышкой приборчика, – я предложил бы ментальное воздействие. Представьте себе, у этих существ есть что-то вроде сознания. Мой опыт подсказывает, что те, кто практикует гипноз, неизбежно сами гипнабельны... Давайте проверим? – Ты хочешь выкрутить ему мозги? – прищурился Ангел. – Что-то вроде. Что-то вроде... Мозгов... Или что у них есть ещё там... Голос дознавателя стал неразборчив и одновременно ритмичен. Приборчик равномерно защёлкал и над ним замелькал неприятно пульсирующий огонёк. Глаза друкхари, к морде которого поднесли эту штуку, остекленели. Боб уже решил, что самое время линять, но его окликнули: – Капрал! Раз уж вы здесь, будете ассистировать. В разные нехорошие дела втягивали Роберта Хоупа, но тут он прямо печёнкой чувствовал, что дельце будет самым противным в жизни. Деться между тем было решительно некуда. Огонёк метался над приборчиком, а вокруг него сложилась и засветилась перед глазами друкхари маленькая фигурка Сестры Ардженты. Ангел недовольно заворчал, но продолжал контролировать ксеноса и не прерывал дознавателя. – Вы знаете песню про барашка, Хоуп? – бросил инквизитор, не оборачиваясь. Боб вздрогнул. Вот гад... Вот как мог догадаться? Самые скверные воспоминания детства... Голос у Боба с тех пор переломался и мальчиком из церковного хора он быть перестал. Но иногда бывал запевалой на марше: чем выше голос, тем дальше летит и легче перекрывает топот. А он мог брать очень высоко. Забиваешь на пыль в носоглотке, орёшь дурниной что позабористее, куплетов так на шестьдесят, чтоб мало не показалось, забираешься на самую верхнюю ноту, вворачиваешь её в самое небо, потом весь строй дружно бухает припев и как-то даже идти легче... Но вот же сука информированная... – Я знаю получше, – буркнул Боб, догадываясь по ухмылке Ангела, что именно хочет провернуть этот осведомлённый изувер. И по команде завёл самым сладким голоском песенку про то, как деточки в парке на качельках качаются. Про небо, ветер и всякую весеннюю капель. Как всё у них впереди. И не скоро ещё служба в гвардии. Мотивчик был сильно сложнее, чем у песенки про барашка, но должен быть хоть какой-то интерес в пении всякой херни. Хотя бы спортивный. Боб даже перестал паясничать и увлёкся. Он до конца не был уверен, что возьмёт верхнюю ноту в припеве, но просто из принципа – взял. И совершенно ему было плевать, что подумает о нём Ангел Императора. Пусть сам так попробует. – Переверните его,  – услышал он хриплое гавканье инквизитора.  Ангел повернул обмякшего друкхари, чтоб тот не захлебнулся рвотой, и уставился на Боба со сложным выражением на физиономии. Инквизитор щёлкнул крышкой приборчика, констатировал: – Разница культур. Недеюсь, необструганное бельканто капрала в сочетании с эффектом от моей псайканы, отвадят особь от объекта, с которым теперь прочно для него связаны. Если вдруг не сработает, придумаем что-то ещё... Мы ведь изобретательные мон-кай. Вы обратили внимание, джентльмены? Он жрал на завтрак овсянку. Тварь явно очеловечивается. Это плохо. Кстати, Хоуп... Ладно, это потом. Благодарю за содействие. Кивнул и ушёл, насвистывая. – Хорошая песня, – сказал Ангел Императора, – спиши мне слова. Боб только хмыкнул и подумал, что больше, пожалуй, никогда в своей жизни не будет петь. Ни эту песню, ни какую-то другую. – Ты хорошо поёшь, – продолжал Ангел Императора, – хорошо танцуешь и хорошо дерёшься. Ты будешь достойным мужем, маленький капрал. И поволок бесчувственного друкхари за ногу в сторону ближайшего гальюна.